Я и культурного наследия



страница1/10
Дата21.10.2012
Размер1.79 Mb.
ТипМонография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


Лаборатория Метафизических Исследований

МУЗЕЙ В ЭПОХУ ПОСТМОДЕРНА

ЧАСТЬ 1
СОКОЛОВ Б.Г.
ОНТОЛОГИЯ МУЗЕ

Я И КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ

Санкт-Петербург

2010

ББК 87

К90 Музей в эпоху постмодерна. Часть 1. Соколов Б.Г. Онтология музея и культурного наследия— СПб.: СПбГУ, ВВМ, 2010. — ??? стр.

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор Л.Б. Капустина,

доктор философских наук, проф. И.И.Евлампиев

Редакционная коллегия

председатели: Н.В. Буров, Ю.Н. Солонин
О.С. Борисов, Ю.В. Иванова, И.Ю. Ларионов, Т.П. Калугина,

Н.Х. Орлова, Б.Г. Соколов, Е.Г. Соколов, И.Ю. Хитарова
Научный редактор Ю.В. Иванова
Издание подготовлено в рамках проекта,

поддержанного грантом РГНФ № 08-03-00554а
«Онтология музея и культурного наследия» является 1частью цикла публикаций, посвященных тематике и проблематике функционирования культурного наследия в эпоху постмодерна. В монографии исследуются онтические и культуронтические основания феноменов музея и культурного наследия.
Монография ориентирована как профессионалов: философов, культурологов, музееведов, социологов, историков, антропологов, этнографов и пр., так и на широкий круг читателей, интересующихся тематикой данной книги.

© Соколов Б.Г. 2010

© Лаборатория Метафизических Исследований, 2010

Оглавление

Часть I

Музей и культурный контекст
Глава I Музей и протомузейные формы сбережения

Глава II Статус музея в культуре

Часть II

Онтология культуры и культурное наследие
Глава I Структура и конституирование культурной реальности и культурное наследие.

Культурная реальность и сознание

Культурная онтика и онтика культуры

Конституирования культурной реальности
Глава II Онтос культурного наследия и памяти

Время и прошлое

Память и памятование
Часть III

Культурное наследие в ситуации постмодерн
Глава I Культурное наследие и традирование культуры

Глав II Онтос и феномен современности: постмодерн
Глава III Культурное наследование: ситуация пост

Часть I

Музей и культурный контекст

Глава I Музей и протомузейные формы сбережения.

Внимание к онтологии культурного наследия и наследования продиктовано одной вполне конкретной проблемой, прояснение которой никогда не теряется из виду в данных исследованиях, но иногда отходит на задний план.
Эта проблема, вызвавшая необходимость обращение к наиболее базовым структурам современности (современная культурная онтика), – статус, функции, культурная топология современного музейного пространства. Музей – часть современной культуры. Подобная позиция – банальна и ничего существенно не говорит, но, скорее, фиксирует общие места, «само собой разумеющееся», ибо все, что нас окружает, вся ойкумена нашего понимающего и смыслонаделяющего присутствия – это культура, и, соответственно, музейный мир – часть этого общего пространства. Музей – и это более конкретно – часть тех практик, которые направлены на сбережение и традирование, а потому подлежат «регистрации» и последующему исследованию в тех институциях культуры, которые тематизированы современностью как институты культурного наследия. Конечно, современный музей выполняет и ряд других функций (например, объект, вписанный в туристическую программу, а потому проходящий по разряду «министерства культуры и туризма», скажем, Турции, и могущий быть проанализированным как туристический объект, экономическая и политическая «единица» в строке бюджета города или страны), вплоть до развлечения и общепита. Но не это, понятно, является его магистральной задачей, оправдывающей само существование и специфику подобного рода культурных образований. Специфика музея раскрывается именно в горизонте его включение в практики культурного наследования, а потому и тот интеллектуальный маршрут, которым следует наше трехчастное исследование, исследование, посвященное музею в современной ситуации постмодерна, с необходимостью должно начинаться с прояснения самого феномена культурного наследия. Само же прояснение культурного наследования есть прояснение культурной онтики, ее экзистенциальной аналитики (ибо проблема конституирования того или иного феномена культуры с необходимостью должна обращаться к тому, почему и как происходит феноменальная и культурная конденсация в данное образование), выяснение его культурного и социального смыслов, а также выявление и прослеживание генетических связей данного феномена. С этого – с отслеживания генетической, «биографической» линии музейного пространства – мы, пожалуй, и начнем. Обращение к «истории вопроса» в данном случае – не просто дань той традиции гуманитарного исследования, которая принята здесь, но и выполняет роль своеобразного «эпохэ», которое позволит нам не только выявить действительное генетическое родство, но и отсечь ложную «этиологию», которая – увы – практикуется и по сию пору тогда, когда обращаются к проблеме культурного наследия вообще и музея как института культуры в частности, и которая ориентирует на некорректное видение данного феномена.

