Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план



страница6/14
Дата26.10.2012
Размер1.81 Mb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
стоит на столе, но книга лежит на столе. В западных языках естественнее передать общую идею нахождения (There is).
3

Антропоцентризм буквально пронизывает все уровни организации языко­вой системы и ее реализации в речи. В лексике же как в операционной среде непосредственного взаимодействия человеческого опыта с внеязы­ковой реальностью антропоцентризм проявляет себя наиболее разнооб­разно и, так сказать, повсеместно.

Глубоко антропоцентричны основные категории лексической сис­темы –– синонимия, антонимия и главным образом, полисемия. Г.И. Кус­това пишет о том, что «причина самого существования полисемии в есте­ственном языке — когнитивная: полисемия — это одно из основных средств концептуализации нового опыта. Человек не может понять нового, не имея какого-то «данного», поэтому он вынужден использовать «старые» знаки и приспосабливать их к новым функциям, распро­странять их на дру­гие ситуации» [Кустова 2004: 11].

В языке постоянно ПОЯВЛЯЮТСЯ новые значения, причем не­которые из них исчезают, даже не успев попасть в словарь. Это зна­чит, что человек рас­полагает «порождающим» механизмом — МЕ­ХАНИЗМОМ СЕМАНТИЧЕ­СКОЙ ДЕРИВАЦИИ, — который «вклю­чается» по мере необходимости и обес­печивает потребности гово­рящих в новых значениях Устройство этого меха­низма, в свою очередь, связано не только с имманентными законами языка как системы знаков. Язык — это часть человека. Если к нему применима метафора механизма, то с уточнением: это ЕСТЕСТВЕННЫЙ механизм. Принципы его уст­ройства и функционирования согласованы с природой человека — и подчи­няются тем же законам и тем же ограничениям, что и другие внутренние меха­низмы и информационные системы человека.

Поскольку язык обращен к миру и «описывает» мир, то количе­ство зна­чений в языке, вообще говоря, ничем не ограничено, кроме потребностей чело­века и его возможностей хранить и извлекать из памяти эти значения. При этом ВСЕ значения, разумеется, РАЗНЫЕ, поскольку они соответствуют разным вне­языковым реалиям. Два одинаковых значения — это одно и то же значение.

Но поскольку язык — часть человека, то количество СПОСОБОВ образо­вания значений не может быть бесконечным, и эти способы не могут быть «лю­быми», какими угодно. Невозможно себе пред­ставить, чтобы механизм, пусть даже и «естественный», работал со­вершенно хаотично, без всяких правил, чтобы каждое новое значе­ние создавалось по уникальной технологии. Это совершенно проти­воречит и принципу простоты, и принципу экономии, и, наконец, просто здравому смыслу. Более естественно предположить, что су­ществует конечное (и, по-видимому, обозримое) количество СТРА­ТЕГИЙ образования значений и ТИПОВ значений. МОДЕЛЬ (тип) значения — это, помимо прочего, еще и спо­соб упаковки, когнитив­ная модель объекта или ситуации.
И как бы ни была из­менчива и разнообразна внеязыковая реальность, человек, по понятным причи­нам, вынужден пользоваться ограниченным набором инструментов для освоения этой реальности.

Но главная причина полисемии — когнитивная: человек понима­ет новое, неосвоенное через данное, освоенное и известное, модели­рует новые объекты и ситуации с помощью уже имеющихся у него семантических структур, «под­водя» под освоенные модели новые элементы опыта [Кустова 2004: 20-23].

Та же когнитивная причина, обусловленная опытом взаимодействия человека с внеязыковой реальностью, лежит и в основе полисемии. Вне­языковая реальность отражается человеком избирательно. Он создает оп­ределенную модель ситуации или схему. Источником значения слова явля­ется ситуация. Однако в слове содержится не вся информация об обозна­чаемой им ситуации. Это следует хотя бы из того, что одна и та же ситуа­ция может быть обозначена разными словами. Так, члены синонимических рядов по-разному представляют од­но и то же действие, выделяют и акцен­тируют разные аспекты и элементы содержания ситуации.

Г.И. Кустова пишет: «Рассмотрим синонимический ряд достать / вы­нуть / вытащить (кошелек из кармана).

Достать — подчеркивает, акцентирует расстояние до объекта. Ю.Д. Ап­ресян определяет этот признак ситуации как ‘X не нахо­дится непосредственно в пределах досягаемости субъекта’, ср. достать книгу с полки, но не *достать со стола (если речь не идет о маленьком ребенке), со стола — взять… Преодоле­ние этого расстояния требует от чело­века некоторого усилия, откуда возникает идея трудной достижимо­сти результата, ср. достал дефицит; я тебя все равно достану (угроза); достать из-под земли.

Вынуть — акцентирует то, что объект находился в закрытом простран­стве: достать из шкафа — с пол­ки; вынуть из шкафа — *с полки. Достать тоже допускает закрытое пространство, но не требует его.

