Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве



страница1/6
Дата28.07.2013
Размер0.82 Mb.
ТипТезисы
  1   2   3   4   5   6
Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное агентство по образованию

Дальневосточный государственный университет

Институт иностранных языков

Восточный институт


ЗАПАД И ВОСТОК: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ИСКУССТВЕ

Конференция посвящена 90-летию преподавания

истории зарубежной литературы в ДВГУ

Тезисы международной научной конференции
Владивосток, 2-4 октября 2008

Владивосток

Издательство Дальневосточного университета

2008

Редакционная коллегия:
Т.Г. Боголепова, кандидат филологических наук, профессор кафедры истории зарубежных литератур ДВГУ;

М.И. Жук, старший преподаватель кафедры истории зарубежных литератур ДВГУ;

К.Г. Санина, кандидат филологических наук, доцент кафедры восточных языков ДВГУ.


Коллектив авторов

Запад и Восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве. Тезисы международной научной конференции. – Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2008. – с.

В материалах сборника освещаются экзистенциальные проблемы зарубежной литературы и искусства: аксиологические аспекты самосознания в зарубежной прозе, экзистенциальные проблемы лирики Запада и Востока, экзистенция человека как самопознание, проблемы человеческого бытия и др.

Сборник адресован литературоведам, культурологам, преподавателям вузов, студентам-филологам.

© Издательство Дальневосточного университета


Содержание

Аникеева Т. Ю.

Поэтическое творчество Веры Марковой как истинность существования
Боголепова Т. Г.

Дом как жизненная ценность в романе Чарльза Диккенса «Холодный дом»
Бреславец Т. И.

Повесть Масамунэ Хакутё в контексте русской литературы
Бутенина Е. М.

«Текучая» идентичность в индейско-американской литературе: роман Луизы Эрдрич «Любовная магия»
Валеева Е. В.

Экзистенциальный характер метафоры «вкус убийства» в романе Питера Акройда «Процесс Элизабет Кри»
Васильева Г. М.

Энантиодромия как образ бытия в «Фаусте» И. В. Гёте
Веденева О. Е.

Эстетические взгляды Джона Ирвинга
Венедиктова Т. Д.

Искусство как «интермедиум»: модели творчества в романтизме
Гафурова О. О.

Аксиологическая ориентация героя в драматическом наброске А. Вампилова «Рафаэль» (сопоставление незаконченной пьесы с «Шагреневой кожей» Бальзака)
Гречушникова Т. В.

«Семейные аксиомы» глазами современной немецкоязычной прозы
Григорай И. В.

Аксиологическая проблема дома. А. Чехов – Б. Шоу – А. Арбузов
Гудименко Э. А.


Аксиологическая эволюция идеального женского начала в драматургии Жана Ануя и Леонида Зорина
Джола Е. Д.

Образы вечности в романах Тони Моррисон «Песнь Соломона» и «Возлюбленная»
Жук М. И.

Библейские и дантовские аллюзии в романе Джона Фаулза «Женщина французского лейтенанта»
Залевская Н. Н.

Образ Родины как структурообразующий компонент лирического цикла «Ирландские мелодии» Томаса Мура
Зиганшина Н.Ф.

Архетип «Смерти» в «заметках» Элиаса Канетти
Исаков А. А.

Вещность мира и человека в лирике Альфреда Лихтенштейна (1889-1914)
Карлина Н. Н.

«Еврейский вопрос» в романах Э. Л. Доктороу
Киреева Н. В.

Жизнь как творчество: к вопросу об особенностях «литературной личности» В. Набокова
Кириллова Е. О.

«Киото-Галатея», или японский цикл произведений Давида Бурлюка
Коваленко Г. Ф.

Роль стилистической конвергенции в создании образа автора в идиостиле Ирвина Стоуна
Коковкина А. А.

Эстетическая экзистенция С. Кьеркегора в контексте культуры постмодерна
Колитенко Е. Е.

Жизненность романа Цао Сюэциня «Сон в красном тереме» (XVIII в.)
Кубанёв Н. А.

Экзистенциализм и проблема замещения бытия творчеством в романе Ж. П. Сартра «Тошнота»
Кулибанова О. С.

Повесть Ф. М. Достоевского «Записки из подполья» в контексте идей западноевропейской экзистенциальной литературы ХХ века (А. Камю, Ж.-П. Сартр)
Курдина Ж. В.

Тема любви к «маленькому человеку» в лирике Уильяма Вордсворта как развитие сентименталистской традиции
Лаптева И. В.

Символичность зарубежной литературы в культуре ХХI века
Лебедева Н. А.

Проблемы изучения региональной литературы (на примере прозы Северо-Восточного Китая 1919-1949 гг.)
Майорова Е. В.

Проблема смерти в творчестве Г. Казака и Г.Э. Носсака

Модина Г. И.

Эпизод «Шествие богов» в философской драме Флобера «Искушение святого Антония» в контексте религиозного опыта писателя.
Момиути Ю.

Turgenev and Tolstoy for Acutagawa Ryunosuke
Неживая Е. А.

Экзистенциальная модель как культурный код в рассказах Т. Буало-Нарсежака
Ныркова Д.В.

Дуализм «мужчина/женщина» в мифологической прозе Кристы Вольф (на материале романа «Медея. Голоса»(1996)
Пахсарьян Н. Т.

Литература Запада как искушение Востока: Роман Дэ Сижи «Бальзак и маленькая китайская швея»
Первушина Е. А.

