Зинаида Гиппиус



Скачать 320.43 Kb.
страница1/3
Дата04.07.2013
Размер320.43 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3
Зинаида Гиппиус

Вымысел

(Вечерний рассказ)
Зинаи́да Никола́евна Ги́ппиус (1869-1945) – русская поэтесса и писательница, одна из видных представителей «Серебряного века» русской культуры. Идеолог символизма. Жена Дмитрия Мережковского.
I.
Поздним вечером, около полуночи, сидели у потухающего камелька пятеро старых друзей и рассказывали друг другу истории.
Многие думают, что в теперешнее время этого больше не случается. Бывало изредка в начале прошлого столетия, стало учащаться к середине, потом, во времена Тургенева, казалось, постоянно где-нибудь да собираются старые друзья у камелька и рассказывают истории; а теперь действительно об этом совсем не слышно, ни у нас, ни за границей, — во Франции, например. По крайней мере, повествователи нам об этом никогда больше не говорят. Боятся ли они удлинить свое повествование и утомить занятого читателя, хотят ли непременно выдать рассказ приятеля за свое собственное измышление или, может быть, действительно нет больше таких приятных друг другу людей, которые засиживались бы вместе у камелька и умели слушать чужие истории, — кто знает? Но хоть редко — а это случается и в наши времена. По крайней мере, случилось в тот вечер, о котором я рассказываю.
Они были не только старые друзья, но и старые люди. То есть не так чтобы очень старые, — между сорока и пятидесятые все, и все — холостяки. Оттого, может быть, они и засиделись вместе у камелька, и умели слушать друг друга, покуривая кто папиросу, кто тихую Душистую сигару и медленно прихлебывая из стаканов славное, маслянистое вино. Есть какое-то особенное, мягкое достоинство у старого, спокойного холостяка. Он не рассеян, он весь всегда тут, и всегда готов к дружбе, и когда слушает — то слушает с удовольствием и вниманием. Его интересует мир и — почти одинаково — чужое и собственное отношение к миру. Тогда как не холостяка, главным образом, интересует свое отношение к своему маленькому миру, а если не интересует – то заботит, а не заботит — то досаждает, — но во всяком случае маленький мир хоть отчасти да заслоняет ему большой.
Собрались в квартире Лядского, статного, моложавого человека лет сорока пяти, с седыми, волнистыми волосами и доброй улыбкой. Глаза, впрочем, смотрели не без строгости. Он был директором какого-то департамента, где его даже любили. Остальные — почти все — не сослуживцы, а старые товарищи по школе, по университету, разошедшиеся по разным дорогам: но прежнюю близость они умели сохранить.
Темные обои. Темные занавески. Темные ковры. Тяжелая темная мебель. Одинокая электрическая лампа, ласковая, под низким абажуром — и ласковые малиновые угли в камине с бегающими синими огоньками. Говорили — о будущем. Просто — о темноте будущей судьбы каждого человека, о желании всякого проникнуть в эту тьму, о предсказаниях, о предчувствиях, о пророчествах.
Казалось бы — чем может будущее интересовать немолодых людей, у которых почти вся жизнь позади? Но они и говорили не только о себе, а обо всех людях, молодых и старых, об их стремлениях и о законах судьбы.
— В древние времена, — сказал Лядский, — когда люди верили в непобедимый Рок, — они все-таки составляли гороскопы, спрашивали оракулов, пророчиц; казалось бы — зачем? Эдип, зная свою судьбу, не избег ее. Теперь мы верим в свободную волю; вот когда нужны бы нам пророчицы, гороскопы и вера в них. Теперь знание будущего могло бы изменить и осмыслить жизнь.
— Ты думаешь? — спросил один из друзей, худощавый человек, длинный, очень хорошо одетый, с седеющими усами. Он сидел в кресле у самого камина и почти все время молчал. По особенной манере держаться, мягкой и скромной, в нем можно было узнать дипломата, человека чаще слушающего, но умеющего и говорить. Звали его Политов.
Лядский ответил ему, не торопясь:
— Да, мне кажется. А ты...
