Как возникла первая кафедра спецпропаганды



страница5/11
Дата25.02.2013
Размер2.07 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

ВЫБИРАЛИ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ, ЯЗЫКИ

Не веря все еще в реальность,

И всем сомненьям вопреки

Мы выбирали специальность,

А заодно и языки.
У меня не было двух мнении:

В язык Петрарки был влюблен,

Да и Карузо дивным пеньем

Я с юных лет был покорен.
Кто не читал из нас Стендаля?

Кто не слыхал Эдит Пиаф?

Ведь их язык в России знали,

Когда творил Великий Граф...
Когда нам списки групп раздали,

Их прочитал не раз подряд:

Два языка мне этих дали,

Чему я был безмерно рад.
А специальностей немного,

И основной там контингент,

Кроме "военных педагогов"

Был "переводчик-референт".
Был факультет спецпропаганды.

По разложенью войск врага,

И попросился по команде

Зачислить именно туда.
В СПЕЦПРОПАГАНДЕ БЫЛИ ДОКИ
И все ж, сказать но правде надо:

Для наших будущих судеб

Был новый курс спецпропаганды

Как воздух, как насущный хлеб.

Саму теорию работы

Доцент Брагинский излагал,

А ее формы, как по нотам,

Полковник Берников давал.

Учил газеты и листовки

В бою писать и издавать

И как по радио, звуковке

Врага сдаваться призывать.
Да, в этом деле были доки

Науки той профессора...

Пропагандистские уроки

Давали нам они не зря.
КАК ДЛЯ УМЕЛЬЦЕВ ДВЕ РУКИ
А среди всех приоритетов,

Как для умельцев - две руки,

Наиважнейшим из предметов

Были, конечно, языки.
В нашей группе итальянской

Обучал нас целый "клан":

Виноградская с Белявской,

Грейсбард, позже - Браверманн.
Исключением из "клана"

И учителем живым

Был профессор Мизиано

С языком своим родным.
Интеллигент этот миланский

Свою профессию любил.

С первых дней по-итальянски

Разговаривать учил.
Был общителен и весел,

Юмор, шутку обожал,

Знал он много-много песен

И нам часто исполнял.
ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ «ПЛЕБЕЕВ»

В группе с самого начала

Было восемь нас - ребят:

Г.Горшков, Рычков, Качалов,

Кривошеев, Тарапат,
Чихачев был и Малеев,

Наконец, Слотвинский "пан".

Все ребята из «плебеев»,

Из рабочих и крестьян.
И почти все из пехоты.

Знали жизнь, прошли войну.

Быт, житейские заботы

Были всем не в новизну.
Сняли частные квартиры

/Не владел никто жильем/

В комнатушках чаще жили

Иль один или вдвоем.
Тут, скажу вам, что иные

Там нашли не только кров,

А, как парни холостые,

Свое счастье и любовь.

МЕЧТА СБЫЛАСЬ: БРАТАЮСЬ С ФЛОТОМ
В июле с Курского вокзала,

Обмыв с друзьями свой диплом,

Я в Крым уехал после бала

В экспрессе серо-голубом.
Вспоминал по смыслу веский

В кадрах сделанный намек:

Едешь, мол, на королевский,

Черноморский, то есть, флот.
И лечу я, как на крыльях,

К морю синему спеша,

Вдаль лесов, степей ковыльных,

Через топи Сиваша.
***

Водитель скрипнул тормозами,

С подножки спрыгнул я один.

Весь город, схваченный глазами,

Лежал в лесах среди руин.
Шагая к штабу вдоль развалин,

Ведь я тогда еще не знал,

Что возродить из пепла

Сталин Наш город славы приказал.
Не знал, что в считанные лета

Трудом геройским всех крымчан,

Заботой Родины согрета

Воскреснет гордость россиян.
И засияет красотою

Бульваров, улиц, площадей,

Вновь станет недругам горою,

Оплотом Родины моей.
Не знал, что поздно или рано

Придут три "зубра" - хитреца,

И обернется грустной драмой

Поступок пьяного глупца...
В ПОХОДАХ И МИССИЯХ ДРУЖБЫ

В боевой рутинной службе

В суете походных вахт

Флот наш был посланцем дружбы

В странах Юга, в их портах.
Нас во Влоре и в Дураццо

Согревал душевный жар,

В Сплите «Добре дошли, братцы!»

Повторяли млад и стар.
А как встречали нас в Марселе,

Гремел овацией Тулон!