Переводческая интерпретация О.Б. Румера сонетов Шекспира
Сазеева И. Б.

Проблема солидарности в творчестве Альбера Камю
Сакун Н. А.

Дом как особая форма организации времени и пространства в романе Жоржа Перека «Жизнь: способ употребления»
Санина К. Г.

Традиционные жанры японского театра как символ культурной самоидентификации в повести Танидзаки Дзюнъитиро «О вкусах не спорят»
Сейбель Н. Э.

Ценностная теория Германа Броха и ее отражение в лирике писателя
Ступницкая М. И.

Интертекстуальность в романе Патрика Модиано «Кафе потерянной молодости»
Сулейменова А. М.

Экзистенциальные мотивы лирики японских поэтов Нового времени

Токарева Г. А.

Макабрические образы и мотивы в поэзии Блейка
Хвостова А. А.

Гендерный аспект в процессе формирования сознания (на материале романа Ли Смит «Fair and Tender Ladies»)
Хузиятова Н. К.

Калеки Уильяма Фолкнера и Хань Шаогуна: попытка сравнительного анализа
Червякова Д. Ю.

Особенности организации художественного пространства и проблема творчества в произведениях Джона Фаулза 1960-1970-х годов
Шадурский М. И.

Антиномия смерти и бессмертия в романе-утопии Олдоса Хаксли «Остров»
Шамсутдинова Н. З. Особенности мультикультурного нарратива в британской литературе «магического» реализма
Юко Момиути

Тургенев и Толстой для Акутагавы Рюноскэ
Янкута А. В.

Аксиологические основы концепции личности в романе Айн Рэнд

«Атлант расправил плечи»
Яроцкая Ю. А.

Художественный метод натурализма в японской литературе как отражение национальной ментальности. (Научное открытие в художественном произведении: Б. Пильняк «Рассказ о том, как создаются рассказы»)
Ясумото Т.

Хагивара Сакутаро и экзистенциализм: восприятие идей Шопенгауэра

Т.Ю. Аникеева
ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО ВЕРЫ МАРКОВОЙ

КАК ИСТИННОСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ
«Но если мир во мне зажат, то пружину высвободят строки». Эти слова принадлежат Вере Марковой (1907 – 1995), талантливой русской переводчице и поэтессе. Через поэзию «высвобождалась» и Эмили Дикинсон (1830–1886), американская поэтесса, чьи стихи Вера Маркова переводила. Как когда-то Дикинсон написала своему другу и первому издателю ее стихов Томасу Хиггинсону: «И когда <…> неожиданное освещение в саду или новый звук в шуме ветра вдруг захватывали мое внимание, меня сковывал паралич – только стихи освобождали от него» [1:115] Истинность существования – только в поэзии, и искренность – тоже только в поэзии. Поэтическое творчество как способ существования – вот то, что соединило этих двух поэтесс в пространстве мировой литературы.Вера Маркова стала переводить стихи Дикинсон в 1960-е годы, одной из первых. В 1976 году ее переводы вышли в Библиотеке Всемирной литературы в составе тома: «Лонгфелло. Уитмен. Дикинсон». А в 1981 году книга стихов Эмили Дикинсон в ее переводах вышла отдельным изданием. Это был первый самостоятельный сборник стихов «амхерстской затворницы» на русском языке.

Поэтическая жизнь самой переводчицы, Веры Марковой, в отличие от Эмили Дикинсон, чьи произведения были опубликованы уже после смерти, не прошла вне времени, в котором она жила. Сборник стихов В. Марковой «Луна восходит дважды» вышел в 1992 году, еще при жизни поэтессы. В предисловии к нему сказано: «С юных лет писала она и собственные стихи, не публикуя их – как дневник души, предельно сосредоточенный, внутренне собранный, но свободный». Переводы поэзии Дикинсон, как можно предположить, стали частью этого «дневника» и надолго вошли в творческую жизнь поэтессы. Они соединили в пространстве мировой литературы две культуры – русскую и американскую, а экзистенциальные темы, волновавшие Эмили Дикинсон, стали главными темами в собственном творчестве русской поэтессы Веры Марковой.
Список литературы

Письма Томасу Уэнтворту Хиггинсону (пер. А. Гаврилова) // Эмили Дикинсон. Стихотворения. Письма. – М.: Наука, 2007.

Т.Г. Боголепова
ДОМ КАК ЖИЗНЕННАЯ ЦЕННОСТЬ В РОМАНЕ

ЧАРЛЬЗА ДИККЕНСА «ХОЛОДНЫЙ ДОМ»
Роман «Холодный дом» (1852), по свидетельству многих исследователей, «лучшее литературное произведение XIX в.» (Тиллотсон), «едва ли не высочайший художественный подвиг Диккенса» (Сильман). Уникальный по сюжетно-композиционной структуре и повествовательной технике этот роман, как известно, обращен к целому комплексу проблем социального, этического и философского характера. Возможно потому он и самый «густонаселенный»: на его страницах появляется не менее 50 персонажей, обитающих в различных жилищах, число которых превышает 20, что необычно много даже для Диккенса. Так в романе «Дэвид Копперфилд» (1850), предшествовавшем «Холодному дому», – 10 жилых помещений, включая гостиницы, в «Тяжелых временах» (1854), последовавших за ним – всего пять, включая школу и цирк.