— Я думаю иначе. Ты напомнил мне одно странное происшествие... Одну встречу... Я, впрочем, и не забывал ее никогда. Это долго рассказывать, но если хотите — я вам расскажу. Я никогда никому о ней не говорил, — не знаю почему. Просто, может быть, случая не было. А сегодняшний разговор так близко подходит к моему воспоминанию. И лет так много прошло...
Вот что рассказал Политов.
II.
В дни моей молодости, когда я только что начинал служить, меня прикомандировали к посольству в Париже. Прожил я там год, два, обжился, сошелся кое с кем, и, странно, сошелся ближе всего с кружками художников, литераторов. Были между ними пренеснос-ные, препошлые люди, — но зато попадались и живые, умные, такие, с которыми я говорил, не скучая. Несмотря на мою молодость — что же, мне было лет двадцать пять, — я не любил пустозвонного французского веселья, которое мне и тогда казалось каким-то примитивным, скучноватым. Впрочем, я общества не избегал и ни от чего, при случае, не отказывался.
Пришлось мне однажды попасть, через моего приятеля, художника Lebrun, на пышный банкет другого художника, маститого, всем известного, Эльдона, в его собственном отеле. Банкет давался по случаю... вот уж не могу припомнить, по какому случаю. Fermeture1 ... ouverture2... He знаю, но было торжество, и чествование, и был, как говорили, весь художественный и артистический мир. Были и дамы. Помню длинный стол и его сверканье, какие-то удушливые цветы на скатерти и эту добрую m-me Эльдон, хозяйку, толстую, великолепную, красную и тоже всю сверкающую. Она даже что-то говорила, за что-то благодарила, улыбалась и чокалась тихим, приятным жестом.
Приятель мой занят был усиленным разговором со своей левой соседкой, моя соседка справа тоже говорила не со мной, я очутился один в шумящей толпе, которая смеялась и радовалась без меня. Я был рад молчать. Можно было смотреть. И я смотрел на цепь лиц против меня. Начал справа. Одно, другое, третье... Когда быстро переводишь глаза с одного человека на другого, то кажется, что это все одно и то же лицо так странно меняется, потому что — хотя лица и разные — есть между ними всегда неприятное и несомненное сходство...
Четыре, пять, шесть... И вдруг глаза мои остановились. Я уже почти дошел до левого края стола, и женщина, на лице которой неожиданно остановились мои глаза, сидела от меня наискосок, влево, почти около хозяев. Букет увядающих бледных роз чуть-чуть заслонял ее от меня, но, наклонив немного голову, я мог ее видеть всю. Не удивляйтесь, что я помню такие подробности: встреть я завтра того же Lebrun, и даже не постаревшим, — я бы его не узнал. А женщину — я думаю — и вы бы узнали, если бы могли увидеть после моего рассказа.
Описать ее черты легко, и в них не было ничего замечательного. Красива, бледна, спокойна. Кажется, молода — вероятно, нет и тридцати. Брови ровные-ровные, тонкие, круглые, как на всех старинных портретах. Темные, без всякого блеска волосы, не очень пышные, мягко приникающие к щекам. Вот и все. Черное платье со странным, очень низким и очень узким вырезом, полоса белой кожи, идущая вниз. Глаз я даже и не видал езде, она их опустила. И молчала, как я.
Вот она заговорила. Улыбнулась. Рот очень маленький, алый, тесные зубы. Красива. Молода. Довольно обыкновенно красива, и мне даже не очень нравится. Не восхищение, не удовольствие и не отвращение она подняла в моей душе, а ужас. Тот ужас — не объяснимый никем, злостный, черный страх, который все мы испытали... хотя бы в детстве, ночью, одни в темноте. Этот страх отличен от всех других уже тем, что он — половинчатый, и вторая половина его — восторг, точно такой же злостный, черный и не сравнимый ни с каким восторгом, как и ужас с другими ужасами.
Но я был не ребенок и невольно начал рассуждать: что же в ней, собственно, ужасного? Обыкновенна. Красива. Молода...