Для каждого, кто хоть раз обращался к проблематике современного музея в частности и к истории феномена музея вообще, являющегося олицетворением практик сбережения культурного наследия, очевиден факт определенной линии преемственности, тянущейся от музейона античности через реликварии и кабинета редкостей к современным формам музейной вселенной. Велик соблазн представить этот процесс как линейный и, возможно, прогрессивно-поступательный, когда указанные феномены («музейон», «кабинет» и «реликварий») являют собой некие промежуточные и «инфантильные» формы музейной работы. Вместе с тем, для каждого ясно, что современные формы музейного дела, как и классический музей – это составные части общесоциального и общекультурного пространства, тесно и интимно с ним связанные и находящееся с ними в соответствии. Это же верно и для всех указанных феноменов, принадлежащих к разным культурным эпохам и отражающим это культурное пространство. Мы имеем здесь, скорее, не аналогию (в понимании О.Шпенглера, как сходство по функции), а гомологию (опять же в его понимании, как подобие по форме1). То есть, то сходство, которое можно уловить в так называемых протомузейных институциях, вовсе не говорит о тождественности функций, культурном и социальном смысле данных образований, но, скорее, вводит нас в соблазн выстроить линейную универсальную историю музея как такового. При подобном подходе утрачивается самое важное, что, собственно говоря, является причиной и основанием существования современного музея, а именно – «синхрония» связей с той культурной традицией, которая его породила, и репрезентантом которой он является. Образно говоря – здесь важна биография человека, а не его родословная, которая, конечно, то же может нам что-то поведать, но все же самое важное для понимания того или иного персонажа – скорее, его личная история, его поступки, статус, габитус, темперамент и т.п. Конечно, чистой гомологии здесь нет, ибо все же в т.н. протомузейных формах присутствует и элемент функциональной тождественности. Но эта тождественность базируется не на сходстве культурных или социальных функций, которые выполняют подобные образования (от музейона до современного музея), но, в большей мере, – на экзистенциальных константах; прежде всего, некий вид функциональной тожедственности прослеживается в онтических регионах, связанных с памятью и памятованием, сбережением и традированием. А потому самое главное при анализе «истории» музея – как раз выявить его сущностное отличие от протомузейных форм, что позволит понять современный музей как феномен именно современной культурной традиции. Соответственно, выявить контекстуальное значение и смысл музейона, реликвария и кабинетов редкостей как феноменов соотвтствующей культуры, к чему мы, собственно говоря, сейчас и обратимся.

