Бессмертный ларионов



страница2/43
Дата30.06.2014
Размер6.03 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43
Глава 3
Он купил её на невольничьем рынке, жирный грек, в полдень, раскалённый добела, за тридцать драхм, пс-с, дороговато, но не дороже денег. Он был доволен, и масленый пот, сок выжатых желаний, стекал по его лицу, западая в углы выпяченных губ.

Сразу за дощатым помостом, куда одну за другой выводили рабынь, заставляя их сбрасывать лохмотья и ходить по кругу, начинался городской базар. Наперебой кричали торговцы живностью, стреноженный товар шарахался, блеял и визжал. Сладко, до тошноты пахло козьим молоком и пресным овечьим сыром. Зелёные ядовитые мухи роем вились над разделанными тушами, свисавшими с побуревших от крови столбов.

Охотнее всего раскупали хребтовое мясо для жарки на вертелах - приближались празднества в честь Деметры и Персефоны. Чуть поодаль, в наспех сооружённом загоне, ревели чёрные быки, предназначенные для закланья. Время гекатомб прошло, жертвой в сто голов могли похвастаться лишь очень богатые люди, но приверженцы старых традиций, в основном из зажиточных землевладельцев (им было за что благодарить богинь плодородия) считали своим долгом раскошелиться хотя бы на одного быка. Они и толпились вокруг загородки, прицениваясь и степенно переговариваясь.

Громко забили городские колокола, возвещая, что на рынок прибыла вторая партия свежей рыбы. Скорее всего, тунец или осётр, чересчур усердно били, из-за скумбрии не стали бы поднимать столько шума.

Спёкшийся воздух гудел от зноя и давки, нечем было дышать. Продавца восточных сладостей отливали водой в тени оливы, сомлел бедняга на солнце, такой молодой, а хлипкий. Нет, он ещё хоть куда, в старых мехах вино не киснет, если шкура выдублена на славу. Он похлопал себя по брюху. Мокрый шёлк лип к пальцам, нестерпимо жали перстни. Он редко их надевал, только когда выходил на люди. Пусть видят, что преуспевает, киприоты помешаны на легендах.

Э-э, да за эти деньги он мог бы выторговать до двадцати овец и жить в своё удовольствие, не таскаясь по зимней слякоти на пристань, а расплачиваясь с меднолобыми нумидийцами, привозившими кость из Африки, не трястись над каждым оболом. Беспокойства и угрызения, вот что он приобрёл за тридцать драхм. Девчонка худущая, длиннорукая, а без тряпья и вовсе не женщина: грудки как неспелые гранаты, тугой живот и жеребячьи ноги. Профиль, правда, чистый и рот презрительно сжат. Может, краденая царевна? Фр-р... Но что-то в ней, рыжей, полусонной, было, какое-то смутное обещание, встречный порыв.

Сказали, что персиянка, вряд ли. У тех глаза круглые и горячечные, а у этой скошены к вискам и отсвечивают, как финифть. И ноздри слишком тонки и ступни лёгкие, словно вылепленные из алебастра. Его не проведёшь, он чувствует линию. Не вчера родился на свет и не сегодня прославился - резчик известный на всю Грецию, от Фасиса до Геракловых Столпов. И в ремёслах поднаторел. Фигурки из красного дерева и ложки с ручками из слоновой кости идут нарасхват, да и мрамор ему послушен, не то что гипс и горшечная глина.


Распорядитель торгов, густо заросший смоляной курчавой бородой, подвёл к нему рабыню, взял кошель и, взвесив его на ладони, спрятал за пазуху. Угодливо поклонился, а взглядом, как ножом, полоснул. Мол, доверяю, но вижу - немногого стоишь.

Все сделки в убыток тому, кто честно расплачивается, подумал он и повернулся к рабыне.

- Говоришь по-гречески?

Кивнула. То ли схитрила, то ли не удостоила ответом.

- Сколько тебе лет?

Пожала плечами. А если немая? Тем лучше, не будет болтать.

