Бессмертный ларионов



страница4/43
Дата30.06.2014
Размер6.03 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43
Глава 7
Кто занят только собой, тот пуст. Древним грекам нравились инструктивные формулировки. Видно, в каждом рабовладельце сидел партиец и сидит до сих пор, если читать справа налево, палиндромон вульгарис. Но, оттачивая свои дидактизмы, греки, прежде всего, заботились о сохранении в них смысла. Усвоив это, византийцы преодолели форму и подарили миру гениальное палиндромное изречение, начертанное на мраморной купели константинопольского храма Святой Софии: «Омывайте не только лицо, но и ваши грехи».

Два афоризма и две ограничительные частицы, существенно. В России тоже умели морализировать, но словесные игры затевали шутки ради. Со скоморошьих времён искания русских пиитов сводились к откровенному и намеренному издевательству. «Упёр казак репу». И у кого, думаете? «У кота на току». Тем и прославились.

Но если принять на веру, что внешний мир и внутренний сообщаются, значит, они перетекают из пустого в порожнее, движение требует разворота. О чём же тогда пели аэды, баяны, ваганты и вслед за ними акыны и кумыцкие ырчи? Что их так распирало? Пустота?

А вдруг за пределами внешнего и внутреннего есть иной, не оприходованный мир? Не таксономическая категория, а царство воображения, перенаселённое живыми призраками? И тебя, пока что необитаемого, восхитительно свободного, там ждут?

«В двенадцать часов по ночам из гроба встаёт бар-р-рабанщик...» Милый Жуковский, ну зачем он связался с подстрочником, доверился лукавому языковеду? Даже этой строчки довольно, чтобы перекрыть все одиссеевы псалмы.

В полночь, именно, это знак, пробираешься за кулисы. Все уже в костюмах и загримированы. Клыкастый суфлёр во фрачной паре дьявольски сосредоточен. Осветители, ни в одном глазу, расселись по своим шесткам. На сцену вылетает режиссёр-постановщик, шафер всех свадеб и похорон, хлопает в ладоши: раз-два начали!

Ты именинник, но тебя оттирают в угол, к лебёдке, то пожирающей, то исторгающей занавес. Невыразимо разит серой, тальком, мышами и чем-то насквозь фальшивым, как «неувядаемый букет театральной атмосферы». Призраки заметно отяжелели и чувствительно наступают на ноги, щекочут манишками и веерами. Не поддавайся, ты должен всё увидеть и запомнить, ведь разыгрывают тебя.

Вблизи театр зловещ и унизительно подробен: у Антигоны двойной подбородок и сальная шея; Золушка посасывает «Приму» и хрипло отчитывает костюмера: опять не хватает крючка на корсете и подол волочится; человек с ружьём полирует пилочкой ногти, никакой он не гегемон, а рыцарь ночи, потрошитель дамского персонала. У кого огненный прыщ во лбу, у кого порвался шнурок... суета, неразбериха, праздничная стервозность.

Ты знаешь эту драму наизусть, ты сыт по горло монологами, тебя выворачивает от ремарок, а вечно голодная и предвкушающая публика недоумевает. Пьеса вроде бы началась, а ничего не понятно: кто чей муж, откуда взялось письмо, почему барышня рыдает, а её благодетель похож на багдадского вора.
Все заморочены мельканием шёлка и звоном бокалов, непрекращающейся судорогой объятий, оглушительными репликами в сторону.

Медленно, со скрипом разворачивается сюжет, набирает прыть, мчится галопом и агонизирует, взяв последний барьер. Кто-то кашляет, кто-то сморкается, идиот в пятом ряду, наконец, проснулся.

Это не я! кричит твоё оплёванное существо, ты бы не смог так громко и натурально, но толкают в спину, к огням рампы, тискают, лобызают, браво, браво! Зал накреняется и встаёт, как из гроба. Сомнамбулически ухает барабан. Да уберите этот кошмарный венок, он воняет гороховым супом! Я не ваш!

Пуст. Совершенно собой не занят. Вот так, уважаемые греки-ромеи.

Утро провёл в читалке, обзирая толстые журналы. Пообедал в ресторане «Южный», занимающем правое крыло гостиницы «Северная». И фантазия спала в этом городе.