Музейон соотносится с культурой античности, и трудно себе представить подобное явление в современном мире, как, впрочем, и в эпоху Средних веков. Как любое сущее – а о моделях выстраивания и конституирования сущего, которые протекают в культурной онтике, мы поговорим ниже – музейон как феномен культуры того времени находится в «стилевом» и смысловом соответствии как с общекультурным пространством того времени, так и с типажом культурно-исторического сознания, формирующего это культурное пространство. А потому музейон – это феномен античного мира, соответственно, смысл и назначение получал не исходя из еще не существующей культурной традиции, которая «конденсировала» и «спонсировало» появление современного типа музея, а из культуры того времени. Музейон – это в большей степени сакральное пространство, и этим многое уже сказано. Т.е. музейон определяется топологически (речь идет не только о «чисто пространственной», но и о ментальной, и культурной топологии) как нечто, вписывающееся в ту зону, которая, отделяясь от повседневного и профанного, вместе с тем вторгалась в это профанное, задавая его смысл, ритм и во многом течение-дрейф. Как и вся культурная ойкумена того мира, музейон с необходимостью вписывался (ибо форматировался, исходя именно из этой онтической и культурной установки, оптики того сознания) в то разделение мироздания на два иногда пересекающихся, но никогда не совпадающих пространства: сакральное и профанный мир. Конечно, подобное разделение, которое есть не что иное, как следствие преобладающего мифологического сознания в ту далекую эпоху, отнюдь не означало, что музейон был своеобразной резервацией, доступ к которой был заказан для всех, кто не был «осенен» сакральным статусом. Музейоны – а буквальное значение музейона – это место, посвященное музам – создавались вовсе не обязательно при храмах: достаточно упомянуть Александрийский музейон, созданный «под патронатом» Птолемеев, больше напоминавший исследовательско-образовательный институт, нежели собрание подаренных богам предметов. Однако, в большинстве случаев музейон – это все же сакральное пространство, ибо даже в тех ситуациях, когда музейонами маркировали (например, в платоновской Академии) не «буквально» сакральное пространство, то и в этом случае деятельность, которая разворачивалась внутри указанных пространств, находилась под эгидой, покровительством (т.е. вырывалась, изымалась из профанного пространства) Муз и Аполлона. Т.е. в любом случае мы имеем дело, прежде всего, с мифологическим сознанием, которое и форматировало античный музейон, конденсировав в его феноменах отнюдь не музейный «зуд» современности. Античный музейон следовал общим онтическим параметрам того мира, того, мифологического сознания, которое расчерчивало и маркировало любое сущее, согласно изначальной дихотомии профанное-сакральное. А потому сказанное Э.Кассирером в отношении мифологической культуры и сознания относится, в первую очередь, и к музейону: «…фундаментальное направление мифологического сознания… изначальное разделение на священное и профанное, на отмеченное и неотмеченное, ни в коей мере не остается привязанных только к отдельным, в особенности, «примитивным» образованиям, а проникает до его высших структур и утверждается в них. Дело представляется так, словно все, к чему прикасается миф, оказывается вовлеченным в это противопоставление, словно оно пронизывает и пропитывает мир в целом, поскольку он предстает как мифологически оформленное целое. Все производные и опосредованные формы мифологического миропонимания остаются, сколь бы разнообразны они ни были и до каких бы духовных высот они не поднимались, зависимыми в той или иной мере от этого первичного разделения»2.

Музейон, потому, скорее обозначал сакральное пространство, а не являлся манифестацией духа собирательства или исследовательской программой и площадкой. В той мере, в какой сакральное пространство, пространство, посвященное и осененное Музами, развертывалось (конечно, не без социальной, индивидуальной инициативы или потребности), «предусматривало» собирание, хранение, сбережение и исследование, музейон оказывался «аналогом» современного музея. Не более того. В той же самой степени, в какой музейон оказывался сходным, скажем, с современной библиотекой (известная Александрийская библиотека многими историками рассматривается как «подпроект» Александрийского Музейона), в пространство обители муз оказывалось инкорпорировано и собрание рукописей. Опять же, не более того. А потому – краткое summury: музейон не является протомузейным образованием, институцией, к феномену которого следует генетически возводить современный музей. Это – явление, плоть от плоти античности, которое, умерев с античным миром, оказалось генетически отделенным от любых форм преемства с современным феноменом музея, насчитывающим, самое большее, триста лет. Особенно зримо отличие от современного музея проявляется в функциональном статусе музейона, который, в меньшей мере и лишь окказиционально выполнял функции сбережения, традирования, т.е. того, что является неотъемлемой частью современной музейной деятельности. Скорее, ни наследование, ни культурное преемство, но деятельность, направленная на сакральное пространство и подчиняющаяся сакральным линиям и конститутивам.