Он двинулся сквозь толпу, взмахом руки отвечая на приветствия. Перед ним почтительно расступались, давая дорогу, с любопытством разглядывали девчонку. Она шла следом, звенел колокольчик, продетый ей в ухо. Ну и ловкачи фригийцы-перекупщики.

Рябая Евпраксия, нянька его и служанка, и вечный укор, дремала на пороге, притворялась, что дожидается хозяина. Так он и поверил, грела свои старые кости. Обленилась, разъехалась вширь, щёки висят, как у жабы. А когда-то ловкой была, весёлой. А какие хорошие сказки рассказывала, сколько их знала. Да, отжила своё, отработала. Одну её и любил, хоть и гнал от себя, вечно путалась под ногами.

- Не жидковата? - кисло спросила, а сама расплылась от удовольствия - наконец хоть что-то сделал с умом. - Как будем звать?

- Сначала вымой и накорми. Расспроси, из каких мест, как попала сюда, только не наседай. Покажи мастерскую, смотри, чтоб ничего не трогала. Постелишь в моём углу.

- А вдруг больная?

- У тебя все больные, пафосская развалина. Ладно, сожги её барахло. Не забудь вынуть серьгу из уха, можешь сломать. Эй, как тебя...

Девочка, слабо улыбаясь, смотрела в потолок, вправо и вверх. Под поперечной балкой хлопотала ласточка, свивая гнездо.

- Элпис, - произнёс он в раздумье, словно пробуя слово на вкус. - Пока человек надеется, он не умер. Назовём её Элпис.

- Как скажешь, Пигмалион, - ласково ответила нянька.

Глава 4
Он наткнулся взглядом на будильник, и тот, словно спохватившись, бойко застрекотал. Шёл пятый час ночи. Ларионов потянулся и весь захрустел. Надо делать зарядку, да ленив батюшка, ох как ленив. А всё эти невыразимые русские особенности: тяга к духовному совершенству и физическое отвращение к полезной деятельности. Не до пользы - живём страстями. Вот ещё одна бурная ночка выдалась, выдвинулась наружу, случилась... и в кого она такая? Потрясающе гибкий язык, хотя и костей хватает: хыр да пчхи. Довольно. Да, вольно. Да, волен. Доволен. Не тем, что получилось, дело десятое, а тем, что писалось легко и связно.

История, прости господи, бредовая, полумифическая, времена глухие, «до вашей эры», как сказал бы Пигмалион. И какого дьявола его понесло в Грецию? Увлекался Римом, в девятом классе вызубрил латынь, Катулла прочёл и Горация, в подлиннике (sic!), знал уклад и обычаи, откуда эта элегическая дурь? И не напечатают, нечего и мечтать. Так оно даже благородней (из любви к непечатному слову) и безопасней (никто не увидит, как он сомлеет на солнце правды и загнётся в тени сомнений). Впрочем, будущее его не интересует - отбыл в противоположный конец. Радуйся, младая с перстами пурпурными Эос, помнит о тебе грек Ларионов.

Картинку нарисовал плоскую, темпера на сырой штукатурке, но воздух как будто дышит, и позы шевелятся. Хорошо бы напихать деталей, интонаций и побольше мистики - легче поверить в непостижимое, чем в малопонятное. И не обольщаться, древний мир примитивен, вся его величавость в неутомимости повторов и нагромождений. К тому же слёзы восторга и умиления застилают глаза, обращённые в далёкое прошлое, и как собирающие линзы, увеличивают изображение.

Можно придумать какую-нибудь древнегреческую байку, свадебную... нет, только не свадебную, песню пахаря, например, покопаться в Гесиоде. Трудов и дней невпроворот, нужно запастись терпением. Та-ак, чернофигурные вазы, пифосы, кифары... И конечно, запах кипрского мирка, ржавчина тарихоса на обломках кикладской культуры. Никакого жречества, золотой век отблистал.