Молода! Вот оно. Вот где. Несомненно молода. Тридцати нет. Двадцать семь... двадцать восемь.
Как бы не так! Двадцать семь — и пятьдесят, восемьдесят, сто двадцать — нет, двести, триста, — не знаю — ей тысяча лет! И все-таки несомненно, что ей не больше двадцати восьми.
Я обернулся к моему приятелю:
— Послушайте, на одну минуту: кто эта дама, около Эльдона, влево?
Lebrun, оторванный от разговора, взглянул на меня рассеянно и поспешно:
— Которая! В розовом?
— Нет, нет, еще левее, в черном. Как ее имя?
— Ах, эта? Ее имя? Ее зовут графиня Ивонна де-Сюзор.
— А граф, ее муж, он здесь? Который?
Приятель, уже опять отвернувшийся было от меня, удивленно сказал:
— Ее муж? Она незамужем. Она дочь покойного графа де-Сюзор, того самого...
И он окончательно меня покинул, уверенный, что удовлетворил мое любопытство.
Но я больше не спрашивал. Я опять смотрел на графиню, и в эту минуту она подняла глаза. Какие ошеломляющие, неприятные глаза! Бледные-бледные, большие, может быть, синеватые, может быть, сероватые — не знаю, только очень бледные, сквозные, точно из цветного хрусталя, и старые. Мертвые. И все-таки это были молодые и живые глаза.
По глазам ее я понял, что ошибся, впал в невольное, почти поэтическое преувеличение, когда говорил себе, что ей — «триста, пятьсот, тысяча лет»!
Нет. Тысяча это почти вечность для нас. Вечное — никогда не старо. А графиня, при ее молодости и красоте, была именно стара, той старостью, человеческой дряхлостью, около которой, совсем близко, рядом — стоит человеческая смерть.
Я увидел, что бледные глаза остановились на мне. Взор был совершенно спокоен, но не безразличен и как будто не случаен даже. Она смотрела на меня, точно давно меня знала, но не радуется и не удивляется встрече. Точно так и нужно, чтобы я смотрел до невежливости упорным, неотрывным взором в ее — бесспорно прекрасное, бесспорно молодое лицо, Lebrun на этот раз сам обратился ко мне и заставил меня опустить наконец глаза.
— Вы спрашивали меня о графине? Не правда ли, очень интересное лицо? Хотя есть что-то... и отталкивающее. Вы не находите?
Я подумал, что он ничего не понимает и не поймет, а потому сказал уклончиво:
— Пожалуй...
— Да, прелестная девушка и милый товарищ, хотя должен сказать, что я не горячий поклонник ее произведений. Есть манера, есть школа, есть, если хотите, что-то своеобразное, но...
— Позвольте, какие произведения?
— Да ее картины, parbleu1! Разве я вам не сказал, что она — художник? В последнем Салоне была ее картина и несколько этюдов. Она очень известна. Вы наверно заметили. Рэ. Рэ!
Рэ! Так это она подписывает свои холсты двумя нескромными буквами? Так это — Рэ? Не могу сказать, чтобы от такого открытия что-нибудь для меня стало яснее. Напротив, спуталось и усложнилось. Как не знать Рэ? О Рэ говорили. Говорили, что картины ее «производят тяжелое впечатление», — это вес поняли, то есть так поняли. А я ничего не понял. Отошел, помню, с сумбуром — даже не в голове, а во всем моем существе. Я тотчас же припомнил ее «Костер», который видел в прошлом году. Описывать картин нельзя, да и не нужно. И то, что в «Костре» смутило меня, — совсем уж не покорно словам. В словах оно слишком обычно. Хорошо написано, кажется. Темнота. Большой огонь посередине. Слева полуголая старуха и справа такая же. От одной как-то видна тень, и кажется, что три старухи, причем одна — огромная. Вот и все. В старухах — костяная неподвижность, земляная тяжесть. Третья, теневая — огромная, но легкая. Вот и все. Смысла никакого — да Бог их знает, эти картинные смыслы! Но очень помнится и мутит душу.