В Александрии при Насере

Спешили люди на поклон.
«Шукран!» - кричали в Порт-Саиде,

«Салям» - приветствовал Алжир,

Американцев ненавидя,

Нас славил весь арабский мир.
В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нам отбивают век куранты

И всем давно за шестьдесят.

Смотрю на лица лейтенантов,

Что с фотографии глядят.
Вот рассудительный Качалов

Стоит с задумчивым лицом.

Он в группе с самого начала

Во всем для нас был образцом.
Не зря с его авторитетом

Он, возвратясь издалека,

Стал замполитом факультета

Родного нам ВИИЯКА.
Вот смотрит бодро и открыто

Всегда подтянутый Рычков

Начальник кафедры маститый

Ряда романских языков.
Одновременно кандидатом

Стал исторических наук

И своим опытом богатым

Влечет к себе людей вокруг.
Вот Кривошеев, что в натуре

Биязи, помнится, потряс,

Стал старшим лектором в ГлавПУре

И показал так высший класс.
А вот и ваш слуга покорный,

Московским кровом не согрет.

Придя в ГлавПу, «полковник черный»

Стал начотдела и Главред.
И кандидат, профессор лично

Десятки стран исколесил,

Его журнал, многоязычный,

Считай, читал почти весь мир.
Да, с виияковской путевкой,

Открывшей путь до всех широт,

Трудом, дерзаньем и сноровкой

Достигли все своих высот.


Тарутта Петр Петрович

участник Великой Отечественной

войны, начальник отдела специального

управления ГлавПУ СА и ВМФ,

полковник запаса

РАБОТА В ШПАНДАУ
За 40 лет работы в спецпропаганде с февраля 1946 г. после окончания спецкурсов и по январь 1987 г. мне пришлось поработать на разных направлениях послево­енной спецпропаганды: спецпропагандистом дивизии и бригады, занимавшейся демонтажем предприятий, пере­даваемых Советскому Союзу в счет репараций, референтом по работе с молодежными организациями комендатуры Берлина, затем после окончания 4 факультета ВИИЯ СА более 10 лет в 7 отделе политуправления ТуркВО, побы­вав за это время в командировках в Венгрии во время контрреволюционного мятежа и на международной вы­ставке в Дели, быть старшим инструктором по спецпро­паганде армии в ГДР, 16 лет проработать в 7 управлении Глав ПУ СА и ВМФ. Каждое из этих направлений интересно и трудно выбрать, о чем рассказывать в пер­вую очередь. Но была одна работа, которую, наверное, не приходилось исполнять ни одному спецпропагандисту. Это три года (1967-1970) работы советским представителем в Межсоюзнической тюрьме Шпандау, где к тому времени остался только один главный военный преступник -Рудольф Гесс, осужденный Нюрнбергским военным трибуналом к пожизненному заключению.

Межсоюзническая тюрьма Шпандау привлекала к себе внимание, но не только потому, что там содержались главные военные преступники. Она осталась единствен­ным межсоюзническим органом, продолжавшим нормаль­но функционировать; местом, где регулярно встречались представители военных всех четырех великих держав, где продолжали действовать принятые еще в 1946 году Устав правила ведения дел. Шпандау была нужна всем: и западным державам, которые видели в ее нормальном функционировании удобную возможность твердить о сохраняющемся единстве действий союзных держав, и Советскому Союзу, как практически единственное место Западном Берлине, где мы полностью сохранили свои позиции. Ну и, конечно, Шпандау была местом деятель­ности различных спецслужб всех великих держав, о чем можно было только догадываться.

В общем, Шпандау была нужна и, несмотря на демон­стрировавшиеся время от времени попытки западных дер­жав поставить вопрос о ее ликвидации или хотя бы из­менении условий ее функционирования, реально никто не хотел ее ликвидации. Всех статус-кво устраивал. Пре­ступники отсиживали свои сроки и затем освобождались. Никаких общений с ними посторонних лиц не было. А над ними в рамках, если можно так выразиться, четы­рехстороннего директората и осуществлялась вся та "светская" жизнь, ради которой, по-моему, деятельность этого заведения и поддерживалась.