Подобное можно сказать и о другом т.н. протомузейном образовании, демонстрирующем, скорее, целый букет различий, нежели функциональное сходство с современными музейными собраниями. В Средние века аналогичными музею образованиями считают т.н. реликварии, первоначально – особые ларцы, в которых в римско-католическом мире было принято хранить мощи святых, мучеников и т.п. Можно сказать, что сущностного отличия от практики, внедренной на уровень «индивидуального владения» (например, особым образом «упакованная» частичка Святой земли, мощей «третьеразрядного святого» или фрагмент его одеяний или жилища, где он совершал свои подвиги подвижничества, могли стать «амулетами», которые носило огромное количество жителей того времени), у реликвария нет. По сути, ковчеги «четырех великих святынь» и Карла Великого в ахенском соборе или рака Святой Елизаветы в Марбургском соборе отличаются лишь размерами и богатством убранства от «индивидуальных» крестиков с частицей земли из Иерусалима. Те реликварии, которые в уже позднероманскую эпоху строились в виде церкви, внутреннее пространство которых подчинялось, скорее, не «литургическим императивам», но возможности сохранять и выставлять на обозрение наиболее почитаемые «артефакты», связанные с жизнью, страданиями и мученической смертью христианских подвижников, отвечали тем же индивидуальным потребностям в наглядном подтверждении веры и прикосновния к святому и сакральному, что сопровождала христианина того времени в виде ладанки или нательного креста.

Сама практика сбережения и особого статуса «мощей» и, соответственно, реликвария, является «отражением» христианского духа, а потому вряд ли возможна в античном мире. Собственно говоря, реликварий – это уже другой мир, другая культура, другие цели и другое экзистирование (как на индивидуальном, так и на общекультурном уровне). Здесь нет преемства, которое могло бы рассматривать музейон и реликварий как реализацию развивающейся традиции сбережения. Хотя, конечно, некоторые точки соприкосновения имеются, но лишь там, где античное сознание оказывается «созвучным» христианскому. И это, прежде всего, лежит в религиозно-мифологической структуре сознания. Оба – и античное, и средневековое – типы сознания выстраивают онтически приоритетную сферу сакрального. И музейон, и реликварий располагаются внутри этого размежевания сакрального и профанного пространства. На этом, собственно говоря, сходства и заканчивается (хотя оно, конечно, довольно существенно, но ничего продуктивного для генетического анализа не дает, ибо слишком много феноменов обоих культурных образований могут быть через эту дихотомию сведены в довольно искусственное родство).

То, что мы не можем говорить о преемственности или родстве реликвария или музейона с современным музеем, подтверждается еще и тем, что современный музей, выступая одной из форм культурного традирования, культурного наследования, «проходит по совершенно иному ведомству» нежели указанные две формы традирования. И музейон, и реликварий мы можем отнести к тому разделу (см. выше в разделе, посвященном видам культурного наследования), который мы могли бы определить как отношение с трансцендентным или со смертью, но отнюдь не как современный институт музея, стремящегося сберегать и традировать высшие достижения духа, искусства, сохранять память-историю или – один из типов музейной деятельности – компенсировать, например, ускользающий статус традиционной вещи. Понятно, что в обоих случаях (музейон и реликварий) подобные функции и, соответственно, тождественность, аналогичность, вряд ли представима. Далеки по своему функциональному статусу и культурному смыслу от современного музея и сокровищницы или хранилища, создаваемые различными правителями или социальными образованиями и, подчас, хранящие те предметы, произведения искусства, коим бы позавидовал любой современный музей. Однако, сходство предметов и тот смысл, которые они получали как «неприкосновенный запас» и как объект национального достояния, экспонат, объект исторической памяти или предмет научного исследования в современном музейном пространстве, слишком разнятся, чтобы видеть в них хоть какое-нибудь генетическое родство.