Тянулся, тянулся обед... Lebrun стал болтать со мной, опять перешел к Рэ, видя, что я опять на нее смотрю, и сказал:
— Когда этот чудак, отец графини, умер...
Я перебил его:
— О графе я ничего не слыхал.
— Неужели? А я думал, что слышали. Судьба графини замечательна. Сюзор, миллионер и затворник, шестнадцать лет не считал ее своей дочерью. Она жила почти в нищете, с полусумасшедшей матерью, урывками училась, бегала в Лувр и в рисовальную школу... И вдруг все изменилось: отец взял ее к себе, ее и мать, которая, впрочем, скоро умерла, окружил царской роскошью: лучшие учителя, путешествия, свобода и его любовь, потому что он, говорят, умер у нее на руках и в последнее время не допускал к себе никого, кроме дочери.
— А теперь?
— Теперь она живет совершенно одна, в своем... чуть не дворце. Не затворницей, конечно, но около того.
— И не вышла замуж?
— Que voulez-vous? Une artiste!2 — с необычайной легкостью равнодушного суждения ответил мой приятель, и больше мы о графине не говорили.
Но только что кончился этот длиннейший обед, как я без всякого предварительного решения стал пробираться между гостями, направляясь к этой женщине. Мне даже не пришло почему-то в голову попросить Lebrun меня представить.
III.
Вблизи она была точно такою же, как издали. Только я увидел, что она — среднего роста и худощава и платье у нее очень длинное. Она стояла ко мне спиной, у рояля (мы перешли в гостиную) и разговаривала с каким-то стариком. Но едва я приблизился — она обернулась и, к удивлению моему, подала мне руку, опять как старому знакомцу, и сказала:
— Bonjour, M-r Politoff?1
Старик тотчас же отошел. Я одного не мог понять: неужели только я в ней вижу то, что вижу, а другие ничего? Впрочем, быть может, они привыкли, примирились с ней. А ведь даже легкий Lebrun сказал, говоря о ней: «Etrange figure2. В ней точно нет жизни». Глупо, пошло, но, с его точки зрения... пожалуй, и так.
Я заметил вблизи, что она очень свежа нежной свежестью бледных женщин. Она была моложе, чем я думал. Лет двадцать пять...
Что сказать ей? Она смотрела на меня в упор своими бледными, сквозными, точно пустыми глазами, восьмидесятилетними и прелестными, чуть-чуть улыбаясь.
Что сказать! Я хотел выдумать возможное, заговорить об ее картинах, что ли, — и вдруг проговорил почти невозможное:
— Вы мне кажетесь очень странной.
Она по-прежнему глядела спокойно.
— Вы, конечно, отдаете себе отчет, почему я вам кажусь странной.
Голос у нее был тихий, даже глуховатый — и молодой, говор медлительный. Она произнесла свои слова отнюдь не в виде вопроса. В самом голосе было что-то тихо утвердительное, точно он и не мог бы подняться выше — для вопроса.
— Немного отдаю отчет, — сказал я, стараясь невольно быть точным. — Но не вполне. В душе много смутного.
— Да. Вполне и невозможно. Но в возможном вы правы. Вы мне очень нравитесь. Вы глубоки.
— Но вы мне не нравитесь! — воскликнул я, точно помимо моей воли. — То есть и страшно нравитесь, и страшно не нравитесь! И восторг — и ужас! Это необъяснимо...
— И это мучит вас, — досказала она. — Говорите все, что можете определить словами.
И я рассказал... все, с непобедимой точностью, что думал о ней за столом. Да, так-таки и рассказал все, даже не смягчая слова. Друзья мои, вы меня хорошо знаете. Вы поверите, что в этой женщине было что-то необычайное, беспримерное, — потому что ведь нельзя поверить, нельзя представить меня, человека с обычным хорошим воспитанием, да еще по натуре сдержанного, да еще по профессии дипломата, — говорящим так с незнакомой француженкой, художницей и т.д. и т. д. Но уверяю вас — ей не только лгать, но даже сказать какую-нибудь неточность — было нельзя. По крайней мере, для меня — нельзя. Не знаю, как другие. С ней, кажется, вообще говорили мало.