Как и многие другие писатели-реалисты XIX в., Диккенс внимателен к материальным деталям, к обстановке, окружающей изображаемых им людей, к воспроизведению интерьеров их домов и квартир. Вместе с тем, в творчестве Диккенса тема и образ Дома всегда приобретали глубокий символический смысл. Роман «Холодный дом» является своего рода энциклопедией диккенсовского «домоведения», развивая многие уже известные по его творчеству уровни смысла этого образа и открывая новые его грани.

В данном исследовании сделана попытка представить эту многослойность в изображении дома-жилища и домашнего очага в романе, сосредоточившись на аксиологическом аспекте этого изображения.

Безусловно, разнообразие и многочисленность жилищ в романе отражает структуру социума, современного Диккенсу: здесь и аристократические поместья и особняки (дома Дедлоков), дворянские усадьбы м-ра Бойторна и Джарндиса, большой дом промышленника Раунсуэлла, особняк богатого юриста Талкингхорна, лавки и квартиры рантье (Тарвидроп), ростовщика (Смоллуид), мелких торговцев, чиновников, лачуги кирпичников и т.п. В романе широко представлена вся Англия: столичная, городская, индустриальная и провинциальная, сельская. С домами в романе связана и тема движения времени, истории и будущего страны.

Однако социально-историческая характеристика намечает лишь внешние очертания «жилищного массива» романа.

Гораздо значительнее этико-философское содержание концепта Дома в романе, аккумулирующего диккенсовское понимание этого явления в целом. Дома в романе – материальное выражение человеческой жизни в ее экзистенциальном смысле, состоявшейся или несостоявшейся, должной или недолжной. Описание, характеристика разных домов заключают в себе основы микрокосма, опоры художественного мира Диккенса. В этом микрокосме Дом мыслится как ключевая жизненная ценность, не зависящая от материальной стоимости жилища.

Т. И. Бреславец
ПОВЕСТЬ МАСАМУНЕ ХАКУТЁ В КОНТЕКСТЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Русская литература начала приобретать широкое распространение в Японии с конца XIX века. Она пользовалась большим вниманием у писателей различных литературных направлений.

Среди писателей-натуралистов наиболее близко с русской литературой был связан Масамунэ Хакутё (1879−1962). Его произведения перекликаются с сочинениями А. П. Чехова, И. С. Тургенева, М. Ю. Лермонтова, Л. Н. Толстого. Хакутё изображал людей, лишенных надежд на будущее, переживших гибель своих идеалов, разочарованных и опустошенных. Японские критики обнаруживают в прозе писателя экзистенциалистское начало.

В повести Хакутё «Куда?» («Доко э», 1908) ее герой Суганума Кэндзи, подобно Базарову, которого Тургенев показал сторонником «полного и беспощадного отрицания», демонстрирует нигилистическое отношение ко всему и вся – к науке, культуре, искусству, традициям и устоям. Семейные узы, дружеские отношения, человеческие привязанности не представляют для него ценности, он видит в них лишь лицемерие и фальшь. Он обличает лживость достижений современной цивилизации. Деструктивное сознание несет разрушение окружающему миру и самой личности героя, который уходит в никуда.

Литература натурализма проанализировала кризис личности, ее отчужденное существование. Герой натуралистической литературы – это сумеречный человек, бездеятельный, скучающий, опустошенный, но у Хакутё он наделяется сверх этого базаровской непримиримостью, болезненным самолюбием, нигилистическими воззрениями. В повести Хакутё немало и текстуальных заимствований, заставляющих обратиться к роману «Отцы и дети».

На создание повести оказал большое влияние и роман Лермонтова «Герой нашего времени», которым восхищался Хакутё. Он находил в нем отзвук своих переживаний и чувств – человека, отказавшегося от Бога и потерявшегося в мире одиночества. Его потрясла «сила отчаяния», выраженная в книге русского писателя.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ «Отображение российско-японских взаимоотношений и связей в культуре и литературе», проект № 07-04-02008а.

Е.М. Бутенина

«ТЕКУЧАЯ» ИДЕНТИЧНОСТЬ В ИНДЕЙСКО-АМЕРИКАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ: РОМАН ЛУИЗЫ ЭРДРИЧ «ЛЮБОВНАЯ МАГИЯ»
Взаимодействие культурных традиций в современной литературе США порождает феномен гибридной идентичности, для которой характерна неустойчивость и изменчивость, или «текучесть». Этот метафорический термин подчеркивает множественность имиджей транскультурного «я» и его способность «перетекать» из одного культурного поля в другое. В данной работе проблема «текучей» идентичности будет рассмотрена на примере романа индейско-американской писательницы Луизы Эрдрич «Любовная магия» (Love Medicine, 1984).

Луиза Эрдрич считается одним из наиболее значительных индейских авторов второй волны, которую критик Кеннет Линкольн назвал Ренессансом индейской литературы. Ее первый роман «Любовная магия» получил Национальную награду литературных критиков и стал бестселлером. Герои Эрдрич одновременно существуют в мире индейской резервации и в мире американского города и при переходе из одного культурного пространства меняют ипостаси своей идентичности. Для изображения этого процесса «перетекания» писательница прибегает к метафорике, связанной со стихией воды. При этом в ее романе можно увидеть интересные переклички с «водной» образностью в китайско-американской литературе, что дает возможность выявить некоторые общие особенности изображения гибридной идентичности в этнических литературах США.

