Объектом нашего исследования



Скачать 389.77 Kb.
страница1/3
Дата15.04.2013
Размер389.77 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3
Введение
Объектом нашего исследования является творчество И. Бунина. Среди работ по творчеству И. Бунина можно выделить несколько основных направлений. Монографии М. М. Рощина [31], Л. А. Смирновой [32], О. Н. Михайлова [23], посвящены биографии И. Бунина. В исследованиях И. П. Карпова [14], М. С. Штерна [41], Л. В. Усенко [39] объектом изучения стала проза, а в работах А. А. Дякиной [11], Р. С. Спивак [33], И. В. Ничипорова [29], О. Н. Михайлова [24] – поэзия И. Бунина. Однако целостной картины Москвы начала XX века в прозе И. Бунина во всех этих исследованиях мы не обнаружили. Это обстоятельство определяет актуальность темы нашего исследования.

Предметом нашего исследования является образ Москвы начала XX века в прозе И. Бунина.

Цель исследования – выявить особенности создания и функционирования образа Москвы начала XX века в прозе И. Бунина.

Задачи исследования:

  1. выявить художественные тексты, в которых воссоздается целостный образ Москвы начала XX века;

  2. определить способы создания образа Москвы в прозе И. Бунина;

  3. выявить особенности функционирования образа Москвы в художественных текстах И. Бунина.

Методы исследования:

  1. аспектный, позволяющий определиться с предметом исследования;

  2. структурный, позволяющий выявить особенности создания образа Москвы начала XX века в прозе И. Бунина;

  3. сопоставительный, позволяющий определить особенности функционирования данного образа в прозе И. Бунина.

Практическая значимость выпускной квалификационной работы заключается в том, что ее материалы могут быть использованы на уроках литературы в средней школе.

Структура исследования. Выпускная квалификационная работа состоит из введения, двух глав, заключения и списка литературы. Во введении обосновывается актуальность, определяются объект, предмет, цель, задачи и методы исследования. В первой главе («Изучение города в литературоведении») рассматриваются основные положения теории городского текста, анализируются работы, посвященные образам Москвы и Петербурга в русской литературе. Во второй главе («Образ Москвы начала XX века в прозе Ивана Бунина») анализируются рассказы И. Бунина, в которых воссоздается целостный образ Москвы начала XX века. В заключении подводятся основные итоги исследования. В списке литературы представлены статьи и монографии, использованные в процессе работы над данным исследованием.
Глава 1. Изучение города в литературоведении
Одним из приоритетных направлений современного литературоведения является изучение гипертекстов, в том числе так называемых «городских текстов». Обращение к проблеме диктуется изменением в национальном самосознании, приведшим к желанию осмыслить город как категорию культуры, как пространство символическое, целостное.
В отечественном и зарубежном литературоведении не ослабевает научный интерес к культурологическому понятию текста, в котором объектом изучения становится город.

Начало изучению городского текста было положено работами Н. П. Анциферова [5], посвященными исследованию образа Петербурга. Увидевшие свет около 80 лет назад книги и брошюры Н. П. Анциферова (как правило, небольшие по объему) положили начало изучению города как живого организма. Постигая «душу» города, исследователь изучал воздействие города на судьбы людей, писателей и художников в особенности, исследовал город в аспекте культуры всей страны.

Наиболее полно проблема исследования структуры «городского текста» как явления словесной культуры была поставлена в работах В. Н. Топорова [36] Ю. М. Лотмана [19]. При этом необходимо заметить, что понятие «городской текст» было введено в научный оборот и теоретически обосновано академиком В. Н. Топоровым еще в 1973 г.

Городской текст, по замечанию В. Н. Топорова, – это то, «что город говорит сам о себе – неофициально, негромко, не ради каких-либо амбиций, а просто в силу того, что город и люди города считали естественным выразить в слове свои мысли и чувства, свою память и желания, свои нужды и свои оценки. Эти тексты составляют особый круг. Они самодостаточны: их составители знают, что нужное им не может быть передоверено официальным текстам «высокой» культуры. <...> Срок жизни этих текстов короток, и время поглощает их – сразу же, если сказанное не услышано и не запомнено. <...> Лишь немногие классы этих текстов могут рассчитывать на годы, десятилетия или даже столетия существования. <...> Но скоротечность жизни подобных текстов в значительной степени уравновешивается тем, что время не только стирает тексты, но и создает и репродуцирует новые, так или иначе восстанавливающие учитываемые образцы, или же если эти тексты, хотя бы и не вполне адекватно, успевают быть схвачены на лету литературой» [37; 368]. Сравните более узкое определение: «Под городским текстом мы понимаем комплекс образов, мотивов, сюжетов, который воплощает авторскую модель городского бытия как специфического феномена культуры» [15; 44].

