Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая



Скачать 187.79 Kb.
Дата26.04.2013
Размер187.79 Kb.
ТипДокументы





Райнер Мария Рильке
Сонеты к Орфею

в переводах Николая Болдырева
Часть первая
I

Ввысь дерево течет. О, чистота подъема!

Поет Орфей мелодию древес!

Всё смолкло. Но из тишины разлома

растет подспудно новый донный лес.
И звери из безмолвия на свет свеченья

сквозь чашу леса из берлог своих и нор

пошли так тихо в направленье гор

не от испуга, не из жажды мщенья,
а оттого, что песнь вошла им в ухо.

Рев, рыки, вопли стали вдруг так мелки

сердцам звериным: в доме темной лени
их нор глухих, в убежищах для вожделений,

чьи входы тесны, а опоры жалки,

Ты храм для них построил в центре слуха.

II
И оказалось это девочкой почти, блаженство

струило ее пенье под кифару; свеченье

прозрачное шло от весеннего тумана ее наряда,

и в моем ухе возлегла вдруг, как в постели.
Во мне заснула. И стало сном ее всё-всё вокруг.

Деревья, которыми был прежде очарован,

и эта осязаемость просторов, полей живое чувство

и изумление, что вновь и вновь входило.
Сновидит мир она. Поющий Боже*, как же так случилось,

что сотворил ее не пожелавшею сперва проснуться?

Смотри: едва явилась и уж спит.
А если вдруг умрет? О, сочинить успеешь

еще мелодию, покуда песня длится?

Ведь в миг любой она меня покинет… Почти ребенок…
_______

* Здесь и далее Рильке под словами “Бог”, “Господь” подразумевает Орфея. – Перев.

III

Бог это смог. Но как, скажи мне, сможет

за ним последовать с шарманкой бедной смертный?

В чьих помыслах – разлад. На перекрестке

путей сердечных разве же построишь храм Аполлона?
Ведь пенье, как ты учишь, не стремленье,

не извещенье: наконец-то, мол, достиг я!

Песнь – бытие. Легчайшее для Бога.

Но мы есмы – когда? И повернет ли он
к при-сутствию здесь нас Созвездия и Землю?

Не есть ты, юноша, и даже когда любишь,

и даже когда голос распахнет твой рот.
Учись забвенью предавать, кого воспел ты.

Это – течет. И в истине напева – дыхание совсем-совсем иного.

То веет нам Ничто. То божий дых и ветер.

IV

О нежные! Вы иногда входили

в дыханье это, в дух, не ведая о том,

и щеки вам фарватерами были,

и он дрожал за вами, снова невесом.
О вы, блаженные, властители решений!

Вам светит сердца вашего исток.

Вы – луки для стрельбы и вы ж – для стрел мишени.

Заплаканной улыбки вашей свет высок.
Что вам страшиться боли, если тяжесть

лишь возвращается вглубь тяжести земной.

Тяжки здесь горы и морей протяжность.

И даже дерева, чьи в детстве нежны створы,

давно огрузли; вам их не забрать, не унести с собой.

Но дуновенья эти… но просторы…

V

Не воздвигайте памятника. Роза

пусть каждый год цветет ему во благо:

Орфей бытийствует! его метаморфоза

всевездесуща; имена – лишь сага;
зачем иные нам? Один на тыщи уст

Орфей поет нам в нескончаемом движеньи.

И разве мало, если розы куст

на пару дней переживет он в услуженьи?
Он должен замирать, чтобы его искали!

Хотя ему и боязно: а вдруг исчезнет?

Покуда его словом мир превосходяще залит,
он сам уж там, куда нам не ступить ногою.

Немотствует решетка лиры под рукою.

Он слухом стал, весь в перехода бездне.

VI

Здешний он? Нет, из обоих из царствий

дальняя сущность его прорастает.

Зорче сгибает иву в пространстве

тот, кто движенье корней ее знает.
Идя ко сну, на столе не забудьте

хлеб с молоком: мертвецы ходят рядом.