Е.В. Валеева
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР МЕТАФОРЫ «ВКУС УБИЙСТВА»

В РОМАНЕ ПИТЕРА АКРОЙДА «ПРОЦЕСС ЭЛИЗАБЕТ КРИ»
В отечественном, да и в зарубежном литературоведении долгое время игнорировалось то обстоятельство, что в тексте любого литературного произведения экзистенциальные идеи получают новое звучание, способствуя созданию емких художественных образов. Тем не менее очевидно, что литературная теория и практика обогащаются за счет философских идей, причем не только в тематическом, но и в художественном отношении, определяя специфику экзистенциального анализа, основанного на углубленном психологизме. Для экзистенциалиста человек одинок, замкнут в себе, образует в своей душе целый мир, и множество таких индивидуальных, закрытых миров сосуществуют, не соприкасаясь друг с другом лишь до того момента, пока не произойдет постижение сокровенного смысла существования.

Обращение к творчеству английского писателя Питера Акройда в связи с исследованием проблем экзистенциализма в литературе не случайно. Это крупнейший на сегодняшний день писатель, обладающий экзистенциальным мироощущением, выраженная направленность которого, ориентированность на конкретного человека, акцентирование субъективного начала позволяет художнику формулировать нравственные вопросы, понятные каждому человеку. Роман Акройда «Процесс Элизабет Кри» выдержан в русле интеллектуальной прозы, где автор стремится исследовать такие сложные проблемы человеческого бытия как соотношение сознательного и бессознательного, человеческой вины и ответственности, творчества и одиночества, в решении которых огромная роль принадлежит именно вкусовым ощущениям. Экзистенциальные проблемы начала ХХ1 века актуализируют вкус, который начинает все больше выступать в качестве особого средства невербальной коммуникации. Акройд в своем романе особенно чувствителен к вкусовым метафорам, которые в его творчестве крайне многозначны и полифункциональны. Понятие вкуса – явление сложное и многоплановое. «Вкусовую метафору» можно определить как художественное, комплексное явление, обладающее интегрирующими свойствами и способностью к исторической эволюции. Вкусовые ощущения – это богатейший источник эмоциональных переживаний человека, носитель определенных смыслов. Язык вкусовых ощущений заметно обогащает возможности интерпретации художественных произведений, в особенности литературы конца ХХ века. «Вкусовые метафоры» являются важным средством характерологии героя. Избранный аспект прочтения романа английского автора представляет один из новых подходов, вырабатываемых современной литературоведческой наукой. В результате, изучение поэтики вкусовых метафор помогает определить философское значение прозы Акройда и выявить скрытые психологические подтексты.

Г.М. Васильева
ЭНАНТИОДРОМИЯ КАК ОБРАЗ БЫТИЯ В «ФАУСТЕ» И.В. ГЁТЕ
В каждой сцене «Фауста» своего рода Grenzsignale обозначают начало и конец. Знаки представляют собой начертающие предначертания, «нарезающие» жребии небес и земли, графическое представление божественных планов. Для Гёте граница есть то место, где разное имеет общую точку или линию. Если существует граница между двумя мирами, то она не только отделяет их друг от друга, но и связывает. Структурообразующей и смысловой доминантой в «Фаусте» оказывается идея энантиодромии. Это характерное для древней мифологии, особенно христианской, переворачивание, когда потерпевший поражение, упавший, несчастный поднимается выше победителя, упоенного своим нравственным превосходством, на деле мнимым. Например, в трагедии возникает тройственная женственность: Гретхен – Елена – Богоматерь. Фауст узнаёт в зеркале образ из литературного репертуара. Но проявляет надменность по отношению к Гретхен, когда та становится просто женщиной, неспособной колебаться между живым присутствием и символическим значением. Внезапное, неожиданное превращение самого слабого в самого сильного – это событие редкое и парадоксальное, но открывающее большой смысл. В жизни, философии и искусстве могут быть поражения, превращенные в победу, но не переставшие от этого оставаться поражениями. Миф, наряду с другими смыслами, имеет значение «басня». Вместе с тем архаическая мифология, не подвергнутая адаптации и обработке, с трудом поддается морализации: у человека не хватает контекстуальных знаний, чтобы понять этический смысл того или иного предания. Гёте понимал сложность восстановления смысловых связей в мифологическом нарративе чужой или древней культуры. В «Фаусте» мифологические источники подвергаются этической реинтерпретации («очищению огнем», говоря словами Гёте). Но это не мешает поэтическому сознанию восстановить их изначальный семантический смысл. Чем больше этот духовный смысл упрочивается, тем более его развитие определяется эндогенными, внутренними силами и тем более оно становится независимым от колебаний «духа эпохи».
О.Е. Веденева
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ДЖОНА ИРВИНГА
Формирование Джона Ирвинга как писателя пришлось на 1950-1960-е гг. К середине 1970-х, опубликовав три романа (Свободу Медведям! (Setting Free the Bears, 1969; Человек воды (The Water-Method Man, 1972; Брак весом в 158 фунтов (The 158-Pound Marriage, 1974) Ирвинг имел уже четко сформулированную систему взглядов на художественное творчество. Рассматривая «литературные влияния» на собственное творчество, писатель перечисляет фамилии писателей, знаменитых как в Америке, так и во всем мире, как В. Вулф, Г. Грасс, К. Воннегут, Дж. Хеллер. Но образцом «настоящего писателя» был и остается для Ирвинга Ч. Диккенс. В своих многочисленных интервью и нескольких статьях (Курт Воннегут и его критики: эстетическая доступность (Kurt Vonnegut and His Critics: The Aesthetics of Accessibility, 1979), В защиту сентиментальности (In Defense of Sentimentality, 1979), Как правильно писать (How to write good, 1980) Ирвинг пытается осознать свое положение в литературном мире и высказать свои творческие позиции. Делая основой своей художественной манеры свойственное Диккенсу «искусство рассказывания», Ирвинг выступает за нравственность и доступность искусства. Писатель стремится обучать, и, развлекая, воспитывать художественный вкус своих читателей. Джон Ирвинг высказывается не только за стремление автора писать ясно и просто, но и за то, чтобы не бояться быть сентиментальным. Он определяет жанр своих романов как «замаскированная мыльная опера».