Мучился, не мог заснуть, нёсся по накатанным рельсам, как раскочегаренный паровоз. Горячая усталость уже растеклась по телу, придавила тяжестью, бормотаньем, а мозг лихорадочно работал, воображение разыгрывало сцены, яркие, осязаемые, и хотелось последней черты, абсолютного изнеможения, как после близости с женщиной... упс!

Вот ты и проговорился, писатель. Ороси слезами подушку. Братья твои, низкобровые неандертальцы, да и косматые ахейские мужи, плевали они на эпос, проделывали это множество раз - сбросить семя и забуриться в свои пещеры, триеры и троянские циклы. Они понимали любовь как передышку между боями. А у тебя иной удел, у дел, на отшибе сознания. Ты у нас сеешь разумное, доброе, вечное (вот оно, определение любви) и не за спасибо, а христа ради. Ведь ты возомнил осчастливить не отдельно взятую женщину, а всё страждущее, страсти жаждущее человечество. Отчаянный ты парень, мировой.

Но разве не сами боги покровительствуют эпигонам? С тех пор, как они, отягчённые эдиповым комплексом, двинулись на семивратные Фивы? Ах да, ты иной. Ну и ной теперь.

Ещё немного наглости, и он бы успокоился, но слова сами складывались в предложения, в абзацы, перескакивали со страницы на страницу. Запоминал до точки, до запятой, был уверен, что не забудет. Он спал или грезил, какая разница, он был частью неуправляемой силы, он был нигде и везде.

... Ему смеялся в лицо чернобородый рапсод Полибий, обещая за два обола три дня кормить тарихосом всех оборванцев, слонявшихся на молу. Ларионов стоял на коленях и просил воды, его мутило от солёной понтийской рыбы, и рыжая девочка, склонившись над ним, поила его разбавленным вином из глиняного кувшина.

... Он лежал ничком на холодном сыром песке, а волны лизали его распухшие от ран подошвы. Где-то вдалеке звенел кимвал, и слезливый старческий голос выводил: «чёрная ночь стелет влюблённым белые простыни». Он корчился и подыхал от ревности.

Проснулся в поту, ничего не соображая. Уже почти рассвело, в коридоре шаркали и гэкали, из комнаты наверху доносились сигналы точного времени. Досчитал до пяти. Снова затянула дурнота.

... Бежал, проваливаясь в песок, за ним гнались. Он ощущал затылком хрип гортаней и едкую копоть факелов. Бросился под мостки и забился в ил, обхватив сваю, облепленную моллюсками. По дну ползали крабы, кишела гниль, и у него от ужаса перехватило дыхание. Вынырнул и повис на руках, вцепившись в ослизлые перекладины настила.

Они ушли, шёпотом сказала рыжая девочка, входя в воду и высоко поднимая подол платья. Опять запели, но весело и знакомое, «ничего в ней нет», и он, зажмурившись, поплыл к берегу. Девочка привела его в кипарисовую рощу и развесила на ветвях мокрую одежду. Сквозь клочковатые облака проглядывала луна, и в темноте проступили выпирающие ключицы и родинки, много мелких тёмных родинок. Не оттолкнёт. Не пожалеет, клянусь.

Грохот. Крик. Без четверти двенадцать. «Сергей Петрович, смена белья!»

Кастелянша возилась с постелью, по комнате летал пух, тоже из какого-то сна с легавыми и глухарями. Он расчихался и, схватив чистое полотенце, драпанул в душевую. Днём вымыться просто, все на лекциях, и нет ажиотажа солдатской бани. Постоял под кипятком, расслабился. Обжёгся ледяной водой и очувствовался. К чёрту зарядку, сойдёт и так. Всё впустую, и белые простыни.

Записал ночную галиматью и повесил нос на квинту. Ну и выраженьице, ми-ми-ми. Постучал смычком по лбу - никто не откликнулся. О муки творчества! Невольничий рынок воспоминаний, кустарный промысел предчувствий, обморок на солнцепёке... пока очухаешься, все сладости разворуют.