По дороге в институт встретил доцента Соснова и не сумел отвязаться. Теряет квалификацию, раньше запросто отшивал зануд.

Виктор Алексеевич с ходу взял его в оборот, хотя до сих пор отношения у них были поверхностные, два-три разговорца по пустякам. Но таким уж уродился Соснов, самовоспламеняющимся. Не первой молодости и не второй, обросший жирком и благополучием, он всё не уставал и производил много шума для ничего (французская идиома). И сейчас забегал вперёд, размахивал руками и гагакал без передышки, наслаждаясь своими моторными рефлексами.

- Понравился наш парторг? А? Ну, типус, доложу я вам, прямо опереточный! Маникюрчик, завивка, обратили внимание? Я его с детства знаю, волосы как пакля, а ужимки те же, лакейские, тут перукарня бессильна. Нет, вы только представьте себе это чудо: в папильотках, под колпаком, с Кратким курсом ВКП\б в когтях, рехнуться можно. И платный к тому же, считайте, что предупредил.

- Сексот?

- Сексот? Скажете тоже! Дешёвый любитель, стукач. У меня на профессионалов нюх, я их в какой-то степени уважаю, на окладе сидят, порты протирают. Нет, это продукт второй свежести, разлагается в процессе переработки.

- А что, плетутся заговоры?

- Заговоры? Не смешите! Кто что где достал - самая страшная тайна. Сами же и выбалтывают.

- Скучно у вас.

- У вас?

Он всё время переспрашивал. Пакостная привычка. И дилетантская, между прочим.

- Не у вас, а у нас, господин хороший. Радость на всех одна, так что вместе будем скучать, на коллективных началах. В театре ещё не были? Так не были... Третьеразрядное заведение, но режиссёр новый модерновый и собственный народный артист имеется, Неолидов, исключительно вождей играет, бо-ольшой талант. Перевоплощается с пол-оборота: и на Маркса похож и на Ленина, словом, вылитый Сталин. А в жизни харя, типичный биндюжник с Привоза, ви ж понимаете. Зато примадонна, Верочка Саенко, - он причмокнул, - цимус, нечто, сверхничего. Поёт, как сопрано, и ходит, - сделал фигурный жест, - волнительно, а в истерике бьётся - у мужиков пуговицы отлетают.

- Я и в кино не хожу.

- В кино? Это потому, что холостой. Заведёте себе благоверную и забегаете как миленький! У жён одно развлечение: мужа с дивана согнать да чужой жизнью пожить.

- Выходит, два.

- Два? А, развлечения... если бы два! Жаль, что не любите кино, а то бы я вас подсунул вместо себя моей Оленьке. Она такая молоденькая, впечатлительная.

- Спасибо за доверие.

- Ах вы, ёрник! - Забежал вперёд, лукаво прищурился. - Ладно, откроюсь, всё равно донесут. Я вторым браком женат, моя студентка. Вот и лезу из кожи, совершаю любовные подвиги. Я ведь старый, хоть и не видно, а? не видно? У меня сын, как вы, оболтус.

Он не чувствовал слов, они текли у него, точно слюни у грудного младенца.

- Я её соблазнил, представляете? Но у нас с этим строго, раз и захомутали. Вовсе не жалею, наоборот, воспрял! Как в песне поётся? «Встал, словно дерево, я...»

Дуб ты, вздохнул Ларионов.

- Ну, мне туда. Жена ждёт, обещал туфли купить. У меня в универмаге блат, если что надо...

- Всё есть.

- Счастливый вы, Серёжа, живёте в мире иллюзий, сам себе парторг. До свиданьица.

Ларионов покрутил шеей. Затекла, будто он её отсидел. Соснов, с основ, со снов, с ос нов, с нос, sos. Сущее бедствие. Проповедует классицизм, шпарит по Державину, Сумарокову и на тебе: «цимус», «блат».

Непримиримый ты стал, Сергей Петрович. Не греми веригами. О просвещении радеешь, о благочестии печёшься. А всех-то свершений? Женщину обидел. Девочке голову вскружил. Уймись, член общества.

Не успел он выкурить сигарету в блаженном одиночестве, как дверь в профессорскую приоткрылась и…

- К ректору! - бросила секретарша.