Но, заклинатель, он призраков сути

полуприкрытым, мерцающим взглядом
вводит во все созерцанья полеты.

Чары дымянки и руты дремоты

так же он чтит, как правдивость вершин.
Пенью его неизвестна хвороба.

Будь то из дома, будь то из гроба –

славит он пряжку, кольцо и кувшин.

VII

Да, благословлять! К осанне призван,

он пришел, как из молчанья камня – медь.

В его сердце – виноградников всеосветленных тризна:

человечьему вину дано в нем петь.
Голоса к нему всегда идут из праха,

ибо перед ним божественный пример.

Виноградом станет всё; о, как он лаком

в этом крае чувственно прогретых сфер.
Даже в склепах царских, средь сплошного тлена

пение осанны – правде не измена,

как не лгут здесь тени, павши от богов.
Он – курьер надежный между наших царствий.

Он плоды осанны в чашах благодарствий

держит там, у входа в мертвецов альков.

VIII

Лишь в просторах осанны может странствовать

сама Жалоба, слезных источников нимфа,

часовой нашего конденсата,

хранящая его прозрачность на той скальной выси,
где стоят Алтари и Вратные своды.

Гляди, на ее тихих плечах просыпается чувство,

что она могла бы быть самой юной

средь сестер своих задушевных.
Ликование знает, Тоска виноватится тайно,

и только Жалоба все еще ученица; словно девочка

она считает ночами по пальцам, кто уколол ее, сделал больно.
Но однажды внезапно она – пусть еще неумело, неровно –

вознесет созвездие нашего голоса в небо,

и его дыхание не омрачит небес, не затуманит.

IX

Только кто с лирой прошел

царством, где странствуют Тени,

постигает глагол

значимей восхвалений.
Только кто с мертвыми мак

ел с одной чаши,

не позабудет никак

тон их кротко-тишайший.
Отраженья в пруду иль реке

зыбки, неясны.

Образ в сердце не забывай!
Голоса – вблизи, вдалеке –

вечно-прекрасны

только там, где сдвоенный край.

Х

Вас, ожившие в чувстве моем,

я приветствую, саркофаги!

Песнь веселая римская влаги

промывает вас ночью и днем.
Вас, отверстые словно глаза

пастуха, что проснулся внезапно.

А внутри – тишина, стрекоза

и блаженства пчелиного пятна.
Вас, отвергших отчаянья путь,

рот открывших в порыве новом

и познавших молчания суть…
Ну а мы: с сутью этой знакомы?

В колебаниях без конца

суть прижизненного лица.

_______

Во второй строфе подразумеваются гробницы знаменитого древнего кладбища «Елисейские поля» под Арлем, о котором идет речь и в «Мальте Лауридс Бригге». (Примечание Рильке).

ХI

В небо посмотрев, мы разве не найдем созвездья Всадник?

Разве этот силуэт нам не врожден как гордость искони?

Если первый погоняет, шпорит, сущий латник,

то второй несет его. Как странно слитны в нас они.
Но не такова ль – преследователь, а затем союзник –

жилистая суть природы бытия?

Путь и поворот. Родится в схватке спутник.

И простор открыт. В единстве – ты и я.
Но единство ль это? Разве здесь не каждый

чувствует свою тропу, хотя идут вдвоем?

Стол и пастбище уже их разделят однажды.
Даже звездность связи вводит нас в обман.

Впрочем, нам покуда в благость окоем:

веруем в фигуры сквозь сплошной туман.

XII

Слава духу: óн формует связи.

Мы живем воистину внутри его фигур.

Как мелки шажочки стрелок часовых, их монотонной вязи

рядом с дня сиянием в роскошестве фактур.
Для чего мы здесь? Безмолвны вены.

Лишь касанья нас ведут вперед.

То антенны чувствуют антенны.

Пуст простор, о да, но как же чист полет!
Как гудит струна! О музыка раскрытья.

Разве наших дел пустяшные событья

не отводят массу бед и кар?
Даже пахарь, свою пашню холя,

семя бросив, в остальном – неволен.