Ирвинг также утверждает право писателя на преувеличение. Преувеличение необходимо для того, чтобы потрясти, взволновать читателя, вызвать сочувствие страдающим, заставить сопереживать. Читателей, считает Ирвинг, может тронуть только то, что происходит с людьми, которых они знают и которые им нравятся. Поэтому писатель начинает свои романы с того, что придумывает какого-нибудь симпатичного персонажа или персонажей, а затем сочиняет им разные поступки.

Таким образом, занимательность и доступность повествования, яркие и необычные образы с одной стороны и серьезность проблематики романов с другой обеспечили успех Джона Ирвинга как у массового читателя, так и у серьезных академических критиков.
Т. Д. Венедиктова
ИСКУССТВО КАК «ИНТЕРМЕДИУМ»

МОДЕЛИ ТВОРЧЕСТВА В РОМАНТИЗМЕ
В искусстве романтизма начала XIX века творчество – явно привилегированный предмет внимания: рефлексии, саморефлексии, образного моделирования, тесно переплетавшихся в культурном опыте. С почти двухвековой дистанции видно, что именно в это время заявлены многие из востребованных и актуальных впоследствии представлений о природе творчества, его задачах и субъекте. Разные, в том числе взаимоисключающие подходы соединяясь в романтической эстетике в причудливую "взвесь", не стремились до поры к теоретической чистоте и дифференциации. Это идея "гениальной" субъективности, тешащей себя производством воображаемых миров. Идея диалога – принципиальной разомкнутости творческого акта и радикальной его зависимости от внимания, понимания другого человека. Это также идея органической формы – с характерно двойственным акцентом на суверенной цельности произведения-организма и его же способности к саморазвитию, самопреобразованию. Позднейшей критической традицией эти установки будут разведены, вписаны в рамки каждая – своей авторитетной нормативности. Но именно в своей пластичности, парадоксальном сочетании логически несочетаемого тексты романтиков воспринимаются как "предвосхищающие" сегодняшнюю культуру, адресованные ее приоритетам – через голову тех, что отработаны и исчерпаны модернизмом.

"Ода греческой вазе" (1819) Джона Китса и "Поместье Арнгейм" (1847) Эдгара Алана По – два шедевра, созданные на излете романтической "эпохи", в каком-то смысле подытоживают ее противоречивый опыт. И ода, и новелла традиционно прочитываются историками литературы как художественное воплощение авторского кредо, трактуемого, в свою очередь, в духе эстетизма – программного обособления эстетического творчества от "нечистоты", ущербности жизненного опыта. Творчество осознается как доступное немногим избранным "трансцендирование" обыденности или даже вообще земного бытия. Я постараюсь показать, что оба произведения читаются по крайней мере "надвое": обозначенная выше эстетская позиция в них столько же утверждается, сколько подвергается вопрошанию. "Творение красоты" (высшая цель искусства, по Э.А. По) в обоих тесно и принципиально соотнесено с опытом человеческого общения. Творческий импульс не закреплен в самодостаточности совершенной формы, – напротив, в ней акцентируется риторическое начало, открытость и адресованность воспринимающему сознанию или сознаниям. Произведение искусства предстает бесконечно переводимым из одного регистра коммуникации в другой, оно движется в пространстве культуры, устроенном скорее демократически, "горизонтально", чем аристократически, по образцу сословной иерархии.

Силу искусства Китс и По связывают с "позитивностью" художественной формы (будь то ваза или рукотворный парковый ландшафт), которая являет себя чувствам, не смущаясь умозрительными принципами. Но еще большей ценности для обоих художников исполнена специфическая "негативность", которою отмечено искусство, как символическая система: способность столько же удерживать наше внимание на себе, сколько отсылать за собственный предел.

Из идеи "негативности" (ряд современных антропологов, например, К. Берк, включают ее в состав "определения человека": человек – "изобретатель негативности") прорастает романтическая и постромантическая идея творчества, одной из примет которой является последовательная ироничность, небуквализм любой истины и/или ценности. Как способ "тленья убежать" искусство лживо и правдиво, иллюзорно и непобедимо, – осознает себя как метафора бессмертия, а метафора по своей природе принципиально не гарантирует однозначности. Она обещает только подвижность, переводимость форм и смыслов, которые созидаются и воссоздаются в сообщительном пространстве культуры.

О.О. Гафурова
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ ОРИЕНТАЦИЯ ГЕРОЯ В ДРАМАТИЧЕСКОМ НАБРОСКЕ А. ВАМПИЛОВА «РАФАЭЛЬ» (СОПОСТАВЛЕНИЕ НЕЗАКОНЧЕННОЙ

ПЬЕСЫ С «ШАГРЕНЕВОЙ КОЖЕЙ» БАЛЬЗАКА)
И в «Шагреневой коже» Бальзака, и в «Рафаэле» Вампилова решается вопрос, в чем ценность человеческой жизни?