«Городской текст» есть явление специфичное, связанное с двойной природой города как изображения и реальности одновременно. Обе эти стороны неразрывно связаны и город как изображение ясно обнаруживает в своей материальности текстовый принцип организации, приданный ему изначально. К. Линч, автор получившей широкую известность книги «Образ города», говорит в связи с этим о возможности читать город как текст [17; 16 – 19]. По структуре своей текст города в некотором смысле приближается к художественному тексту. Внимательный глаз также обнаружит здесь свои сцепления, сближения и отталкивания, свои сопряжения образов. Место, которое занимают в словесном тексте «острия слов» (выражение А. Блока), в тексте города отводится доминантным точкам.

При этом выделяют две конститутивные сферы городской семиотики: город как пространство и город как имя [19; 321]. Будучи замкнутым, закрытым пространством, город выступает в двояком отношении к окружающему его миру. Говоря о городе как о пространстве, Ю. М. Лотман выделяет два типа городов, способных порождать городские тексты, опираясь на положение города в семиотическом пространстве – концентрический город и эксцентрический. «В случае, когда город относится к окружающему миру как храм, распо­ложенный в центре города, к нему самому, то есть когда он является идеализированной моделью вселенной, он, как правило, расположен в центре Земли. Вернее, где бы он ни был расположен, ему приписывается центральное положение, он считается центром. <…> Идеальное воплощение своей земли, он может одновременно выступать как прообраз небесного града и быть для окружающих земель святыней.

Однако Город может быть расположен и эксцентрически по отношению к соотносимой с ним Земле – находиться за ее пределами. <…> Одновременно можно отметить, что «кон­центрические» структуры тяготеют к замкнутости, выделению из окружения, которое оценивается как враждебное, а эксцентрические – к разомкнутости, открытости и культурным контактам.

Концентрическое положение города в семиотическом пространстве, как правило, связано с образом города на горе (или на горах). Такой город выступает как посредник между землей и небом, вокруг него концентриру­ются мифы генетического плана (в основании его, как правило, участвуют боги), он имеет начало, но не имеет конца — это «вечный город», Roma aeterna.

Эксцентрический город расположен «на краю» культурного пространства: на берегу моря, в устье реки. Здесь актуализируется не антитеза земля/небо, а оппозиция естественное/искусственное. Это город, созданный вопреки При­роде и находящийся в борьбе с нею, что дает двойную возможность интер­претации города: как победы разума над стихиями, с одной стороны, и как извращенности естественного порядка – с другой. Вокруг имени такого города будут концентрироваться эсхатологические мифы, предсказания ги­бели, идея обреченности и торжества стихий будет неотделима от этого цикла городской мифологии» [19; 321 – 323].

К городам концентрического типа в русской культурной традиции относится Москва, а к городам эксцентрического типа – Петербург.

По замечанию Ю. М. Лотмана, «реализуя стыковку различных национальных, социальных, стилевых кодов и текстов, город осуществляет разнообразные гибридизации, перекодировки, семиотические переводы, которые превращают его в генератор новой информации. Источником таких семиотических коллизий является не только синхронное соположение разнородных семиотических образований, но и диахрония: архитектурные сооружения, городские обряды и церемонии, самый план города, наименования улиц и тысячи других реликтов прошедших эпох выступают как кодовые программы, постоянно заново генерирующие тексты исторического прошлого. Город – механизм, постоянно заново рождающий свое прошлое, которое получает возможность сополагаться с настоящим как бы синхронно» [19; 326].