Таким образом, ни античный музейон, ни средневековый реликварий, ни различного рода сокровищницы и даже коллекции или собрания в эти эпохи не являются генетическими предшественниками музея. Они обладали кардинально другим смыслом, который выстраивался в согласии с основными культурными константами соответствующих эпох и стран, и этот культурный смысл не совпадал ни с тем, что маркируется сейчас как культурное наследие в целом, ни с тем, что мы вкладываем в понимание современного публичного, ориентированного на культурное сбережение и отвечающего оптики и онтики зримости, музея.

Совершенно по-иному обстоит дело, когда мы обращаемся к тем протомузейным формам сбережения, которые менее отстоят от нас по времени и принадлежит к той же культурной традиции (новоевропейская культурная традиция), что и современный музей. Речь идет о коллекциях и кабинетах диковин Возрождения и Нового времени, иногда в буквальном значении составивших основу современных музеев. Бросим беглый взгляд и на этих предшественников музеев современности.

То, что конденсируется в «протомузейное образование» во времена Возрождения и Нового времени, а именно так называемый кабинет редкостей, уже культурно и, соответственно, культурноонтически, ближе к современному музейному пространству. Конечно, кабинеты редкостей того времени, хотя и представляют собой собрание предметов, способных «спонсировать» пытливый ум ученого, т.е. выполнять одну из современных функций музейного пространства, но, все же, наиболее адекватны именно эпохе Возрождения и Нового времени, нежели современному научному миру. Как известно, именно по такому образу создавалась знаменитая петербургская кунсткамера, «копировавшая» бесчисленные подобные кабинеты Западной Европы. Kunstkammer (целая плеяда различных исторических, художественных, естественнонаучных и других коллекций редкостей и места их хранения) уже вправду может быть рассмотрена как генетический предшественник музейного мира, во многом предопределивший линии развития и функционального статуса современного музейного пространства. Конечно, отличия – и, причем, существенные – в статусе и функциях музея и кунсткамер имеются, но они не столь уж значительны, ибо в этом случае речь идет о феноменах, принадлежащих к одной и той же культуре, «выстраиваемой» одним и тем же типом сознания и соответствующих одним и тем же культуронтическим константам и стилям развертывания и конституирования. Конечно, первоначально подобные образования носили или узкоспециализированный характер (но и сейчас подобных учреждений не так уж мало) и были не вполне общедоступны, ибо создавались либо учеными, либо являлись принадлежностью многих европейских княжеских и королевских дворов. В основе подобных коллекций, собираемых иногда без всякой систематичности и по принципу «собрать все выдающееся и диковинное», лежал не только вполне человечный интерес к замечательному и удивительному – хотя, конечно, он иногда выступал как предельное основание пополнение коллекции тем или иным экспонатом, – но и особая направленность внимания, которая и формировала этот интерес. Эта направленность фундировалась особым статусом эксперимента и истории, что является сущностной характеристикой новоевропейской ментальности. Сущее для новоевропейца стало бытийстововать исторически, причем, универсально-исторически, а потому собирание, хранение и исследование того, что принадлежало к отдаленным эпохам, служило не только интересу к прошлому, но выполняло роль прояснения и освоение этого универсально-исторического «оттенка», который добавлялся к любому сущему. Сущее вписано в историю, а потому и смысл его невозможно «считать», не погрузившись в этот новый для человечества горизонт, горизонт истории. История оказалась потому не только интересной, удивительной, привлекательной (что было, в общем-то, всегда), но и социально значимой. Исторический горизонт европейской ментальности – это особый род исторического видения: универсальная история, в которую включено все сущее и которая подчиняет все сущее определенному порядку и закону исторического свершения и следования. А потому исторические модели интерпретации, по сущностным конститутивам тождественные, а, значит, напоминавшие вариации одной и той же темы, - это не просто ранжированные или классифицированные по определенной модели события, но то, что символически выразил Дж.Оруэл в своей антиутопии «1984» в образе Министерства Правды. В этом отношении изучение и определенная интерпретация (а именно этим, по преимуществу, занимается в той или иной мере музей) истории – социально значимая активность, способ дрессуры определенной оптики сознания и подчинения заданным социальным стандартам.