Воля превращений – почвы дар.

XIII

Груша, яблоко, банан, крыжовник, слива…

Это нас во рту о чем-то извещают

жизнь и смерть, сойдясь несуетливо.

Глянь, как спелый плод дитя вкушает…
Это к нам идет издалека.

Медленна вкушенья безымянность.

Словно из глубин земных в тебя течет река.

Но не с плотью плода здесь слиянность.
Что пытается нам яблоко назвать?

Эту сладость первого сгущенья

и прозрачнейшую зону вознесенья
в ясность, живость, в радость наполнять

солнечной, земной и здешней силой

то, что духом станет и могилой.

XIV

Нам с лóзой и с цветком чудны прикосновенья.

Их с нами разговор – не лета краткий миг.

Кто знает, может быть цветное откровенье

к нам рвется из глубин как ревности язык?
Быть может, то свеченье ревностное мертвых,

крепящих землю? Что мы ведаем о том?

Об этом способе свободы в глинах горклых –

костей эссенцию вливать в свой новый дом.
Но вот вопрос: сколь вольно то движенье?

И тянется к нам плод – тупых рабов елей

как к господам своим, с мечтанием сближенья
иль господа – они, кто спит среди корней

и дарит нам пустяк из всех сокровищ ночи –

плод поцелуев и молчанья толщи?

XV

Медленнее… Как вкусно… Ни слова…

Только музыка… Ритм и жужжанье.

Девочек теплых немое взмыванье:

танец познанья фрукта живого!
Бог апельсин. Как забыть этот танец?

Весь упоенный собой, он не хочет

девочек сладость впустить; но хохочут

те, овладев им, и вот он – посланец
веры их лакомой. В вечном пейзаже

танца огонь пробуждает в нас зрелость,

родины чувство, где в музыке рденья
в воздух плывут ароматов пассажи,

в тяге сродства в нас вливается спелость

кожицы с соком как благословенье.

XVI

Да, мой друг, ты, увы, одинок…

Потому что мы жестами, ором

мир прибрали к рукам своим спорым.

Оттого-то он слаб и жесток.
Можем ль пальцами запах найти?

Ты же чуешь, какие угрозы

окружают нас, склепы и слезы

и заклятья, что ждут нас в пути.
Многим хочется цельность понять

как итог от фрагментов сложенья.

Нет, не стоит меня в твое сердце вживлять:
слишком быстро растут мои травы.

Моему божеству можно руку подать

и тебя подвести для общенья:

глянь, Господь, пес – в покровах Исавы.

__________

Примечание Рильке: «Этот сонет обращен к Собаке. Под “meines Herrn Hand” (“рука моего Господина, Господа”) устанавливается связь с Орфеем, который выступает здесь как “господин” Поэта. Поэт хочет повести эту руку (руку Орфея. – Н.Б.), чтобы и она тоже, во имя своего бесконечного милосердия и сочувствия, благословила Собаку, которая, почти как Исав (см. Иаков I. Моисея, 27), накинула на себя свою шкуру лишь для того, чтобы приобщиться в своем сердце к не причитающемуся ей наследству: к человеку в его нужде и счастье».

Думается, здесь у Рильке оговорка: не Исав, а его младший брат Иаков имитирует природную мохнатость Исава, дабы завладеть не причитающимися ему благословением и завещанием отца.

XVII

Предков дремлющий луч

в почвенной дерева чаще.

Там, меж корнями, бил ключ.

Тайный, невидимо-мчащий…
Гончих охот куражи,

шлемы, турнирные плутни;

в братском раздоре мужи,

жены как лютни…
Гербы, девизы, престиж…

Но ни единой там сирой

ветви… Явилась! Расти же!
Но до чего ж они ломки!

И лишь у самой вершиннейшей кромки

ветвь изогнулася в лиру.

XVIII

Слышишь ли новость, Орфей, -

скрежет и грохот?

То воздыманье затей

новых пророков.
Что им, что в гомоне жизнь –

слуху поруха.