В. Н. Топоров, исходя из мифопоэтических и аксиологических предпосылок, выделяет тексты «города–девы» и «города–блудницы». Язык описания и первого и второго органически связан у него с языком культуры. «С появлением города, – замечает В.Н. Топоров, – человек вступил в новый способ существования, который, исходя из прежних представлений и мерок, не мог не казаться парадоксальным и фантастическим: выживание и, более того, перспектива пути к максимальному благу, к обретению нового рая, заменой которого в «нерайских» условиях и был город, отныне были связаны с незащищенностью, неуверенностью, падшестью, в известном смысле – богооставленностью и, наконец, с трудом-страданием» [38; 123]. Отсюда возможность движения в двух направлениях при оценивании города, прошедшего определенный путь становления. «Сознанию вчерашних скотоводов и земледельцев, – пишет далее В.Н. Топоров, – предносятся два образа города, два полюса возможного развития этой идеи – город проклятый, падший и развращенный, город над бездной и город–бездна, ожидающий небесных кар, и город преображенный и прославленный, новый град, спустившийся с неба на землю» [38; 122]. В системе городских архетипов прообразом первых является Вавилон (город-блудница), вторых – Иерусалим (город-дева).

Исследования Н. П. Анциферова, В. Н. Топорова и Ю. М. Лотмана были признаны литературоведами, однако для того чтобы интерес к данной проблематике получил более широкое звучание, потребовалось еще несколько лет. Исследователи стали выделять «локальные тексты», базируясь на структуре, предложенной вышеназванными литературоведами применительно к петербургскому тексту. В. В. Абашев следующим образом объясняет рождение такого рода текстов: «В стихийном и непрерывном процессе символической репрезентации места формируется более или менее стабильная сетка семантических констант. Они становятся доминирующими категориями описания места и начинают по существу программировать этот процесс в качестве своего рода матрицы новых репрезентаций. Таким образом формируется локальный текст культуры, определяющий наше восприятие и видение места, отношение к нему» [4; 11 – 12].

К настоящему времени можно говорить о научной проработке ряда городских текстов, сформированных в русской литературе. Санкт–Петербург и Москва, как города, особо значимые для представителей русской нации, породили петербургский и московский тексты русской литературы. Такие работы, как «Быль и миф Петербурга» Н. П. Анциферова, «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» Ю. М. Лотмана, «Петербург и «петербургский текст» русской литературы» В. Н. Топорова, четко оформили литературный образ Петербурга в системе русской ментальности. За ними последовали различные сборники текстов и научных статей.

С опорой на предложенную В. Н. Топоровым идею петербургского текста в русской литературе были также выделены и исследованы итальянский и венецианский тексты. В стадии разработки находится исследование провинциальных (челябинского, вятского, пермского) и локальных (прежде всего пушкинского) текстов русской литературы.

Не обойден вниманием исследователей и московский текст русской литературы.

Традиция противопоставления Москвы, часто сближаемой с провинцией, и Петербурга сложилась и закрепилась в литературе с первых десятилетий XIX века, а в миросознании россиян это произошло еще раньше. В. А. Доманский отмечает целый ряд противопоставлений Москвы и Петербурга, основанных на различных признаках [13; 247 – 248]. Идеологическая наполненность данного противопоставления была способом выражения противоборства разных идейных и культурных тенденций внутри России, тенденций, которые в 40-50-х годах XIX века оформились как противостояние славянофильства и западничества.

Однако то, что внутри русской культуры сложилось в виде довольно жесткой системы альтернативной семантики, в границах общеевропейского контекста виделось и ныне видится более сложным и в футурологическом плане более значимым. Как справедливо пишет о Москве и Петербурге В. Страда, «оба эти города, универсальность которых как космополисов проистекала из универсальности самой России, поскольку она являлась главнейшей представительницей византийской Европы, следует воспринимать как моменты русской истории, но соотнесенной с историей, а в каком-то смысле и противопоставленной ей, Европы романо-германской. И эту соотнесенность и противопоставленность в свою очередь следует воспринимать как отношение не метафизических начал (Запада и Востока), но моментов универсального процесса – созидания цивилизации модерности, процесса, который, начавшись в Западной Европе, протекал разными темпами и дал соответственно разные результаты в разных частях света, - то есть того, что принято называть модернизацией» [35; 504].