«Убить в себе чувства и дожить до старости или же умереть юным, приняв муку страстей» – так формулируется проблема, встающий перед бальзаковским героем выбор. <…> Это два способа существования: <…> удовлетвориться малым кругом – значит убить чувства; предаться страсти – но в ней разрушение и катастрофа» [Бочаров 1962: 418].

Главный герой вампиловской пьесы, Семен Николаевич Усов, в отличие от героя Бальзака, далеко не молод – ему исполняется шестьдесят лет. Он многого достиг в жизни – он известный художник и депутат. У него молодая жена и – на первый взгляд – благополучная, любящая семья. Усов живет так, как подобает человеку его положения – правильно, подчиняясь общепринятым стандартам, соблюдая нравственные нормы и приличия. Радости жизни соблазняют его совершенно нечаянно, и они куда скромнее желаний бальзаковского Рафаэля. Все началось с того, что художник захотел пригласить на свой юбилей старого друга, человека простого, не вхожего в высокие круги, к коим относится теперь Усов. Но, как часто случается в пьесах Вампилова, в дело вмешивается случай, и Семен Николаевич, не застав друга дома, попадает в квартиру его разбитной двадцатидвухлетней соседки Виктории, предложившей отметить юбилей художника портвейном, песнями и танцами. Герой соблазняется предложением молодой привлекательной женщины, в результате чего его больное сердце не выдерживает, у художника случается сердечный приступ, он оказывается между жизнью и смертью.

Изображая человека, который не может позволить себе даже самые скромные желания, Вампилов задает вопрос: какая жизнь лучше – лицемерно-правильная, которой живут почти все домашние Усова, да и сам художник, или искренняя и радостная, пусть и не всегда идеальная с точки зрения стандартных представлений о морали.
Список литературы:

Бочаров С.Г. Характеры и обстоятельства// Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер. – М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962. – 452с. – С.312-451.

Т.В. Гречушникова
«СЕМЕЙНЫЕ АКСИОМЫ»

ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕНОЙ НЕМЕЦКОЯЗЫЧНОЙ ПРОЗЫ
Философский, исторический и социальный анализ общепризнанно являются визитной карточкой классической немецкоязычной литературы ХХ века. Во второй половине столетия в ряд ее аксиологических ориентиров прочно входят темы гуманитарный катастрофы – нацизма и переоценки морально-этических норм современников. Вышесказанное постепенно создает немецкоязычной беллетристике репутацию мрачной и отчужденной литературы, которую не рискуют переводить иностранные издательства. Кардинальные перемены наступают в конце ХХ века с появлением целого ряда успешных с литературной и коммерческой точек зрения произведений молодых авторов. В их поле зрения уже не столько историзм, сколько личные истории: трудности взросления, любовные неурядицы, отношения в браке, наркотики, клише массмедиа и попкультуры и т.д. Последнее, однако, не означает отказа от «извечного».

При всей широте палитры одна тема – явно или имманентно – постоянно присутствует в повествовании: тема семьи, родительского влияния и взаимоотношений поколений. Наблюдается лишь некоторая смена акцентов: с провокационного «Отец, расскажи-ка о войне!» (Э.Яндль) в адрес замалчивающих нацистское прошлое родителей на аполитичное, но весьма категоричное «Папа просто задница!» (А. Хенниг фон Ланге). Социальные последствия зачастую одинаково болезненны для обеих сторон: «старшие» и «младшие» являются носителями разных представлений, в том числе, и о гендерных ролях. Извечный конфликт поколений обрастает новыми нюансами. И проблема четко дифференцирована «по признаку пола».

Отношение к матери неоднозначно. Дети склонны прощать матерям недостатки, но не испытывают непременного восхищения перед их ролью патриархальных «хранительниц очага». Неприятие добровольного самоуничижения женщины – это уже не столько бунтарство молодых, сколько изменившаяся общественная реальность. Материнский «традиционализм» в данном случае – не добродетель, а стагнация, приводящая к разрушению даже такого незыблемого единства, как эмоциональное единство «мать-дитя». Не менее сомнителен и традиционный образ «отца-патриарха», зачастую лишь имитируемый не без участия супруги, и не гарантирующий ни материального, ни духовного благополучия близких.

Новые социальные роли осваиваются непросто; зачастую альтернативой становится сознательное одиночество молодых и существование в стиле «single»: оно предпочтительнее создания традиционного брака в родительском варианте – союза связанных массой условностей людей, тяготящихся отсутствием интереса друг к другу. Идет поиск новых моделей взаимодействия с учетом меняющейся гендерной реальности; моделей, основанных на естественности, понимании и взаимности. И критическое мышление новых героев позволяет надеяться на успех.

И.В. Григорай
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА ДОМА: А. ЧЕХОВ – Б. ШОУ – А. АРБУЗОВ
В пьесе А. Арбузова «В этом милом старом доме» идет полемика с автором драмы «Дом, где разбиваются сердца». Оба дома имеют общие ценности, держатся одними и теми же правилами: всегда говорить друг другу правду и не терять при этом чувства юмора. У Арбузова оба правила объявлены, у Шоу заявлено первое, второе подразумевается.

В «доме» Арбузова у героев есть и другая, главная опора – музыка, общее дело, поэтому есть перспектива. Даже если некоторым из них (Макару, Юлии) не выпадает личное счастье, есть индивидуальное призвание, есть возможность состояться. В «доме» Шоу ни у кого нет настоящего дела, приносящего удовлетворение. Поэтому несчастными себя чувствуют все: и счастливые в браке, и те, кому не повезло в любви. У них у всех – без исключения – разбиты сердца. Находиться в этом доме, где всегда можно быть самими собой, не прятаться за пустые слова, не лицемерить, что само по себе является счастьем, обязательно означает у Шоу иметь разбитое сердце.