Славить машину взялись,

оторопь уха.
Глянь на машины заслуги:

роет, как будто нам мстит;

нас вытесняя, нам льстит,
кровушку теплую пьет,

к страсти, бесстрастная, льнет,

требуя жизнь за услуги.

XIX

О, как меняется мир:

облачные скольженья…

К предкам, в родимый надир –

все совершенья.
Но над тоской перемен

высшей свободой –

песнь изначальная вен

лирой венчанного бога.
Смысл нам неведом невзгод.

Корни любви безымянны.

Смерть, чьи покровы туманны,
нас безответно томит.

И только песни полет

нас, поднимая, целит.

ХХ

О, мой Орфей, что в жертву принести священную тебе –

тому, кто даровал созданьям божьим слух?

Воспоминанье об одном весеннем дне:

Россия, вечер, лошадь, луг…
С холма из-за деревни белый конь летел,

за путы волоча вдруг выдернутый кол.

Конь по ночным полям бродить хотел.

Как бился гривы его вспененный хохол!
Он счастьем озорства был озарен,

он прорывал стесненный свой галоп.

Он кровью в жилах весь был вознесен.
Как чувствовал пространство его лоб!

Он пел и слушал, замыкая сказки круг.

Вот дар мой, Господи, - возьми из рук.

XXI

Снова весна возвратилась. И почва

словно ребенок, поющий вприпрыжку,

песенок множество знает. Ей прочат

приз за учебы длинную книжку.
Строг был учитель. Но все же влюбленно

ты белизну бороды созерцала.

Ну а теперь голубым и зеленым

верно ты все здесь поименовала.
Как ты, свободе открывшись, счастливо

в детство играешь. Тебя мы поймаем,

радость земная; ликующий – ловок.
Смыслы учебы – такого налива!

Тексты корней и стволов принимая,

как ты поешь их пучиной обновок!

___________

Примечание Рильке: «Эта весенняя песенка явилась мне подобно «комментарию» к одной удивительной танцевальной музыке, которую я однажды услышал в исполнении детского монастырского хора на утренней мессе в маленькой церкви женского монастыря в Ронде (Южная Испания). Дети, непрерывно отбивая танцевальный ритм, пели неизвестный мне текст под треугольник и тамбурин».

XXII

Мчит нас метелица

временной зрячести.

Но то безделица

в непреходящести.
Чем торопливей час,

тем он речистее.

Но освящает нас

только бытийствие.
Путь безупречности

не в ускорениях

и не в полетных кульбитах, о мальчики!
Всё уже в вечности:

тьмы и свечения,

роза и песня, проекты и пайщики.
XXIII

Если полетов волненья

в небо вздыматься начнут

не для себя восхваленья,

не для стяжанья минут
в легком восторге скольженья

в модном любимце ветров,

чье восхищенное пенье

слаще похвал и даров,
если машина однажды

в чистом порыве куда-то

детский апломб превзойдет,
ей приоткроется жажда

дали, где молчью объятый,

станет бытийством полет.

XXIV

Где наша древняя дружба с самими богами?

Где мы ее потеряли, не в том ли азарте,

взявшись воспитывать сталь? наши боги – в Вальгалле

или их можно внезапно найти по какой-нибудь карте?
Сколь непричастны к нашим колесам их мощные чары;

лишь забирают покойников. Званость пиров

где? Омовенья в купальнях священных? Посланья послов?

Снова и снова мы их обгоняем: медлительно-стары
тропы неторных их странствий. И все одиночее мы,

сплошь в толчее, не понимая друг друга.

Не по прекрасным меандрам гуляем: слишком прямы
наши дороги. Только речная излука

где пароходик колесный пыхтит, еще в обаянии бога.

Но подминает мотор нас; в океане пловцы, тонем в излучинах смога.

XXV

Ты мне вспомнилась снова вдруг – ты, кого я

знал, как знают цветок, чей неведом язык.