Тенденции, отмеченные В. Страдой, определенным образом проецировались на русскую культуру и осложняли видение культурно-исторических отношений двух ключевых российских городов указанием на их взаимосвязанность. В этом плане Москва и Петербург есть два функционально отличных друг от друга центра России, именно два центра, что определяет не только маршруты их расхождения, но и точки сопряжения, сближения. В. Н. Топоров отмечает, что «по существу явления Петербург и Москва в общероссийском контексте, в разных его фазах, были, конечно, не столько взаимоисключающими, сколько взаимодополняющими, подкрепляющими и дублирующими друг друга. «Инакость» обеих столиц вытекала не только из исторической необходимости, но и из той провиденциальности, которая нуждалась в двух типах, двух путях своего осуществления» [36; 274].

Один из наиболее масштабных, но не связанных с рождением города мифов покоится на концепции Москвы – третьего Рима. В истоке своем авторская, принадлежавшая старцу Филофею, идея эта оторвалась от своего родителя и на определенном этапе стала общегосударственной, породив миф о России как преемнице и преобразовательнице Рима первого и Рима второго (Константинополя), а стало быть, и о ее мировой значимости, что послужило основой для и ныне живого представления о мессианской роли России. Сторонники этой, мифологической в основе своей, идеологемы не учитывают ее изначальную двуплановость, акцентируя внимание на том звене цепочки, которое связывает Москву и Константинополь. Между тем, как справедливо заметили Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, «идея «Москва – третий Рим» по самой своей природе была двойственной. С одной стороны, она подразумевала связь Московского государства с высшими духовно-религиозными ценностями. Делая благочестие главной чертой и основой государственной мощи Москвы, идея эта подчеркивала теократический аспект ориентации на Византию. В этом варианте идея подразумевала изоляцию от «нечистых» земель. С другой стороны, Константинополь воспринимался как второй Рим, т. е. в связанной с этим именем политической символике подчеркивалась имперская сущность - в Византии видели мировую империю, наследницу римской государственной мощи» [18; 237].

Во второй своей части, при поддержке первой, концепция «Москва - третий Рим» пережила и Московскую и Петербургскую Россию, неожиданно возродившись в 20-х годах ХХ века в идеологеме Москвы-Третьего Интернационала, а затем, как пишет Ф. Степун, в идеологии послевоенной Москвы [34].

Е. Е. Левкиевская указывает на связь с Москвой еще двух мифологизированных концептов – «града Китежа» и «второго Вавилона» [16]. Первый, как пишет Е. Е. Левкиевская, начинает формироваться в кругах русских теософов сразу после революции, что связано с глубоким переживанием крушения в 1917 году России и Москвы как ее центра, сердца. В это время возникает и широко распространяется мысль о незримом существовании прежней Святой Руси и Москвы вкупе с нею. «В рассказах и легендах на эту тему, – замечает Е. Е. Левкиевская, – образ города раздваивается – внешне лишенный света, одичавший от собственной жестокости и залитый кровью, он оказывается полон тайных светильников, до времени закрытых от постороннего глаза, невидимых троп и путей, по которым осуществляется передача духовной литературы и писем из ссылок и лагерей. Здесь избранным по молитве являются Богородица или Николай Угодник, в трудную минуту приходящие на помощь православному человеку, но невидимые для окружающих его атеистов. Москва – «Китеж-град» незримо существует, растворенная в другом городе – «Втором Вавилоне» [16; 829].

Представление о Москве – втором Вавилоне, так же как и в случае с градом Китежем, складывается после революции и далее существует на протяжении нескольких десятилетий ХХ века. «Сумма релевантных признаков, формирующих образ «Второго Вавилона» в советсткое время, – пишет Е. Е. Левкиевская, – несколько отличается от той, которая формирует это понятие в постсоветскую эпоху, но в их основе лежит общее представление о безнравственном, антихристианском и античеловеческом характере как бывшей, так и настоящей власти, которая разными способами на протяжении столетия уничтожает Россию» [16; 830].