Он был полон той соразмерной, органической пустотой, которая всасывается кровью и течёт по жилам, размывая мембраны, насыщаясь теплом и растворяясь. Остаётся одна жёсткая оболочка. И вот она ходит, говорит и делает вид, что живее всех живых. А это и есть ничто.

И-ых, куда занесло. Бездны пылающие не убудут, вихри враждебные ещё замотают чёлн, не напрягай парус. Родная действительность ничем не уступает вечности в стремлении заграбастать человека, выкачать из него энергию для собственных нужд. Тягаясь с ней, сто раз успеется умереть и воскреснуть.

А поведу-ка я тебя гулять, мыслитель. Шёл и посмеивался: творческие порывы спирают дух, надо почаще проветривать душные помещения.

Ноги сами привели его к луже. Она подсохла и подёрнулась маслянистой плёнкой. За ночь похолодало и уже не дуло со всех сторон, а тянуло вверх, словно в трубу, и голые ветки акаций то вскидывались, то опадали, и слышно было, как в сморщенных рожках туго перекатываются семена.

Прохожие косились на него. Слишком выделялся в светлом пальто, и шарф вызывающе бел, и росточком великоват, гулливер в стране антиподов, сфотографируемся на память? Здесь мужички не носили шляп, обходились ушанками, кепками и побитыми молью беретами, изредка мелькал каракулевый пирожок партийного божка.

Что же поразило грека в рабыне? Бог с ним, с Пигмалионом, но автор-то обязан знать, какая муха укусила героя. Не та же самая, что и его вогнала в столбняк? Ведь застигнут врасплох среди бела дня тем же столбнячным недоумением. И вновь закололо в боку. Я должен увидеть её, сию минуту. И никаких гвоздей. Ни рахметовских, ни маяковских.

Поостыв на ветру, Ларионов принялся изучать афиши и воззвания, которыми пестрела стена электростанции, обращённая к площади. «Возрастает сумма вклада, скоро купим что нам надо». «Наша цель - светлое будущее всего человечества». С громадного холста печально взирала бандитская физиономия Жана Вальжана, под ней кривыми буковками сообщалось, что фильм рассказывает о тяжёлой жизни французского пролетариата и проникнут демократическими тенденциями. Французы морщат лоб, когда им объясняют, что некто Гюго и есть их признанный классик Виктор Юго. Надписи на стене, нацарапанные гвоздём, также не поддавались переводу.

Дождался. Два часа пролетели, как сон, как сладостные карамзинские виденья, растянувшиеся в русской литературе на целый век. Увидел издалека: шла, опустив голову, волоча ноги в толстых шерстяных чулках. Портфель нёс провожатый, степенный казачок с озабоченным видом второгодника. Поравнявшись с Ларионовым, раздвинула недовольные губы, блеснул полумесяц зубов (восточная метафора).

- А где кораблик? - Голос тонкий и длинный.

Ларионов запустил шляпой в лужу.

- Voilа!

Растерялась. Мордочка вытянулась, как у обиженного ребёнка, которому вместо игрушки подарили совершенно ненужную взрослую вещь. Ларионов покачнулся - сердце проскочило удар. Вдруг, не поверил своим глазам, сделала шаг, второй, по луже, и обратно к нему, со шляпой, встряхивая и промокая её рукавом. Ноги мокрые по щиколку.

- Марш домой, - сердито сказал Ларионов, отбирая шляпу.

- Во дурные, - басом просипел второгодник. - Этот шапку спортил, эта обувь изгваздала, во дурные.

- Петька!

Не крикнула, не прошипела, а как срезала на лету. С царской прямо-таки острасткой.

- Ты чо? - сомлел казачок.

На этот раз не полезла по склону, а вернулась назад, к ступенькам, взбежала, смешно задирая колени, и понеслась вдоль забора.

- Как её зовут? - спросил Ларионов.

- Чеканутая. А вообще-то Анька. Чеханцова. - Петька потоптался, что-то обдумывая. - А вы откудова взялись?

- Проездом из Таганрога.