Какая лапидарность. Вот у кого поучиться бы нашим трибунам, страдающим недержанием речи. Сколько он помнил, мадам Петушко всегда выражалась чётко и односложно, обходясь междометиями и предложными конструкциями. Наверное, сказались навыки телеграфистки центрального почтамта (есть такое понятие «профессиональный автоматизм»: педагоги поучают, журналисты выспрашивают и т.п.), где она работала до её неожиданного взлёта на должность жены зампредисполкома и по совместительству – секретарши ректора.

Ларионов раздавил каблуком окурок и затолкал его под радиатор. Никакой спешки, соблюдая достоинство и должное благоденствие. Вызов к начальству в большинстве случаев означает неприятность, это уже статистика. «Но человека человек послал...» Он сделал то же самое и в путь потек.

Ректор вышагивал по кабинету. Он был крутолоб, мужиковат и очень гордился своим рабоче-крестьянским происхождением.

- Вам, Ларионов, надо быть поближе к жизни, к молодёжи, - сказал с мечтательной ноткой.

По душам они разговаривали впервые, и Ларионов решил сперва послушать, а потом уже соглашаться или протестовать. Начало не сулило восторгов взаимопонимания. К тому же Ларионов нервничал, когда его называли по фамилии, потому что считал её слишком благозвучной и даже женственной. Дед не в счёт, он превзошёл смысл собственного имени, как Пушкин грохот мортир, а Карамзин степную славу своего деда Кара-Мурзы. Матери, например, она подходит: Елена Сергеевна Ларионова. И жене его подойдёт, только без вариаций, не исключено, что Ефросинья.

- Я имею в виду общественную работу.

Имел я её, эхом откликнулся Ларионов. И действительно, год назад он заделался мытарем - университетские профсоюзники обязали собрать взносы с членов ДОСААФ. Пока выколотил, со всеми переругался.

- Выберите подходящее дело, - гудел ректор, продолжая кружить вокруг да около, - что-нибудь комсомольское, с огоньком.

- Я не комсомолец.

- В курсе. Более того, знаю причину вашего раскольничества. Я по образованию историк и в студенческие годы изучал труды Сергея Михайловича. Не спорю, фигура трагическая, но и время было... бескомпромиссное. Решались глобальные проблемы, не личного и не узкоспециального, а так сказать, мировоззренческого порядка, то есть то, что в дальнейшем предопределило поступательное движение советской науки.

Они разучились говорить, ужаснулся Ларионов. Простой человеческий язык им недоступен, потому что внятно можно изложить только продуманное и пережитое. Человеческий ум не способен усвоить всю эту глобальщину и ретроспективщину, она оседает в сознании кусками непережёванной пищи, блоками сводок и цитат. Они разучились думать и чувствовать.

- Вот, читайте.

Ректор кивком головы указал на грамотку в металлической рамке, висевшую в простенке между дверью и книжным шкафом, похожим на сервант. Текст был каллиграфически выписан полууставом, с коллежско-асессорскими завитушками.

- Громче, не слышу, что вы там бормочете себе под нос.

- «Подлинный научный анализ истории может быть достигнут лишь на основе марксистского исследования общественно-материальных и социально-экономических условий».

- Дикция у вас отменная. Учились где-нибудь?

- Самородок.

Ректор уже восседал за столом в чёрном кожаном кресле и оттуда, с высоты своего положения, брезгливо к нему присматривался.

- Учёный, который подвергает сомнению базисную роль исторического материализма, неизбежно впадает в другую, в противоположную, в религиозную крайность.

Боже правый, религия-то при чём? Он уже и слушать не хотел, не то что поддакивать или возражать. Это ниже уровня спора, как отбривали в МГУ.

- Но оставим в покое вашего деда, мир его праху. Одной вашей дикции мало, необходимо сегодняшнее участие в завтрашнем дне. У нас все охвачены, кроме вас.

Ларионов почувствовал подступающую к горлу тошноту.

- Учитесь работать с людьми, набирайтесь опыта. Пригодится, когда будете вступать в партию.

- Я докторскую пишу и всё свободное время...

- Оставьте, - грубо прервал ректор. - Мы не рассматриваем аспекты вашей научной карьеры. Честь коллектива превыше всего, и никому не позволено её... его бесчестить.

А ведь почти что выматерился. Но сладкозвучно, как евнух в гареме.