В соответствии с Уставом, принятым при организа­ции Межсоюзнической тюрьмы Шпандау в 1946 году, всю ответственность за содержание 7 главных военных пре­ступников несли 4 великие державы: СССР, США, Анг­лия и Франция. Их представители принимали, все реше­ния единогласно. Охрану внешнюю несли по очереди под­разделения войск великих держав в течение месяца. На­шими месяцами были март, июль и ноябрь. Председа­тельствовал в эти месяцы на заседаниях представителей, готовил повестки заседаний советский председатель. Наша страна отвечала и обеспечивала питание, медицинские ос­мотры заключенного, инспектировала несение службы ка­раулами, проводила приемы. Внутренняя охрана постоянно велась на четырехсторонней основе.

Мое включение в этот отлаженный тремя десятками лет работы порядок, в общем, прошло нормально. Верно, из-за длительного отсутствия постоянной разговорной практики в английском языке я, естественно, на первых порах говорил осторожно, тщательно подбирая слова, но уже через неделю-другую активного общения восстановил беглую речь и разговаривал свободно. Это дало повод американскому представителю Юджину Беду раззвонить в Западном Берлине, что в Шпандау появился русский подполковник, освоивший за неделю английский язык. Это привело к тому, что все западные части на приемах стремились пообщаться со мной. Тут уже для меня был полный простор для рассказов о нашей стране, народе, причем нередко приходилось развенчивать такие дикие представления о нас, которых, казалось бы, не могло быть у этой кичившейся своей образованностью публики.

С Р.Гессом я общался только в свои месяцы, строго в соответствии с Уставом и только на английском языке. Впечатление о нем у меня сложилось твердое - это был убежденный нацист, который ни от чего не отказался и готов был бы пройти этим путем снова. За все три года только один раз он заговорил со мной сам, причем загово­рил как человек, а не как нацист. Я проверял караул, а его вывели на прогулку. Он увидел меня и крикнул: "Госпо­дин подполковник, посмотрите, какая прелесть, белый гриб вырос в развилке огромного дерева".

Другие представители, особенно американец Юджин Бед, посещали его регулярно. Бед иногда часами просиживал в камере Гесса. Мы подшучивали над ним, а он отвечал, что пытается выяснить, зачем Гесс в мае 1941 г. улетел в Англию. Я Беду обычно отвечал, чтобы узнать это, не нужно часами просиживать у Гесса в камере, так как это и так всем понятно: он пытался договориться и совместно напасть на Советский Союз.

Но, конечно, все подробности жизни заключенных за ямки Шпандау не выходили, лишь изредка кто-либо из западных представителей сознательно или случайно допу­скал утечку информации, и тогда в прессе поднимался шум. Так, например, еще в первые годы просочилась информа­ция, что Гесс содержится в Шпандау под номером 7. Появились статьи об узнике N7, гадания, почему именно ему был присвоен этот номер. Но истинная информация так и не стала опять известной. Просто, когда доставили осужденных в Шпандау, им на выходе из тюремной маши­ны сразу наклеивали на спину порядковый номер. Гесс, считая себя самой важной фигурой, вышел последним. Ему и присвоили номер 7. Он потом длительное время пытался избавиться от этого номера, доказывал, что он должен быть под номером "один", но никто потакать его причудам не стал.

Несмотря на цензуру переписки, поступавших газет (по одной из каждого сектора Берлина) и книг, заключенным иногда удавалось, используя принятые среди немецкой верхушки и в окружении Гитлера прозвища, какие-то другие жаргонные словечки, сообщать друг другу в пись­мах кое-какую информацию. Так в Западной Германии появились незначительные подробности о жизни заклю­ченных. Но в целом это была такая мелочь, что о них не стоило бы говорить. Но общий на три западные державы цензор и наш представитель, которому вменялось наравне с этим цензором просматривать письма и печать, после таких проколов особенно придирчиво относились ко вся­ким странным для письма семье выражением. В мою быт­ность в Шпандау таким "подозрительным" словом для английского цензора оказался уже упоминавшийся мною "белый гриб". Он потребовал отдать письма Гесса с описа­нием найденного им белого гриба для переписки. И лишь после того, как я рассказал, письма отправили адресату.

Размеренная, относительно спокойная жизнь Шпандау, если не считать, конечно, регулярно повторяющиеся сборища около тюрьмы сторонников Гесса в дни его рож­дения, других событий гитлеровского рейха, когда прихо­дилось вызывать полицию и оставаться в Шпандау до пре­кращения этих сборищ, была нарушена в ноябре 1969 года, как раз в наш месяц, внезапным заболеванием Р.Гесса. Меня вызвали срочно в Шпандау. Я прибыл туда с нашим врачом. Пока врач его осматривал, я вызвал представителей других держав на срочное заседание. Осмотр нашего врача и врачей западных держав, а затем и рентген позволили сделать вывод о прободной язве и необходимости срочной госпитализации в ближайшем госпитале союзных держав (к тому времени ближайшим стал новый английский госпиталь, до этого таким был наш госпиталь). О принятом решении я проинформировал Гесса, но он наотрез отказался, заявив, что он никуда не поедет, и пусть ему дадут спокойно умереть. Я внес его отказ в протокол заседания и, оставив врача, вернулся в Потсдам.