Похищенною, прекрасною, живою,

чьим другом детства неодолимейший был крик.
Танцовщица, в чье тело внезапно робость и осторожность

вошли, и она приостановилась, как будто юность перетекала в металл;

запечалилась, вслушиваясь… С высоты явилась музыки иная сложность,

в сердце изменившемся найдя причал.
Но болезнь вошла. И уже, пронзенная тенями,

растревоженная борьбой, кровь торопливо неслась ручьями,

устремляясь вперед, читая остаток весны с листа.
Снова и снова, прерываемая сходами лавин и омраченьем,

она струилась, сияя влеченья к земле свеченьем,

пока ужасный стук не распахнул пред ней врата.

________________

Примечание Рильке: «К Вере». Имеется в виду Вера Оукама-Кнооп, юная танцовщица, умершая от лейкемии в 19 лет, которой, собственно, и посвящен весь корпус «Сонетов к Орфею», «написанных в качестве надгробья для Веры Оукама-Кнооп».

XXVI

Да, ты божествен, ты до конца был Звучаньем.

Даже когда разрывала тебя яростно свора менад,

ты заглушал дикий ор их мерным энергий журчаньем,

и из останков вставал восходивший к нетленности лад.
Голову, равно и лиру, их ярость почти не задела;

как ни старались; и даже камней нагота,

в сердце летящих твое, становилась нежной как тело,

и, подлетая, вдруг слышали камни: поет пустота.
Пусть растерзали тебя опьяненные местью,

но остаешься ты дивным псалмом в скалах и львах,

в птицах и рощах живешь ты звучащею вестью.
О, наш потерянный бог! След бесконечной свободы!

Пусть распылен ты в бессчетных пространства местах,

мы – воплощенный твой слух, горло поющей природы.


Часть вторая
VI

Роза, царственная, в древности была ты

просто чашечкой с тонкой каймой.

Но для нас ты, совершенна и бесконечно богата,

стала предметом с неистощимой судьбой.
В своем цветеньи ты кажешься укутанной в одежды,

под которыми тело – сплошной сиятельный свет.

Но каждый лепесток твой – отрицанье надежды

на платья и формы, коих попросту нет.
Аромат твой озвучен глубиною столетий,

чередою волшебных твоих имен;

и внезапно он славою в воздухе светит.
И все же не поймать его в слове никак.

Воспоминание движется к истоку времен

в часы, когда звукам в нас молится мрак.

VIII

Памяти Эгона фон Рильке
Было немного вас, давних друзей моих детства

в маленьких парках, лугах и садах,

где мы играли и робко искали соседства

и, как ягнята в раскрасках на бледных листах,
молча общались. А если вдруг радость входила

в нас безраздельно, была она чья? О, ничья!

И растворялась она средь людей как безвестная сила

в кротости долгого года, как в пеньи ручья.
Нас обгоняли чужие колеса, гремящие духи;

лживо всесильны, нас окружали дома из камней.

Кто нас знал прежде? Что подлинно есть в мирозданье?
Только ничто. Лишь мячи, их прекрасные дуги.

Даже не дети … Впрочем, иной раз, в томлении дней,

мальчик входил под прямое мяча попаданье.

_________

Примечание Рильке: «Четвертая строка: ягнята (на картинках), разговаривающие лишь с помощью рисованных эмблем-транспарантов».


Х

Машина всему угрожает, что нажито нами; ей лестно,

что силу имеет не в послух, а в душу нашу входить.

Зачем ей свеченье прекрасной руки в замедленьях чудесных,

раз может она так решительно камень для стройки дробить?
О нет, не захочет отстать, будет нас настигать неуклонно,

расцветливых красок искать на тихих заводах сама.

Она – это некая жизнь, что в порядок свой верит резонно,

где ритм безразличья готов равно создавать и ломать.
Но все ж бытие еще в нас изумляться не перестало.

Есть в тысяче мест родники; игра чистых сил всё странней.

Но их не коснуться тому, чье сердце молиться устало.
О, все еще нежно струит несказанность чуть слышно катрены…

И музыка, вечно нова, из трепетно-юных камней

строит в пространстве прогорклом дом, чьи божественны стены.