У Арбузова открытость героев, стремление говорить друг другу правду приводит «дом» к гармонии, у Шоу главные герои осознают неправедность своей жизни и мечтают, чтобы на «дом» обрушилась кара, пусть даже бомбы противника.

Возможность дружеской полемики Арбузова с Шоу возникает от близости идейно-художественных позиций, в особенности от «доброжелательного интереса» Шоу к «человеческой природе», от общей любви к Шекспиру.

Драма «Дом, где разбиваются сердца» выбрана Арбузовым для диалога, вероятно, и потому, что Шоу в ней, показывая образованных, но никчемных культурных людей Европы накануне Первой мировой войны, помнил о пьесах Чехова. Драматург так комментировал свою пьесу во вступительной статье: ««Дом, где разбиваются сердца» – это не только название пьесы…, а вся культурная и праздная Европа перед войной… Русский драматург Чехов создал четыре интереснейших этюда «дома, где разбиваются сердца» [Шоу 1963: 512, 513]. Шоу имел в виду, прежде всего «Вишневый сад».

Арбузов не мог не видеть связи «Дома, где разбиваются сердца» с «Вишневым садом», и в его пьесе сад – неотъемлемая часть «милого старого дома» с обаятельными, естественными героями. Полемизировать с Чеховым в его задачу явно не входило. Он мог только соглашаться: счастье взаимной любви выпадает не всем (хотя у Арбузова его примеров больше, чем у Чехова), а любящие без взаимности должны «нести свой крест и веровать».
Список литературы

Шоу Б. О драме и театре. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1963. – 640 с.

Э. А. Гудименко
Аксиологическая эволюция идеального женского начала в драматургии Жана Ануя и Леонида Зорина
Известные драматурги 20 века Жан Ануй и Леонид Зорин отразили в своем творчестве важнейшие события и духовные процессы столетия. На пьесы Ж.Ануя оказали влияние такие факты европейской истории, как «мюнхенский сговор», II мировая война, послевоенный период. Л. Зорин – советский писатель второй половины 20 века, представитель литературы периода «оттепели».

В пьесах обоих драматургов присутствует женский тип юной идеалистки, максималистки, способной на героические поступки. Авторское отношение к подобным героиням претерпело эволюцию и в творчестве Ануя, и в творчестве Зорина: восхищение сменилось сомнением в достоинствах героического женского характера.

Такая эволюция отмечается Б.Зингерманом, сопоставляющим пьесы Ж.Ануя военных и послевоенных лет («Дикарка»1934 г., «Антигона» 1942 г., «Медея» 1953 г., «Коломба» 1951 г. и другие), и связывается с «кризисом экзистенциалистской концепции личности» (см.Б.Зингерман «К проблеме характера в пьесах Ануя»).

В пьесах Л.Зорина героиня-идеалистка воспринимается сначала как положительный характер, как авторский идеал («Палуба»1962 г.), позже такой тип героини подвергается переосмыслению, авторский идеал связывается с иным женским типом («Варшавская мелодия»1966 г., «Транзит»1972 г.). В 80-е годы русский драматург рассматривает характер героини-бунтарки, революционерки и приходит к его полному отрицанию («Пропавший сюжет»1985 г., «Развязка» 2001 г.).

Таким образом, оба писателя приходят, хотя и в разное время, к мысли о том, что женская идеальность оборачивается высочайшей требовательностью не только к себе, но и к другим, или даже экстремизмом, приводящим к гибели людей. Это понимание привело Ж. Ануя к сомнению, а Л.Зорина к разочарованию в героическом типе женщины.

Вместе с тем оба автора изменяют свое отношение и к одному из своих ключевых мужских типов – герою-конформисту, защитнику, охранителю существующего порядка.

Е.Д. Джола
ОБРАЗЫ ВЕЧНОСТИ В РОМАНАХ ТОНИ МОРРИСОН

«ПЕСНЬ СОЛОМОНА И «ВОЗЛЮБЛЕННАЯ»
В романах Тони Моррисон прослеживается тенденция к воссозданию архетипического мифологического начала. Автор мыслит категориями коллективной памяти и знаний, которые находят воплощение во многих образах.

Герои романов Моррисон остро ощущают свою зависимость от природного начала. Они часть биологического мира и чувствуют свою сопричастность к космическому ходу жизни. Их судьбы порой зависят от взаимоотношения с природой, здесь они в своей среде, у себя дома.

«Древо Жизни», «Древо Познания», «Древо Искупления». Эти варианты единого образа Мирового древа, в гармоничном единстве представлены в романе «Песнь Соломона» и «Возлюбленная».

В образе Древа собраны понятия и смыслы несовместимые, однако в жизни зачастую прекрасное сосуществует с уродливым, добро со злом, чистота с грязью, мы сталкиваемся с этим в каждый момент существования.

Близость с деревьями дает героям ощущение приобщения к вечности, дарит силу, мудрость, видение внутренних сущностей, а не внешних форм. Дерево у Тони Моррисон – средоточие жизни, оно выступает как индивидуальное убежище от насилия.