Оглядел его с подозрением, он был начеку, ещё бы, он стоял на воротах рая, непрошибаемый Пётр. Ларионов подкупающе улыбнулся.

- Теперь ейный порфель переть, была охота.

- Я занесу. Мне по пути. Седьмая квартира?

- Ага. - Петька поколебался, но портфель отдал.

- Ну, прощай.

- Покеда.

Ларионов вошёл в узкий коридор и вытер ноги о мешковину, постеленную вместо коврика. Рукомойник, стол, табуретка с примусом, в глубине две кладовки, забранные фанерой, и массивные двери, одна против другой. Постучался в левую, всё-таки ближе к сердцу.

- Открыто!

Её голос. Стояла босиком на полу, к нему спиной, лицом к белёной печке, заглядывала в кастрюли.

- Есть будешь?

- Буду, - сказал Ларионов.

Медленно, словно это ей стоило невероятных усилий, обернулась, и он почувствовал, как между ними всё натянулось.

- Ваше имущество.

Водрузил портфель на квадратный стол, покрытый растрескавшейся клеёнкой со следами пролитого чая.

- Вы кто?

- Сергей Петрович Ларионов. Пединститут, кафедра советской литературы. Русский, беспартийный, холост, голоден.

Казалось, не слышала, смотрела сквозь него. Под оранжевым абажуром болталась канарейка из проволоки и перьев, китайская поделка, выкидыш возобновившегося сотрудничества.

- Мне уйти? - спросил, поймав её взгляд и не отпуская. Теперь была его очередь волхвовать.

- Макароны с тушенкой, - тихо ответила. - И хлеба нет. Раздевайтесь.

Он усмехнулся. Только на русском языке можно предложить раздеться чужому человеку и любовнику, используя один и тот же глагол. Да, с жиру не бесимся.

Ларионов поискал глазами вешалку. Она оказалась рядом с дверью, обтянутой дерматином. Ни дать, ни взять кулиса, и шторы свисают, как падуги, такие же истрёпанные и захватанные. Он присел за стол и украдкой огляделся.

Кровать, застланная байковым одеялом, над ней чёрный сатиновый коврик с красномордыми попугаями, вышитыми гладью. Тумбочка с радиолой, громоздкий диван и этажерка, ветхое барочное сооружение. Сонеты Шекспира, Майн Рид, «Курсы кройки и шитья», остальные фолианты с отодранными либо стёртыми корешками. Возле печки кухонный столик и трёхстворчатая ширма с разъехавшимися петлями. Ни салфеток, ни безделушек, лишь на деревянных полочках дивана детская глиняная свистулька, не то птица, не то ёж, и бутылка, изукрашенная кипарисовой корой, с надписью по окружности «Привет из Дедеркоя!» Комната выглядела нежилой, сюда приходили есть и спать. Но бутылка его убила.

- С кем живёте? - полюбопытствовал, ковыряя вилкой густое дымящееся месиво.

Она глотала, не жуя, запивала водой, по-птичьи запрокидывая голову. На шее под тонкой кожей билась голубая жилка, и эта анатомическая подробность смутила его своей откровенной жалкостью.

- С отцом. Он меня нагулял.

Ларионов удивился тому, что его ещё можно удивить. Таких историй он вроде не слышал.

- Готовишь сама? - Незаметно перешёл на «ты».

- Не люблю. - Поёжилась.

Чего не любит? готовки? тыканья?

- В каком классе?

- В седьмом. Без троек.

- Похвально.

Унесла пустые тарелки, угрюмо спросила из-за ширмы:

- Вы зачем пришли?

- Портфель принёс. - Он поднялся. - Спасибо, Аня.

- Почему Аня?

- Ну Маша, мне всё равно.

Надел пальто, шляпу оставил на полке и вдобавок прикрыл сверху чьим-то кашне.

- Я живу в общежитии. Пятая комната, налево. Приходи в гости. Макарон не обещаю, но чаем угощу. С превеликим удовольствием. - И быстро вышел.