ХII

О, возлюби перемену! В пламя войди вдохновенно,

в то, где скрывается вещь, чей в трансформациях блеск.

Дух, что земное ведет формами нощно и денно,

любит в движеньи фигур лишь поворотности всплеск.
Что в неизменности держит себя под замком, то – застыло,

веря, что серость будет надежной защитой душе.

О, не надейся: идет издалёка много большая сила.

Молот – невидим пока он – в грозном замахе уже!
Тот, кто струится ручьем, только он познавания воин.

Только оно восхищенно ведет его: он в твореньи спокоен;

даже когда иссякает начало, в конце неизменно вернется начало всех сил.
Всякий счастливый простор – дитя или внук расставанья,

что изумленно сквозит; превращенная Дафна из состоянья

лавра – так хочет, чтоб ты себя в ветер стремительный превратил.

ХIII

Будь впереди всех разлук, всех прощаний,

словно они и есть та зима, что идет.

Ибо средь зим есть зима бесконечных молчаний,

где твое сердце, зимуя, уже не живет.
Пусть в Эвридике ты умер, все ж поднимайся,

пеньем осанны назад возвращайся в чистый союз.

Здесь, среди нас, уходящих, в осени царстве вздымайся

вдребезг поющим бокалом, летящим от уст.
Но в бытии пусть не оставит тебя не-бытия истеченье,

той бесконечной основы, что щемит сквозным дуновеньем

и за собою ведет здесь лишь единственный раз.
В ликовании будь частицей безмолвной, неизменно смутной природы,

расточаемо-несказанных сумм, чьи совершенны своды,

но, причислен, – в пыль развей число и час.

ХХ

Сколько дали меж звезд! и все-таки многажды дальше

то, что дано здесь на срок.

Скажем, ребенок или наш ближний, даже наиближайший –

о, как непостижимо далек!
Судьба, вероятно, нас межует, созидая бытийные личины,

каждый раз являясь чужой.

Подумай, какое расстояние даже от девушки до мужчины,

когда она его, любя, словно обводит межой.
Всё – вдалеке…Нигде не завершит окружность своего полета.

Взгляни на блюдо на столе и не изменись в лице:

странно лик рыбы тих.
Рыбы немы – так полагают; но так ли это?

Разве не существует места в самом конце,

где язык рыб звучит без них?

ХХIV

Снова и снова радость появленья из глины!

И разве кто помогал им – самым ранним отважным?

И вот города в заливах росли, блаженствуя влажно,

и наполнялись водою и маслом медленные кувшины.
Боги; мы чертим их абрис в юных дерзких набросках,

но в клочья рвет их судьба и угрюмостью позднею дышит.

Но боги – бессмертны; услышать их можем, хоть это не просто:

услышать возможно того, кто сам нас в финале услышит.
О, кто мы в тысячелетьях? Единое поколенье;

воспитываем дитя в надежде, что может оно когда-то

вдруг изумит нас, словно богоявленье.
Хоть мы бесконечно отважны, но время едва ль бесконечно.

Лишь смерть-молчальница знает, кто мы и чем богаты

и чем поживится она, пропуская внезапно нас в млечность.

ХХVI

Как волнующи возгласы птичьи…

Где-то некогда клич сотворенный.

Но детьми уже мы, на полянах зеленых

не по сути кричим, мимо кличей.
Кличи случая. В щели, зазоры

мирового пространства – прорывы,

словно в снов человечьих просторы

птицы клинья вбивают как взрывы.
О, так где ж мы? в фрагментах свободы

словно змей, оборвавшийся с нитки:

курс разрывный, надземный и зыбкий;
ветер в клочья нас рвет…Небосводу

дай проснуться в нас, Боже, чтоб скрипки

в наши крики входили, как воды.

ХХIХ

Кроткий друг безбрежных далей, чую,

как дыхание твое простор живит.

Колокольню выбирай любую

и звони собой. Пускай не спит,
силой становясь в тебе, больная жажда.

В превращеньях обретай свой дом.

Боль в тебе глубинами отважна.