Она слушала меня с неподвижным спокойствием, как если бы я перед ней повторял — и раз десятый — свою роль. Другого сравнения не могу придумать. Когда я кончил, она сказала:
— Вы на верной дороге. Это первые догадки — но верные. Не будет неправдой думать так. Мне действительно и двадцать шесть лет — и восемьдесят один. Это так.
— Что за загадки! — воскликнул я почти со злобой. — Вы хотите воспользоваться моей необъяснимой фантазией, подчеркнуть ее — неизвестно для чего?
Но она даже не улыбнулась.
— Не надо сердиться, мой милый. Лучше будем пока друзьями. Приходите ко мне. Я у себя по вечерам. А теперь поговорим о другом. К этому всегда время вернуться.
И она с удивительной и легкой властностью перевела разговор на что-то другое, не простое, но, должно быть, важное, потому что я не только не заметил фальши в переходе, а почти не заметил перехода. Мы говорили долго, кажется, обо всем и об ее картинах. В ее голосе, в словах была все та же тихая утвердительность, неподвижная — и почти бездонная, грустная глубина, молодая, свежая... дряхлость, которая была в ее глазах, и там и здесь она одинаково восхищала и ужасала меня. Соединялось несоединимое и больше — не долженствующее соединяться.
  1   2   3

Похожие:

Зинаида Гиппиус icon1. Введение з-27 § Предуведомление
П дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. «Северный вестник» и Аким Волынский. Литературный салон Мережковских. Скептицизм Дмитрия...
Зинаида Гиппиус iconБиографии з. Н. Гиппиус и д. Д. Бурлюка
После его смерти, в 1881 году, семья переселилась в Москву, а затем в Ялту и Тифлис. Женской гимназии в Нежине не было, и основам...
Зинаида Гиппиус iconБлок а а. «мелодией одной звучат печаль и радость »
Зинаида Гиппиус, Андрей Белый, Константин Бальмонт и другие к чистым лирикам, главным содержанием творчества которых было отражение...
Зинаида Гиппиус iconБиография Зинаиды Гиппиус стр. Творчество поэтессы стр
Стихи – это не только красивые строки, но и умение понимать окружающий мир, испытывать чувства. Поэтому изучении поэзии и творчества...
Зинаида Гиппиус iconМузыкальный быт Заонежья. Евгений Гиппиус
Гиппиус Е. Музыкальный быт Заонежья // Музыка и революция. 1927. №5 С. 16 – 20
Зинаида Гиппиус iconАвтор Стуликова Елизавета, ученица 11 а класса 261 гимназии Руководитель Козлова Е. Н. Цель реферата: главной задачей моей работы является достаточно подробное исследование
Зинаиды Гиппиус с целью доказать необычность, новаторство, оригинальность и своеобразие ее творчества. Для этого в двух главах моего...
Зинаида Гиппиус icon40. зинаида алексеевна козлова ведущий
Ведущий: Народный фольклорный ансамбль «Уяв» создан в 1984 году при управлении культуры администрации г. Чебоксары. Основателем и...
Зинаида Гиппиус iconЗинаида Шарко: «Я хотела быть торпедисткой»
Квартет, где играли артисты бдт имени Товстоногова Зинаида Шарко, Алиса Фрейндлих, Олег Басилашвили, Кирилл Лавров. С зинаидой Шарко,...
Зинаида Гиппиус iconОркестровые струнные инструменты (скрипка, виолончель) Руководители – Грекова Ирина Андреевна, Трохина Зинаида Аркадьевна, преподаватели мбоу дод «дмш №2»
Руководители – Грекова Ирина Андреевна, Трохина Зинаида Аркадьевна, преподаватели мбоу дод «дмш №2»
Зинаида Гиппиус iconI тур — 1 час 30 минут — (максимальная оценка — 85) Дайте краткое обоснование ряда (3 балла)
К. Д. Бальмонт, А. А. Блок, А. Белый, З. Н. Гиппиус
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org