Однако, само погружение в этот горизонт истории и постижение смысла любого сущего, любого феномена, проходило по определенной модели, которая, опять же, являлась сущностной характеристикой как экзистирования человека, так и конституирования им его мироокружного. Сущее отныне должно стать зримым (переведенным, отформатированным под этот стандарт), доступным для исчисления и контролирующего владения. Этим задачам, как известно, соответствовал тематизированный и «запущенный» в дело метод, методическая установка всей новоевропейской ментальности. Исходные позиции методологии, в особенности то, что было прописано Фр. Бэконом и явилось научным ориентиром, прежде всего, для того исследования сущего, которое несколькими века позднее было тематизировано как естествознание. Сущее должно быть исследовано исторически и подчинено с помощью метода. А потому те коллекции, которые представлены т.н. кабинетами редкостей, представляли из себя подготовительный материал для дальнейших исследований природы и человека, и именно исходя из этой установки следует воспринимать их хаотичность, ибо сама бессистемность, которая, конечно, частично преодолевалась свойственным для «классического» взгляда стремлением к симметрии и таблице (М.Фуко), имела, в том числе, и вполне внятный императив, восходящий к идее индуктивного знания Ф.Бэкона, требующего для своих выводов не единообразия, но широкого охвата различных феноменов, явлений, фактов.

И коллекции живописи, скульптур, монет, и собирание различных диковин, объединенных по «одной шапкой» многочисленных кабинетов и кунсткамер, вполне вписывались в указанные «мотивы»: история и эксперимент. Сохранять: вначале, конечно, – как показатель интереса, престижа, любопытства и пр., но потом – как маркер, фиксирующий историчность бытия, как стремление сохранять прошлое и его удерживать в зримом, представленном и подручном виде. Можно сказать, что задолго до того, как европейская культура превратилась в общество спектакля (Ги Дебор), эта модель – модель зримости, представленности и искусственной срежиссированности – стала «прокручиваться» в музейных «витринных» пространствах, используя в качестве «объекта» театрального действа собрания диковин, исторических и археологических артефактов, предметов минералогии, быта различных народов, уродцев, скелетов доисторических животных, современных достижений технического прогресса и т.п.и т.д В этом стремлении, стремлении выставить напоказ, декорировать и зримо удержать, кунсткамеры, коллекции живописи, кабинеты раритетов эпохи Возрождения и начала Нового времени, без сомнения, являются родственниками и предшественниками того феномена, который по настоящему начал приобретать современный облик лишь начиная с конца XVIII века, а именно –

феномена музея. В этих протомузейных институтах реализовывалась та же социально значимая функция и модель работы с реальностью, конвертация этой реальности по определенному стандарту видения и конституирования. Нас не должен вводить в сомнение иногда просвещенческий пыл их основателей (конечно, не всегда и не во все эпохи, а в большей мере во время и после Просвещения): стилистика просвещения слишком хорошо вписывается в саму интенцию конвертировать любое сущее в зримое для удержания этого зримого (и, соответственно, этого сущего) под четким и методическим контролем. И не случайно эти многочисленные и «разношерстные» коллекции, собираемые, подчас, по прихоти или индивидуальному вкусу его первых владельцев, составили – конечно, немного «отформатированном» и со смещенными в согласии с «мэйнстримом» эпохи – основу многих современных музеев. Индивидуальная прихоть или тщеславие, которым руководствовался создатель подобных собраний, оказалась манифестацией отнюдь не сингулярного произвола, но всеобщих конститутивов всей культурной традиции.