Корень этого древа, прежде всего, соотносится с категорией прошлого, памяти, он связан с землей и неразделим с понятием «родовые корни», а также с предками и хранителями этнической памяти — стариками. Именно корень у Тони Моррисон наиболее значимая часть дерева. Основу этого образа составляет идея обретения культурной почвы, укоренения афро-американцев на новой земле, и постижение ими сущности бытия. Также в этом образе заключена идея преемственности. Корень – средство передачи знаний предков следующим поколениям.

М.И. Жук
БИБЛЕЙСКИЕ И ДАНТОВСКИЕ АЛЛЮЗИИ В РОМАНЕ ДЖОНА ФАУЛЗА «ЖЕНЩИНА ФРАНЦУЗСКОГО ЛЕЙТЕНАНТА»
Интертекстуальность романа Д. Фаулза «Женщина французского лейтенанта» давно является объектом внимания многих ученых (А.А. Пирузян, Е.М. Циглер, А.П. Саруханян, Н.Ю. Жлуктенко и др.). Исследователи выделяют в романе большое количество отсылок к произведениям авторов викторианской эпохи: Д. Остин, Ч. Диккенс, У. Теккерей, Д. Элиот, Т. Гарди и др. Признавая безусловную важность викторианского интертекста в поэтике этого произведения, хотим обратить внимание на присутствие в нем аллюзий к христианской мифологии, в целом, и «Божественной комедии» Данте Алигьери, в частности.

Возраст Чарльза Смитсона (33 года) ассоциируется с возрастом Иисуса Христа. Подобно Христу, воскресшему из мертвых, герой переживает духовное воскрешение: Сара Вудраф, вырывая героя из жизненного сценария викторианского общества, спасает его от духовной смерти. В христианском контексте романа ключевой является сцена в церкви (глава 48), в которой описан момент духовного прозрения Чарльза Смитсона. Во всей полноте и ясности Чарльз понимает, что, руководствуясь жизненными принципами и нормами этики, навязанными ему обществом, он был духовным мертвецом, «окаменелостью». Подобно Христу он становится мучеником: теряет положение в обществе, привычный образ жизни, любимую женщину.

Образ Чарльза Смитсона косвенно соотносится с главным героем «Божественной комедии» Данте Алигьери. В обоих произведениях герои находятся в состоянии выраженного мировоззренческого кризиса, они проходят сквозь тяжелые духовные испытания, чтобы обрести смысл подлинного существования. У Чарльза Смитсона, так же как у Данте, есть два проводника на пути к истине: доктор Гроган и Сара Вудраф. Доктор Гроган, как Вергилий, олицетворяет земную (рациональную) мудрость: он пытается объяснить Чарльзу, что Сара использует его (главы 27-28); он осуждает его за разрыв помолвки с Эрнестиной Фримен, предупреждает об ответственности за свой выбор (глава 53). Сара Вудраф, так же как Беатриче, олицетворяет собой небесное (непознаваемое) знание. Она становится проводником героя к самому себе, к своей подлинной личности, тем самым спасая его от духовной смерти.

Три варианта финала «Женщины французского лейтенанта» можно сопоставить с тремя частями «Божественной комедии»: Ад, Чистилище и Рай. Первый («викторианский») финал в христианском контексте романа является духовной гибелью, прижизненным адом для Чарльза Смитсона: воскресший для новой жизни, он снова умирает. Второй («беллетристический») финал – своего рода компромисс: герой должен принять Сару, как непознаваемую персонифицированную истину, забыть о психологической подоплеке ее поступков, а, кроме того, пожертвовать саморазвитием. В третьем («экзистенциальном») финале герой становится на путь, ведущий к своей настоящей личности, подлинному существованию, приближается к Истине.


  1   2   3   4   5   6

Похожие:

Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconПроблема «Запад — Восток». Мусульмане в Европе
В сознании абсолютного большинства людей существует резкая граница между западным миром и Востоком, как у Р. Киплинга: “Запад есть...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconСеверо-восток, Ынахсыт, покровительница рогатого скота
В других местностях шаман поворачивался в противоположном направлении, с востока через юго-восток, юг, юго-запад, запад, северо-запад...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве icon1 полугодие. Вопросы по зарубежной литературе для учащихся 6 д класса
Бланк ответа на тест по зарубежной литературе. Фи
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconО рациональных основаниях определения понятий «восток», «запад», «восточная философия» И«история восточной философии»
Однако совсем не банален вопрос о том, что же на самом деле представляют собой Запад и Восток. Мало кто дает вразумительный и аргументированный...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconI две цивилизации Запад есть Запад, Восток есть Восток, Не встретиться им никогда. Р. Киплинг I
Необходимо было громко и недвусмысленно заявить, что с социализмом в России покончено навсегда, что наше будущее на путях рыночной...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconНаправление в литературе и искусстве XX века, объединяющее
В мировой литературе к Авангардизму относят дадаизм, сюрреа­лизм, драму абсурда, так называемый «новый роман». В русской литературе...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconТерминология и типология 14 Понятие "исламского фундаментализма" в отечественной и зарубежной 14 литературе
Типологии идейоно-религиозных течений в исламе в современной 31 научной литературе
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconОсновные историко-литературные сведения по зарубежной литературе 19 века
Взаимодействие зарубежной, русской литературы и литературы других народов России, отражение в них «вечных проблем» бытия
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconБретонский язык
Леон (северо-запад), Трегор (Bro Dreger, север), Корнуайль (Bro Gernew, запад и центр) и Ваннетэ (Bro Vened, юго-восток). При изучении...
Запад и восток: экзистенциальные проблемы в зарубежной литературе и искусстве iconОбраз человека в литературе и искусстве древнего новгорода
...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org