- Я пошевелю мозгами.

- И правильно сделаете.

Ректор углубился в созерцание бумаг, намекая, что разговор окончен. Ларионову ничего не оставалось, как молча удалиться.

- У себя? - спросила мадам Петушко, вплывая в приёмную с двумя авоськами где-то оторванных апельсинов.

Ларионов дыкнул.

Даже говорить по-русски расхотелось. Дыр, бул, щур.

Глава 8
Всё чаще его настигала глухая звериная тоска. Хотелось забиться в угол и выть, пока не пристрелят. Исчерпав упадок, а он сознательно доводил себя до изнеможения, знал несколько убийственных способов, приходил в состояние чувств: хватался за книги, без разбору, отмахивал километры, хоть бы что, искал случайных встреч.

Через полчаса интерес к новому знакомому пропадал. Игра в наводящие вопросы и ответы, как викторина, насаждаемая в местах массового скопления лоботрясов, требовала не столько сообразительности, сколько рефлекторной бойкости и умственной развязности. Разговор неизменно начинался с трёпа, «а ты, а я», перескакивал на местные сплетни и застревал на происках империалистов. Не спятил же он, чтобы изливать душу за кружкой пива или в очереди за колбасой, а плутая с девицами по вымершим аллеям парка, говорить о мирах. И от него быстро уставали, потому что спрашивал в упор, а отвечал отшучиваясь.

Аня так и не появилась. Роман, если можно было назвать эту писанину романом, кое-как продвигался. Отказавшись от сложных сюжетных ходов и повествовательной прыти (велел заложить дрожки и вскоре был на станции), он застопорил действие и теперь страница за страницей вымарывал мешкотные описания и прилипшие к ним обобщения. Хотел избавиться и от портретных заставок и разом – от риторических фигур, этих искусственных заполнителей, которыми принято скреплять словесную квашню, да вовремя опомнился - эдак камня на камне не останется, что построишь из ничего? Зациклился на диалогах, но связной речи у героев, которых он нарочно отчуждал друг от друга обрывками фраз, не выходило, обмен репликами смахивал на перекличку пастухов в горах.

Сломать рамки традиционного романа оказалось проще простого, труднее было не впасть в пресловутую «магму подсознания» и «вещизм» (французский антироманический грех), ну да пронесло, выручило русское здравомыслие, всегда отстающее от ума. И тут, как из дырявого мешка, посыпались самоограничения и «чур меня», доставшиеся в наследство от дядьки Щура, проказливого славянского божка, предводителя бессмертных покойников. Он вдруг засомневался: а существует ли вообще свободная форма и не сводится ли она к невнятице чувств и неряшливости стиля? На том и заглох.

Но и в жизни ничего не происходило. Двигалось только время, и в его потоке неслись события и судьбы, как это было тысячу и миллион лет назад. Не имело смысла ни противостоять этой безумной силе, ни помогать ей своим безумием. Думая о таких несообразностях, он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, пережёвывая мысль за мыслью, ничего не ощущая, кроме пустоты уходящего времени.

Лекции читал скороговоркой, язвительно вышучивал остряков, отбил охоту связываться с ним. По ночам взбадривался заваркой и кофейной гущей, боялся уснуть - снилось тяжкое и кровосмесительное. Порывался пойти к Лиде, но в последний момент наступал себе на горло. От сухомятки и табака начал побаливать желудок, и он запаниковал, с непривычки, а потом притерпелся и заскучал.

Напоследок стало безразлично, что с ним творится в данном месте и в данное время, потому что единства действия не возникало. Он весь был там, на маленьком острове, затерянном в Эгейском море, откуда каждый день отплывали барки и корабли, гружённые рыбой, оливковым маслом и многолетним вином, приготовленным из редкого сорта винограда, произраставшего на Кипре, «эудокиа», что означает «благодарность, доброе желание». К русским это слово пришло из Византии и распространилось как имя Авдотья, а на московский лад - Авдакея. Когда-то оно было первым в крестьянских святцах и до сих пор на Кубани хоть отбавляй Евдох, то бишь самозванных Евдокий.