В начале ХХ века вполне определились три литературных лика Москвы: Москва сакральная, часто выступающая семиотическим заместителем Святой Руси; Москва бесовская; Москва праздничная. Первые два в едином литературном контексте взаимоотторгаемы и взаимосвязаны одновременно, но в каждом конкретном произведении отчетливо выявляется доминирование, а иногда и исключительность либо первого, либо второго начала. Третий вариант интегрирует два первых, порождая амбивалентный, вполне соответствующий традициям народной праздничной культуры образ города.

В настоящее время существуют так или иначе сгруппированные работы разных авторов, посвященные изучению темы и образа Москвы в литературе преимущественно XIX-ХХ веков. Одним из первых трудов, посвященных данной теме, стал сборник «Москва и "московский текст" русской культуры» [26], изданный в РГГУ.

Еще одной попыткой воссоздания московского текста стал сборник «Город и люди: книга московской прозы» [10]. Согласно вступительной статье В. В. Калмыковой, «городской текст – это корпус произведений, в основном художественных, но так же исторических и документальных, основанных на исходной мифологеме, в которых обозначение места действия оказывается структурно значимым, проявляется на сюжетном и композиционном уровнях, влияет на характеристики образной системы, на принцип выбора автором художественных приемов. Описанные события происходят именно так, а не иначе, поскольку происходят в городском пространстве, а не где-либо еще; обрисованные характеры – это характеры городских жителей, несущих общий "особый отпечаток", имеющих "лица общее выражение". В указанном пространстве отношения "природа – культура – человек" выстраиваются в зависимости от характеристики самого пространства (неизменно значимы, например, "туманы" Петербурга, "улочки" Москвы, Киев – "мать городов русских", а Одесса – "город у моря"). <…> "Город" в значении "жители" получают из текста этого рода знания о самих себе, понимание самих себя. А "город" как социокультурное явление порождает и тексты, и "тексты"» [10; 12 – 13].

Как отмечалось выше, существует почти обязательное требование ко всякому городскому тексту – необходимость изучать его как непосредственно, так и в сопоставлениях с другим, выстраивая оппозиции вроде «Москва – Петербург», «Москва – Рим», «Москва – Иерусалим», «столица – провинция», «город – деревня» и т. п. В этой перспективе проявляется своеобразие идеи, предложенной новой «книгой московской прозы». По словам В. В. Калмыковой, «московскому поэту и историку литературы Вадиму Перельмутеру пришла в голову одна мысль. Он поделился ею с некоторыми учеными-москвоведами, обсудил, например, с Сигурдом Оттовичем Шмидтом, и собеседники не нашли возражений. А идея проста: в начале XX века и в первой его половине славная московская литература создавалась … немосквичами, новоприбывшими, по В. И. Далю – новожилами (в значении "новоселы", недавние поселенцы). <…> Быть может, В. Перельмутер обратил внимание на эту закономерность потому, что привык бродить по Москве, показывая ее друзьям, знакомым, москвичам и приезжим – иногородним, иностранным (вполне московское обыкновение "прогуляться", раздражавшее, помнится, еще императрицу Екатерину II). По Москве – а значит, и по "московскому тексту"» [10; 17]. Данная идея подводит психологическое обоснование под возможность существования московского текста, в котором В. Н. Топоров сомневался. Московский текст бросается в глаза «постороннему», не-москвичу, как и петербургский текст открылся В. Н. Топорову, уроженцу города Коврова и московскому жителю.

Другой принципиальный тезис связан с хронологическими рамками и периодизацией московского текста. Начало московского текста традиционно ищут в Средневековье или в культуре XVII – XVIII в. В. В. Калмыкова предлагает, «вводя понятие "московский текст", напротив, жестко ограничить его объем только произведениями самого конца XIX - начала XX вв. и далее, а все предыдущие писания считать некоторым "предтекстом", подготовительным материалом, питательным словесным гумусом…» [10; 21].

Своеобразная интерпретация московского текста диктует композицию «книги московской прозы», ее разделы – «Миф и реальность» (герои и пространства оккультной Москвы), «Сорок сороков» («московские розы», т. е. причудливые имена церквей, улочек, урочищ), «Жизнь человеческая» (преимущественно в годы революционных мытарств), «Люди и книги» (Москва – город книги и книжников), «Новый мир» (от нэпа до ранних сталинских проектов).