Американский представитель три дня часами убеждал Гесса согласиться на госпитализацию и тот, наконец, со­гласился. Его перевезли в специально подготовленный блок в госпитале с внутренней четырехсторонней охраной и наружной английской. Началось лечение, причем наши специалисты настаивали на операции, а англичане реши­ли лечить. Но я до сих пор уверен, что Гесс спас себя сам: трое суток в Шпандау он лежал без движения, не ел, не пил, и, видимо, как позднее сказал нам врач, прободное отверстие, прикрытое каким-то органом, начало рубцевать­ся. В общем, дела у него пошли на поправку, а у меня забот прибавились: западные державы поставили условием возвращения Гесса в Шпандау принятие ряда поправок, несколько облегчающих его жизнь в камере: предоставле­ние вдвое большей камеры, вывод из нее туалета, медицинская кровать, более продолжительные прогулки и т.д.

Естественно, что я самостоятельно, кстати, как и любой моих западных коллег, решать такие вопросы не мог. Наш посол в Берлине, сославшись, что Шпандау проходит по военному ведомству, уклонился от принятия решения. Такая же реакция последовала и со стороны военного руководства, только теперь аргументом было то, что решение таких вопросов дело все-таки дипломатов. Отправили запрос в Москву с описанием требований западных представителей и наших предложений по их принятию; ответа не было, а мне нужно было принимать решение. Я убедил руководство добавить к западным пред­ложениям еще одно, которое в случае его принятия, поз­волило бы в будущем частично, а может, и полностью отменить западные предложения. Его суть заключалась в том, что стороны обязывались через шесть месяцев, а потом регулярно через два-три месяца проводить четы­рехсторонний медицинский консилиум и, в зависимости от рекомендации врачей, затем принимать решения об условиях дальнейшего содержания Гесса. На заседании американский и английский представители поддержали меня, а француз, который никогда особенно не интересо­вался Гессом, вдруг проявил проницательность и восклик­нул: "Юджин, Ральф, Питер же дурит нас. Как только мы вернем Гесса в Шпандау, у него снова будет право вето. Русский врач скажет, что Гесс полностью выздоро­вел, и нам придется отменять послабления". Короче, мой замысел был раскрыт, но снять свое предложение я не мог, так как мне на это не давало согласие мое начальст­во.

Началась длительная и упорная борьба за возвраще­ние Гесса в Шпандау, продолжалась она более двух меся­цев. Никак не удавалось найти приемлемый вариант, хотя в эти почти три месяца действовал я практически само­стоятельно, опираясь на предложения, которые мы направили в Москву. Больше мне советоваться было не с кем, поддерживал меня лишь начальник отдела внешних отношений П.А.Гречишкин, но и он принимать каких-либо решений не мог. Я на каждом заседании писал сам себе план действий и далее принимал все решения, исходя из него.

Выход найти помог случай. Во время инспекции Шпандау, американскому коменданту показывали поме­щения тюрьмы, и американский представитель завел разговор о том, что по Уставу заключенный в случае смерти должен быть захоронен на территории тюрьмы, а Гесс - последний заключенный, и, следовательно, Шпан­дау после этого будет передана немецким властям, и мо­гила Гесса может стать местом поклонения неонацистов. Я об этом разговоре срочно доложил в Москву, высказав соображения, что было бы целесообразным внести пред­ложение с кремированием и передачи праха родным. Ответ пришел быстро, с нами согласились, но вносить такое предложение не разрешили, а если его внесут дру­гие, то согласиться.

На одном из приемов эту мысль в ходе светского раз­говора полковник П.А.Гречишкин высказал американ­скому генералу. Тот с таким предложением согласился, заявив, что его представитель Бед внесет предложения официально на заседании в Шпандау. Вскоре предложе­ние было внесено на рассмотрение, но английский пред­ставитель выставил условие: передать семье не прах, а тело, его поддержали оба других западных представите­ля.