Однажды, с утра пораньше, Ларионов отправился с рыбаками в Смирну, славившуюся удобной корабельной стоянкой, и долго бродил по акрополю, обнесённому мощной кирпичной стеной на каменном цоколе. Его удивило, что улицы проложены параллельно и симметрично обсажены платанами, и нет впечатления восточного базара, которым ошарашивает Измир. Значит, действительно существовала строго регулярная планировка, по гипподамовой системе, вынянченной в Милете - колыбели русского языка. Да-да, именно милетская ветвь дала миру греческий алфавит, из которого и возникла русская азбука, а халкидикская – развилась в латынь.

По широким булыжным мостовым катились повозки, запряжённые ослами, реже лошадьми, возницы негромко покрикивали: «поберегись!» За нарушение тишины в акрополе взимался солидный штраф, а транспортные происшествия разбирались в судебном порядке, как гласила надпись, высеченная на стеле, установленной посреди агоры. Хорошо, что рядом оказался ромеец и перевёл Ларионову текст, иначе бы он подумал, что это отрывок из какого-нибудь Пиндара. Таких разорительных памятников ведомственного словотворчества он насчитал до сорока штук и мысленно выразил признательность китайскому народу, великому изобретателю бумаги и канареек. За городской площадью полого спускались вниз жилые кварталы, пестрящие лавками и мастерскими. Несмотря на то, что тротуары, мощённые керамитом, были чисто выметены, а выбоины заделаны глинозёмом, лозунгов превратить родную Смирну в полис высокой бытовой культуры Ларионов нигде не нашёл, из чего следовало, что за порядок в городе боролись не энтузиасты, а работники санитарных служб.

Вокруг гробницы Тантала росли раскидистые орешины, и он вспомнил, что их специально высаживали возле святилищ, чтобы законсервировать целость кладки на яичных желтках. Взобравшись на смотровую площадку одной из башен, замыкавших южные ворота, он отважился заговорить со стражниками, осоловевшими на солнцепёке. Греческим он не владел даже со словарём, но руками размахивал дружелюбно, однако бородачи не обратили на него ни малейшего внимания, хотя изредка вскидывались и воинственно зыркали по сторонам. Тогда только он догадался, что невидим и неслышим как призрак несыгранной роли (ромеец? а был ли он?), и начал свободно прогуливаться по городу.

Дома стояли лицом к внутренним дворикам, на улицу выходили глухие стены из плоских сырцовых кирпичей. Окна на втором этаже, маленькие и подслеповатые, напоминали смотровые щели. Многие двери были украшены букетиками цветов и шерстяными повязками (в честь рождения девочки) или оливковой веткой (нашего полку прибыло).

Он зашёл в чей-то дом и осмотрел андрон, мужской зал для собраний и симпосий, вдоль стен которого тянулась панель с удобными ложами (девять или одиннадцать, нечётное количество мест, по всем правилам), и главную комнату, где и летом горел очаг и кухарничали старухи.

Осмелев, завернул во внутренний дворик. Молодые женщины пряли шерсть, перебирали чечевицу и то и дело взрывались бесстыжим хохотом. Дорого бы он дал, чтобы узнать, что так разбирало греческих домоседок. На женской половине, в гинекее, шушукались юные скромницы, примеряя бусы и нижние сорочки тёток и матерей, с интересом разглядывая свои недоразвитые прелести.

Из любопытства заглянул и в дворцовые анфилады и спальные покои, сверкающие смальтовыми полами и глазурованными изголовьями сидячих терракотовых ванн. Особенно его поразили общественные фонтаны, дно которых было выложено эмалевой мозаикой, живописующей амурные сцены. Почему смирнцы (смирняки?) предпочли любовные подвиги бранным, изображаемым в Греции где надо и не надо, он не понял, по деловому оживлению в городе не было заметно, что эротикой здесь озабочены больше, чем куплей-продажей.

Побывал и на Делосе, посмотрел на его знаменитые пальмы, воспетые немецкими романтиками, и дважды обошёл храм Аполлона, в крипте которого хранилась казна афинских мореходов. На рынке, ничем не богаче лемесского, царил тот же гомон и переполох. Прилавки фруктовых рядов были завалены смоквами, цитрусами и диковинными плодами несть звания и числа. Ларионов впервые увидел померанцы, горькие апельсины, не съедобные в свежем виде, но пригодные для заправки настоек и сиропов. Оливки, вымоченные в вине с пряностями, были точно такого же вкуса, как те, что он пробовал в гостях у приятеля, брат которого работал на Кипре и подкармливал родственников всякой гастрономической экзотикой.