Боялся, что окликнет, кинется вслед, летел, не разбирая дороги, отмахивая квартал за кварталом, и остановился уже на окраине, откуда начинался крутой спуск к реке. Ай да пробежка, сукин сын.

Мысли кружились вокруг да около. Придёт? Когда? Сегодня? Завтра? Не может не прийти, сердобольная. Котёнка пригрела, устроила показательное спасение на водах. А если догадается, что дело в шляпе? К чёрту. Вся шея в родинках. Ступни почти прозрачные. И не видит ведь, что красива, не знает себе цены. Значит, и торговаться не будет. Сдохну.

- Меня не спрашивали, Никитич?

- Никак нет. А бельё поменяли, я проследил. Вам и чайник полагается, я могу забрать у Дуси, пока она тут.

- Не беспокойтесь.

- Вы и плитку попросите, чтоб в кухню не бегать. По правилам запрещено, но в виде исключения...

Она не пришла.

Утром Ларионов сделал зарядку и прибрал в комнате. Сбегал в институтскую библиотеку, притащил гору книг: мифы, Платоновские диалоги, Аристотеля, Еврипида, Эсхила, Аристофана, «Одиссею» и ту прихватил. Читал жадно, зарывался в чужое время, как в пустыне разгребают руками песок в надежде добраться до влаги, но ему открывалась только безжизненная осыпающаяся глубина напрасно потраченных усилий.

Отчаяние – это попытка взять реванш, причём довольно-таки опасная, потому что разрушительна по своей сути, как всё возведённое в абсолют. У него нет выбора, он станет жирным греком, он разбавит вино водой. Что тут раздумывать? Рыжей девочке постелили в его углу.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43

Похожие:

Бессмертный ларионов iconMichael Jackson: The Immortal World Tour Cirque du Soleil Фонд Майкла Джексона и Цирк дю Солей объявил сегодня, 21 июля 2012, что премьера Мирового тура «Майкл Джексон Бессмертный»
Фонд Майкла Джексона и Цирк дю Солей объявил сегодня, 21 июля 2012, что премьера Мирового тура «Майкл Джексон Бессмертный» ™ состоится...
Бессмертный ларионов iconТемная энергия. Физические основы и эволюционные характеристики
М. Г. Ларионов Астрокосмический центр физического института им. П. Н. Лебедева Профсоюзная ул, 84/32, г. Москва, 119991, Россия
Бессмертный ларионов iconУчебное пособие для студентов экологических, биологических и агрономических специальностей вузов Е. Б. Смирнова, М. А. Занина, М. В. Ларионов, Н. Ю. Семенова
Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования
Бессмертный ларионов iconП. А. Ларионов, И. В. Беленкова
Для их решения используют приближенные, в частности, численные методы. Реализация численных методов требует выполнения огромного...
Бессмертный ларионов iconКафедра менеджмент и маркетинг
Впо, обучающихся по направлениям подготовки "Экономика" и "Менеджмент" : рекомендован уполномоченным учреждением Министерства образования...
Бессмертный ларионов iconСказка «Верные друзья Снегурочки и злые силы»
Похитил Снегурочку Кощей Бессмертный. А от Деда Мороза потребовал выкуп привезти Коня – Ледяные копыта
Бессмертный ларионов iconЮрий Андреевич Морозов. Под его руководство
Первый матч в чемпионате СССР среди «показательных команд предприятий и ведомств» в группе «Б» 27 мая 1936 в Днепропетровске, сыграв...
Бессмертный ларионов iconАйзек азимов бессмертный бард
Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал. Конечно, в том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего предосудительного...
Бессмертный ларионов iconОлег ларионов гадание на рунах
Тот внутренний свет, горящий в мозгу, всегда был определенной конфигурации, в виде некоего символа. Так было с самого раннего детства,...
Бессмертный ларионов iconВасилий Ларионов: Юность войне, зрелость – тюрьме
Теркина. Беседуя с Василием Васильевичем, невольно ловишь себя на мысли, что перед тобой живая легенда, человек, побывавший в самом...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org