В течение нескольких недель продолжалось обсужде­ние этого вопроса, хотя вопрос о возможном смертель­ном исходе болезни Гесса уже не шел: он поправлялся. И вопрос этот постепенно все теснее увязывался с решени­ем основного вопроса об условиях возвращения Гесса в Шпандау. Я решил воспользоваться этим, и, получив со­гласие руководства об отказе освидетельствовать пациента через полгода, внес на очередном заседании в марте 1970 года, предложение: английский представитель снимает свои возражения против кремации, а я снимаю свое предложение по медицинскому освидетельствованию, за­менив его общей фразой о регулярных осмотрах врача­ми четырех сторон заключенного. И в качестве этого но­вого предложения советской стороны я зачитал дослов­но предложение, внесенное англичанином пару месяцев назад. Француз и американец немедленно согласились, а растерявшийся от такого поворота англичанин попро­сил десять минут на переговоры с руководством. Ему кричат: Макс, ты что, это же твое предложение, но он настоял на перерыве и вышел. Оставшиеся буквально расхохотались, толкали меня, ловко ты Макса провел. Наконец, появился улыбающийся Макс и заявил о своем согласии. Вопрос был решен.

Француз немедленно поднялся и предложил пойти обедать. Я пообещал, что готов накормить их обедом и ужином, но только вначале поехали заберем Гесса. Что и было сделано.

В Москву была немедленно направлена информация о водворении Гесса в Шпандау. Не знаю, случайное это совпадение или так наша информация о завершении поч­ти четырехмесячных переговоров подтолкнула ускорить ответ, но на следующее утро я получил из Вюнсдорфа команду срочно приехать, так как пришел ответ на наше письмо. Ехал я в Вюнсдорф, конечно, с волнением: все-таки действовал я самостоятельно три с лишним месяца, хотя и в строгом соответствии с направленными в Моск-ВУ фактически своими же предложениями, но их никто не одобрял. Получалось, что действовал я на свой страх и риск. Но все оказалось в норме, хоть и через три меся-Ца» но предложения были одобрены.

Я еще проработал в Шпандау полгода, а затем в октя­бре 1976 года меня перевели в 7 управление ГлавПУ СА и ВМФ. Так закончился еще один период в моей спец. пропагандистской карьере. Не знаю уж, как его и назвать, спецпропагандистско-дипломатический что ли?


Завьялов Вениамин Иванович

участник Великой Отечественной войны,

войны во Вьетнаме, рефе­рент специального

управления ГлавПУ СА и ВМФ, кандидат

филологических наук, доцент кафе­дры

Военной академии МО РФ,

член Союза журналистов,

полковник запаса
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconВремена. События. Даты 1150 лет (862г.)
Волхова возникла первая династия Рюриковичей, которая находилась на русском троне 736 лет. И здесь же в XII веке возникла Новгородская...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconПриложение №1 «Как люди изобрели письмо»
Первая письменность, которая возникла на Земле – шумерская. Произошло это примерно 5 тысяч лет назад
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconЦель, задачи и содержание дисциплины
Экология человека возникла и сформировалась как ответ на запросы общества, обеспокоенного состоянием среды своего обитания и качеством...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconЕ. А. Бессонова (5 курс, кафедра радиофизики, ЧелГУ)
Полученные в этих исследованиях результаты внесли существенный вклад в новое понимание проблемы соотношения случайности и причины,...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconКафедра «Прикладная математика и фундаментальная информатика»
Кафедра физико-математического направления высшего образования по прикладной математике и информатике. Кафедра ведет бюджетный набор...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconСцена ангелы божьего спецназа
На сцене стоит скамейка из зала богослужений и кафедра. Главное действие происходит как бы во время служения в субботу. Пока скамейка...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconЗависимость от Интернета Введение Слово
Сша. Последние давно искали технологию передачи данных на большие расстояния. Не удивительно, что первая крупная реально функционирующая...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconПервая деяния Махараджи Приявраты
Прияврату смолоду не привлекали богатства этого мира, и все же в какой-то момент у него возникла привязанность к своему царству....
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconКнига первая глава первая
Утром и по вечерам, во время прилива, когда к берегу подходили морские окуни, они смотрели, как прыгала, спасаясь от окуней, кефаль...
Как возникла первая кафедра спецпропаганды iconОптоэлектроника
Идея создания волоконно-оптич линий связи возникла в 1966, а её практич воплощение началось с 1970. Микроминиатюризация элементов...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org