Итак, среди так называемых протомузейных образований мы можем по праву отнести к генетическим предшественникам лишь кабинеты редкостей, коллекции живописи или скульптур эпохи Возрождения и Нового времени. Они, как принадлежащие к одной и той же культурной традиции, а именно новоевропейской, явились подлинными предтечами современного музея. Те же институции, которые были представлены в античности разного рода музейонами, или средневековые реликварии в корне отличны от феномена музея, социально и экзистенциально отличны от музейной деятельности, прежде всего, по причине погруженности в другой социальный и, главное, культурный контекст, частью которого они являлись и, соответственно, исходя из которого они и создавались.

Нам осталось в данном разделе ответить лишь на вопрос, почему подобная схема генетического родства была и продолжает «вдохновлять» не только исследователей феномена музея, но и становиться иногда безобидным, а иногда социально репрессивным (используя уже упомянутую логику Министерства Правды Оруэла) механизмом интерпретации и дрессуры? Ответ на этот вопрос для нас важен не только по причине «разоблачения» ложного научного подхода или «исправления имен». Ответ на этот вопрос будет протекать как прояснение механизмов конститурования реальности, свойственной нашей новоевропейской культуре, той культуры, которая, кстати, выстраивает свою своеобразную стилистику культурного наследования, частью которого является современный музей.

Сама попытка выявить генетическое родство и соответствия всех вышеперечисленных феноменов (музейон, реликварий, кабинет редкостей, современный музей) основана на идее поступательного движения, развития, преемственности и единообразия культурных констант. Конечно, она оказывается довольно сомнительной, по крайней мере, в том незамысловатом виде, в каком она предстает у большинства исследователей феномена музея. Для того, чтобы подобная схема исторической конвертации реальности «работала», необходимо следующее, довольно рискованное особенно в наше время, время конца универсальной модели истории, время плюрального, сетевого, шизоидного, кластерного сознание постмодерна, допущение, а именно – постулирование единого, поступательного, общечеловеческого движения развития, т.е. выстраивание универсальной исторической схемы.

Современная ситуация и, прежде всего, ситуация в гуманитарном знании, фиксирует исчезновение подобной объяснительной гипотезы (универсальная история) как допустимой, продуктивной и адекватной современным реалиям научного знания. Если мы сомневаемся в применимости универсально-исторической схемы объяснения в целом, то почему мы должны сохранять эту схему относительно музейного пространства? Только потому, что, как правило, осмыслением музея занимаются в большей мере практики, искусствоведы, чиновники и представители туриндустрии, а не философы или теоретики, осведомленные относительно возможности и ограниченности применимости той или иной научной методологии?

Вместе с тем, наше непризнание возможности апплицировать универсальную модель истории относительно указанных форм «музейного онтоса» отнюдь не означает, что нет никаких исторических, генетических, культурных связей между музейоном, реликварием и современными формами организации музейного пространства. Скорее, это попытка осмыслить по другим основаниям внутреннее единство указанных феноменов. Если мы и можем обнаружить это единство, то — там, где, собственно, и происходит формование этих феноменов, зарождение как музейона, так и кабинета редкостей. Они, эти феномены, соответствуют определенной онтической «перспективе», определенной онтической матрице и сегменту культурного пространства, ибо являются реализацией определенных культурно заданных ценностных установок. Эти установки, матрицы культурно-исторических типов сознания и соответствующих им культур, и являются генетическими источниками формования и конституирования феноменов «музейного пространства». Иными словами, и, надеюсь, проще. В каждой культуре и в соответствующем этой культуре типе сознания имеется сегмент, с необходимостью порождающий феномен «музея», принимающий, в зависимости от культуры, тот или иной облик, ей, данной культуре, соответствующий. И если мы сможем найти этот сегмент в онтике, на уровне моделей и модусов самого экзистирования, то тогда и сможем говорить о подлинном единстве всех указанных форм музейного «зуда», с необходимостью реализующегося в музее, кабинете редкостей или реликварии. Только в этой области мы можем найти или, наоборот, упразднить то единое основание, позволяющее уже не в универсально-исторической перспективе соединить столь различные по культурному смыслу и значению феномены, но фундировать их на более глубинном уровне, уровне онтики и модусов экзистирования, уровне базового выстраивания культуры и культурно-исторического типа сознания.