Вдоволь было и глиняной утвари, а также поделок из слоновой кости, но этого ширпотреба он насмотрелся в музеях и благоговением не проникся. Горы привозной пшеницы (а вот этого он не знал) отмеривались вавилонскими талантами, бильтами (около тридцати кг) и финикийскими киккарами (двадцать шесть кг), равными эвбейским талантам, что говорило о том, что дух предпринимательства изначально интернационален. Маисом впрок не запасались, он рос повсюду, и сикли золотистых зёрен тут же смалывались за небольшую доплату в каменных ступках-крупорушках, принесённых предусмотрительными торговцами. На вес и тюками предлагали пряжу, выкрашенную в разные цвета, вразброс - золотые финикийские ткани, драгоценные украшения из балтийского янтаря и побрякушки из местных минералов, кованые железные инструменты и дорогостоящую оловянную посуду (мышьяк ценился на вес золота, да и медь на дороге не валялась, всё же не Кипр). Зато деревянных и костяных ложек, совков и продаваемых поштучно сырцовых кирпичей было такое множество, что у Ларионова зарябило в глазах и он, растолкав возмущённых граждан, вырвался из забытья.

Мысль – тоже поступок, и не с пальмы к нему слетела идея рынка. Посетил рассадник частного капитала и в мясном павильоне, величественном, как неф греческой базилики, приобрёл дохлого цыплёнка. В посудной лавке напротив, бросавшей вызов архаике своей лубяной стыдухой, набрал тарелок, вилок и ножей. По инерции вздумал обзавестись кастрюлей, но долго не мог решиться, какую взять: пятилитровую? полулитровую? средних не было. Расторопная продавщица продемонстрировала все чудеса культурного обслуживания, пытаясь выяснить, женат он или годен к строевой. Ничего не добилась и нагрубила, дескать, больно разборчивый. Да, согласился, для выбора мне мало двух зол, и купил сковородку.

Масло мгновенно почернело, повалил густой дым. Залил водой из крана, пронаблюдал превращение жидкости в уголь. Ел своё жарево-варево и думал о рабыне.

Она никогда не спала на простынях. Мать укладывала её в закуте, по соседству с козами и овцами, в корзину, сплетённую из ивовых прутьев, которую выстилала соломой и тряпичками. Потом, когда выросла, отец разрешил ей перейти на первую половину дома и делить с ним подстилку, сшитую из овечьих шкур. Ей не было и двенадцати, когда он спьяну надругался над ней, прижитой, как сказал, ведьмой с дьяволом. Мать выла за дверью всю ночь, а к утру повесилась на шелковице, свив петлю из своей одежды.

Ларионов с ненавистью оттолкнул тарелку с разодранным цыплёнком и еле добежал до туалета. Рвало мучительно, до судорог. Взбредёт же, тьфу.

Отдышавшись, прикинул чего-куда, должно же быть объяснение этой дикости. Если следовать Зигмунду, то его подсознательно раздражал образ Аниного отца, её хозяина и защитника. То, что детка находилась под неусыпным контролем, развязывало негодяю Ларионову руки (кто охраняет, тот и отвечает), но как порядочному человеку... кому-кому? как благородному, как ему... не хотелось уступать родителю, скажем, моральное превосходство. Подкорка подсуетилась и вытеснила конфликт из сознания с помощью свободных ассоциаций и вольного обращения с источником. Заступник - преступник, искуситель - спаситель.

Чушь. Если с кем-то он и боролся, так только с собой, и гнусный курёнок имел больше прав на аналогию.

Повздыхал и поплёлся на субботник. Мыли окна, драили полы, готовились к празднику Советской (а то не сталинской) Конституции.

- Что с вами, Ларионов? - с обнадёживающим бездушием спросила Лида. - Вы потеряли своё лицо.

- Зайдите к парторгу, он вам дело нашёл, - походя обронил ректор.

- А завтра мы в театр идём, - жизнерадостно объявил Соснов. - Мы это я, Оленька и вы, третий лишний, ха-ха. Что дают? Иркутскую, верней, арбузовскую, верней, пошехонскую историю, старьё, но Верочка... - Он было причмокнул, но, встретившись взглядом с Дыховичным, громко и почти торжественно произнёс: - Актриса большого внутреннего потенциала. - И придвинувшись вплотную, зашепотал: - Череп приволакивался полгода, да не выгорело, вот какая!