Горько пить? так становись вином!
Этой ночью в силе тайной, в чуде

пусть воскреснут чувства, умирая.

Смыслом крестным освяти их весть.
И когда тебя забудут люди,

кротости земной скажи: струюсь-играю.

Быстрому ручью в горах скажи: я есть.

___________

Примечание Рильке: «Сонет обращен к другу Веры».
Мюзот, 1922

Из цикла «Восемь сонетов из круга Сонетов к Орфею»
VI

Какая вокруг Бога тишина! В ней так слышна

любая нотка новая струи фонтанной

о мраморный овал дробящей неустанно

себя. Или от лавра вдруг идущая волна:
трех-четырех листочков только что коснулся мотылек.

К тебе летит он в веющем дыхании долины.

И ты припомнишь: здесь касанье пуповины

однажды было столь же совершенным, как исток
той тишины, что вековечна вокруг Бога. Возрастет

еще она? возьмет ли постепенно полный верх?

И сердца твоего поющий бег
не чует разве тишины сопротивленья?

Однажды в паузе беззвучной дня утонет всё его воленье…

Ведь в паузах беззвучных Бог живет.

VII

Издавна фонтаны слушаем мы.

Нам кажется: время поет.

То пленники движутся кроткой сумы;

то, странствуя, вечность идет.
Вода – чужестранка и все ж – часть тебя.

Здешня и все ж – издалú.

И вот она бьет в тебя, капли дробя,

ты – камень в фонтанной пыли.
Как всё неотмирно и родственно здесь,

разгадок и тайн равноподанна взвесь,

льнет смыслом и бредом вода.
И всё, что дано – неизвестность любить,

подаренным чувством с ней вместе блажить

и мчаться и рваться… Куда?

Мюзот, 16 - 19 февраля 1922

Похожие:

Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconРайнер Мария Рильке (1875-1926)
Мне стоит вспомнить эти впечатленья и что со мной тогда произошло, и я захвачен тяжестью паденья воды, такой похожей на стекло; и...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconРоден, Рене Франсуа Огюст (Auguste Rodin) (1840-1917)
Однако, может быть, ее просто отослали обратно, не дав себе труда рассмотреть как следует работу неизвестного." (Райнер Мария Рильке...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconЖизнь плюс кошка — это удивительное сочетание, я клянусь вам! (Райнер Мария Рильке) Дорогие владельцы домашних мурчательных аппаратов! Данная «инструкция по эксплуатации»
Дорогие владельцы домашних мурчательных аппаратов! Данная «инструкция по эксплуатации» предназначается вам. Она охватывает практически...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconПетр великий часть первая воспитание часть вторая личность
России. Он работал в архивах Парижа и Лондона. Берлина и Вены, а также Петербурга, где пользовался покровительством Ве­ликого князя...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconОстрым ощущением трагизма хрупкой человеческой жизни пронизана
Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке, написанная в первом своем варианта осенью 1899 года за одну-единственную ночь. В...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconФранческо Петрарка сонеты
Публикуется по по книге: Франческо Петрарка. Избранное. Автобиографическая проза. Сонеты. М.: "Художественная литература", 1974
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconСергей фомин
В наши дни – Великие Княгини Софья Палеолог (бабушка), Елена Глинская (мать), Царицы Анастасия (первая супруга), Мария (вторая супруга),...
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconПортугальский Эшторил и американский Чарльстон Финалы трех турниров в этих городах не могли обойтись без российских теннисистов. В итоге, правда, лишь Мария Кириленко на португальском корте смогла праздновать победу
Пресс-фото. Победители хьюстонского турнира в парном разряде Эрнест Гулбис и немец Райнер Шуттлер на церемонии награждения
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconДжек Лондон. Белый Клык часть первая глава первая. Погоня за добычей
Первая. Погоня за добычей темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом
Райнер Мария Рильке Сонеты к Орфею в переводах Николая Болдырева Часть первая iconВступление часть первая дзэн и Япония глава первая дзэнский опыт и духовная
Создание меча. Историко-культурный контекст. Типы мечей
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org