Итак, чтобы разобраться с этими процессами, которые на «поверхности», на уровне реальных феноменов и предметов отливаются в определенные культурные институты, нам необходимо обратиться к рассмотрению онтических оснований современного музея. Не в полном «объеме», но хотя бы прояснить некоторые базовые положения относительно культурной онтики, ее строения и моделей, задающих формат нашего экзистирования. Таким образом, маршрут, необходимый для решения поставленных задач, идет от прояснения онтологических проблем выстраивания, конституирования культурной реальности и анализа места и роли сегментов, отвечающих за сбережении и сохранение культурно значимых и ценностных форм и явлений, к анализу той части онтики, которая форматирует механизмы культурного наследия, т.е. к проблематики памятования, сбережения и традирования. И лишь затем мы можем обратиться к экспликации видов культурного наследования и памятования, частью которого является современный музей.

Последняя часть, посвященная статусу культурного наследия в современности, также будет вестись по маршруту, первоначально отталкивающемуся от анализа онтических оснований изменений в современной культурной реальности, и лишь затем обращаться к экспликации того, как эти изменения влияют на практики культурного сбережения и наследования.

Но, прежде всего, еще раз обратимся к месту музея и его функциям в общекультурном контексте, чтобы предварительно зафиксировать те проблемные поля, на которые нам предстоит обратить особое внимание в нашем «вторжении» в базовые слои культур-онтики.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Я и культурного наследия iconДень китайского культурного наследия «День культурного наследия»
«День культурного наследия» для Китая является новым праздником. По решению Госсовет кнр с 2006 года вторая суббота июня каждого...
Я и культурного наследия icon2. Целевые показатели Программы
Доля объектов культурного наследия, находящихся в удовлетворительном состоянии, в общем количестве объектов культурного наследия...
Я и культурного наследия iconПриложение №4 к областной долгосрочной
Доля объектов культурного наследия областной собственности, находящихся в удовлетворительном состоянии, в общем количестве объектов...
Я и культурного наследия iconРезолюция спб/6: Об угрозах объектам Всемирного Культурного Наследия (Россия и Украина)
Комитета Всемирного Наследия, касающихся сохранения объектов Всемирного культурного наследия в Российской Федерации и Украине, Международный...
Я и культурного наследия iconОбщая информация
В охранной зоне объектов культурного наследия(памятников истории и культуры), непосредственно в объектах культурного наследия
Я и культурного наследия iconОбъекты культурного наследия федерального значения
Наименование объекта культурного наследия с указанием объектов, входящих в его состав
Я и культурного наследия iconОхранноеобязательство № на объект культурного наследия (памятник истории и культуры)
Собственник обязуется обеспечить сохранность объекта культурного наследия республиканского значения
Я и культурного наследия icon1. Ремонтно-реставрационные, противоаварийные и проектные работы на объектах культурного наследия
«Сохранение объектов культурного наследия, расположенных на территории Новгородской области (2012-2014 годы)»
Я и культурного наследия iconПрограмма второго международного форума «Сохранение культурного наследия»
...
Я и культурного наследия iconЗакон об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры)
Настоящий областной закон регулирует отношения в области сохранения, использования, популяризации и государственной охраны объектов...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org