Ларионов поворачивался направо, налево, что-то отвечал. Наконец ему выдали пустую картонную коробку, в которой надо было сносить в подвал подшивки прошлогодних газет, просроченные анкеты и методички.

Он несколько раз спустился и поднялся, снова стошнило. Пристроился на ступеньке лестницы, ведущей в подвал, откуда тянуло тёплой банной сыростью и жжёной резиной. Сквозь запотевшие окна, заляпанные краской, чернели стволы тополей, не заменимых в творчестве местных ашугов и в производстве спичек. Размах, с которым раздувалась их пирамидальная слава (и в плановых сводках), не снился патриотам делосских пальм. А ведь самое деревянное дерево, геометрически плоское, ни тени летом, ни заслона зимой, и даже в пору цветенья не вызывает никакой реакции, кроме аллергической.

- Что это с вами? - услышал ласково-сердитый голос Фаины Марковны.

- Ничего, пройдёт.

- Сбегать за валидолом?

- Да не сердце - брюхо. Дряни какой-то наглотался.

- Значит так. Дрянь отменяется. Ровно в семь у меня, адрес, надеюсь, запомнили. Будем обедать по-старосветски.

- Смыться бы мне, - жалобно сказал Ларионов. - Вас и так много, столько больших дядей.

- Гоните волну. - Фаина Марковна молодецким движением подхватила коробку и вытрясла содержимое в мусорный бак. - Я вас прикрою. Районо подойдёт?

- Лучше военкомат.

- Сидите здесь, сейчас принесу пальто. - Похлопала его по плечу. - Ровно в семь. Нотаций читать не буду.

Целых два приглашения. Дыра распахнула объятья.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43

Похожие:

Бессмертный ларионов iconMichael Jackson: The Immortal World Tour Cirque du Soleil Фонд Майкла Джексона и Цирк дю Солей объявил сегодня, 21 июля 2012, что премьера Мирового тура «Майкл Джексон Бессмертный»
Фонд Майкла Джексона и Цирк дю Солей объявил сегодня, 21 июля 2012, что премьера Мирового тура «Майкл Джексон Бессмертный» ™ состоится...
Бессмертный ларионов iconТемная энергия. Физические основы и эволюционные характеристики
М. Г. Ларионов Астрокосмический центр физического института им. П. Н. Лебедева Профсоюзная ул, 84/32, г. Москва, 119991, Россия
Бессмертный ларионов iconУчебное пособие для студентов экологических, биологических и агрономических специальностей вузов Е. Б. Смирнова, М. А. Занина, М. В. Ларионов, Н. Ю. Семенова
Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования
Бессмертный ларионов iconП. А. Ларионов, И. В. Беленкова
Для их решения используют приближенные, в частности, численные методы. Реализация численных методов требует выполнения огромного...
Бессмертный ларионов iconКафедра менеджмент и маркетинг
Впо, обучающихся по направлениям подготовки "Экономика" и "Менеджмент" : рекомендован уполномоченным учреждением Министерства образования...
Бессмертный ларионов iconСказка «Верные друзья Снегурочки и злые силы»
Похитил Снегурочку Кощей Бессмертный. А от Деда Мороза потребовал выкуп привезти Коня – Ледяные копыта
Бессмертный ларионов iconЮрий Андреевич Морозов. Под его руководство
Первый матч в чемпионате СССР среди «показательных команд предприятий и ведомств» в группе «Б» 27 мая 1936 в Днепропетровске, сыграв...
Бессмертный ларионов iconАйзек азимов бессмертный бард
Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал. Конечно, в том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего предосудительного...
Бессмертный ларионов iconОлег ларионов гадание на рунах
Тот внутренний свет, горящий в мозгу, всегда был определенной конфигурации, в виде некоего символа. Так было с самого раннего детства,...
Бессмертный ларионов iconВасилий Ларионов: Юность войне, зрелость – тюрьме
Теркина. Беседуя с Василием Васильевичем, невольно ловишь себя на мысли, что перед тобой живая легенда, человек, побывавший в самом...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org