Необходимо также отметить, что в современном литературоведении наметилась тенденция не только к воссозданию и описанию более или менее целостного московского текста, но и к характеристике московского текста в творчестве конкретных писателей и поэтов. Среди статей, связанных с творчеством тех или иных писателей, обращавшихся к образу Москвы, необходимо отметить работу Ю. В. Манна «Москва в творческом сознании Гоголя (Штрихи к теме)» [20; 71 – 72]. Не менее продуктивно изучение московского текста в творчестве поэтов. В этом аспекте необходимо отметить статьи И. Б. Ничипорова «"Московский текст" в русской поэзии: М. Цветаева и Б. Окуджава» [30] и М. Маурицио «Московский (под)текст в поэзии Г. Сапгира» [21].

Таким образом, в современном литературоведении накоплен достаточный материал как в изучении целостного московского текста, так и в его преломлениях в творчестве конкретных авторов, что дает базу для изучения образа Москвы в творчестве И. А. Бунина.

И. А. Бунин развернуто рисует образ Москвы прежде всего в произведениях, написанных в эмиграции. Москва в них воссоздается в мельчайших деталях, становясь для писателя символом утраченной родины. Для Бунина то время, та Москва становятся более реальными, чем современность. Наверное, можно сказать, что писатель чувствовал примерно то же, что и один из его героев: «И росло, росло наваждение: нет, прежний мир, к которому был причастен я некогда, не есть для меня мир мертвых, он для меня воскресает все более, становится единственной и все более радостной, уже никому не доступной обителью моей души!» [2; 62]. И детальное описание Москвы в прозе И. А. Бунина становится своеобразным подтверждением этой мысли: не может быть потеряно то, что запечатлено в памяти.

В качестве объектов анализа в следующей главе нами отобраны три рассказа: «Далекое», «Чистый понедельник», «Несрочная весна». Именно в них образ Москвы представлен наиболее развернуто, кроме того, как показало изучение других произведений И. А. Бунина, в которых представлен образ Москвы (рассказов «Митина любовь», «Ида», «Благосклонное участие», «Божье дерево», «Генрих», «Мадрид»), закономерности, выявленные в изображении Москвы в данных рассказах, релевантны для творчества И. А. Бунина в целом.

  1   2   3

Похожие:

Объектом нашего исследования iconЭлементарные конструктивно-синтаксические единицы устной речи и их коммуникативный потенциал
Объектом нашего исследования является устная русская речь. Предмет исследования составляют конструктивно-синтаксические единицы дискурсов...
Объектом нашего исследования iconОбъектом нашего исследования стал парк Кукрузе. Это место знакомо и любимо местными жителями
Ин из 15 уездов Эстонии. Эта местность относится к геоботанической зоне Эстонии, принадлежащей к Северной части смешанных лесов умеренной...
Объектом нашего исследования iconТрудовая мотивация работников предприятий оборонно-промышленного комплекса
Объектом нашего исследования были два предприятия (оао "Кировский завод" г. Санкт-Петербург и ОАО нпп "Эра" г. Пенза). Нашей задачей...
Объектом нашего исследования iconОснования, цели, задачи и потенциал эргономической семиотики
Объектом исследования являются знаковые средства человеко-машиинного/ компьютерного взаимодействия, предметом исследования – разнообразные...
Объектом нашего исследования iconСоциокультурная модель грамотности и ее педагогическая проекция
Начиная со второй половины 20 века, грамотность является как объектом исследования международных организаций, таких как юнеско и...
Объектом нашего исследования iconПаньшин А. В. Нижнетагильская госсоцпедакадемия
...
Объектом нашего исследования iconКлассификация шрифтов
Дело не в проведении классификации как таковой, главным объектом нашего интереса должна быть специфика работы дизайнеров над каждым...
Объектом нашего исследования icon«Исследование особенностей правильных многогранников»
Объектом исследования является изучение многогранников не только в математическом, но и философском аспекте
Объектом нашего исследования iconФилософия права л. Фейербаха
Следовательно, в философии права объектом исследования должны быть учения всех известных философов
Объектом нашего исследования iconИндукция родовой деятельности при перенашивании беременности
Цель исследования: Целью нашего исследования явилась оценка эффективности и безопасности действия новых антигестагенов на созревание...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org