Вытащить — помимо той же идеи перемещения из закрытого про­странства в более открытое, что и в вынуть (благодаря приставке вы-), подчер­кивает контакт с поверхностью по пути движения объ­екта (из-за значения корня тащить — волоком и — обычно, но не всегда — тяжелое).

Когда вы достаете кошелек из кармана, вы его все равно «та­щите», то есть задеваете о поверхность, однако достать — это та­кой способ представле­ния ситуации, который данный ее аспект не учитывает, не отражает, то есть в глаголе достать этого признака нет, а в ситуации он есть. И, что для нас прин­ципиально важно, че­ловеку он известен. Если бы человек не знал, что в ситуа­ции «до­стать кошелек» есть аспекты (элементы, особенности), соответствую­щие идее «тащить», то он не мог бы эту ситуацию обозначить глаго­лом вытащить. Следовательно, сам факт существования синонимии показывает, что человек ЗНАЕТ о ситуации БОЛЬШЕ, чем «сообщается» в гла­голе…

Глагол в определенном значении, «выбирая» из ситуации только часть информации, дает определенный способ концептуализации, осмысления этой ситуации, — другими словами, глагол является се­мантической моделью ситуа­ции, и, как всякая модель, что-то под­черкивает, высвечивает, если угодно, выпя­чивает, а что-то затемня­ет, отодвигает на задний план или даже искажает. По­этому не менее важна и другая сторона медали— оставшаяся информация, кото­рая не во­шла в «основное», исходное значение (или в ассертивную часть зна­че­ния). Ведь слово, будучи знаком ситуации, осуществляет связь человека с этой ситуацией. И хотя само слово содержит только часть информации о ситуации, он ОБЕСПЕЧИВАЕТ ДОСТУП к гораздо более богатой и содержательной ин­формационной структуре — так сказать, банку данных. И оно же является сред­ством «реализации» оставшейся информации, ее «извлечения» и использо­вания в производных значениях» [Кустова 2004: 37-38].

Антропоцентризм в лексике также проявляет себя во включении в лексическое значение слова, так сказать, «человеческого измерения». Ю.Д. Апресян утверждает, что для многих языковых значений представление о человеке выступает в качестве естественной точки отсчета. Так, мы оцени­ваем размеры животных, соотнося их с нормальными размерами человече­ского тела. Слоны, носороги и бегемоты — большие животные, потому что они больше человека, а зайцы, кошки, хомяки — маленькие животные, по­тому что они меньше человека.

Ю.Д. Апресян: «Надо сказать, что число «антропоцентричных» значений в естественном языке гораздо больше, чем обыкновенно думают. Еще Ч. Пирс, размышляя над такими, казалось бы, чисто физическими понятиями, как «тяже­лый», «твердый», «прочный», допускал, что в них может входить представление о человеке. В самом деле, что такое ТЯЖЕЛЫЙ (о весе)? По нашему мнению, в наивном сознании значение этого слова связывается не столько с массой тела, сколько с количеством усилий, которые нормальный человек должен затратить для ма­нипулирования соответствующими объектами — для их смещения, под­нятия, переноса. ТВЕРДЫЙ, в первом приближении, значит ‘такой, поверхность ко­торого трудно деформировать’, а ПРОЧНЫЙ — ‘такой, который трудно раз­рушить’. Возникает вопрос, какая сила мыслится в этих случаях в качестве по­тенциального каузатора деформации или разрушения? Можно, конечно, считать, что природа этой силы безразлична, — ведь деформировать поверх­ность пред­мета или вовсе разрушить его может и камень, извергнутый вулка­ном. Тогда нужно убрать смысл ‘трудно’ из толкований рассматриваемых слов, заменив его смыслом типа ‘редко’ (деформируется, разрушается). Если же считать, что смысл ‘трудно’ в толкованиях прилагательных ТВЕРДЫЙ и ПРОЧНЫЙ не слу­чаен, — а в сущности не видно, как можно было бы обой­тись без него, — то придется признать, что в качестве конечного потенциаль­ного каузатора дефор­мации и разрушения мыслится человек.

Ясно, что «человеческий фактор» входит, кроме того, во все оценочные слова и в большинство слов, связанных с понятием нормы, ибо система норм –– человеческое установление» [Апресян 1986: 32-33].

Мысль Ю.Д. Апресяна о том, что число «антропоцентричных» зна­чений в естественном языке гораздо больше, чем обыкновенно думают, подтверждается и нашими собственными наблюдениями над «поведением» семантики прилагательных, обозначающих, казалось бы, «стопроцентно» объективные признаки предмета –– железный, квадратный, речной и т.д. Например, значение слова железный обычно определяют как ‘сделанный из железа’, и это правильно. Но как быть со следующим словоупотребле­нием этого прилагательного: В темноте я наткнулся на какую-то желез­ную коробку? Говорящий, употребив это прилагательное, не может знать, что коробка действительно сделана из железа (а не из чугуна или, допус­тим, стали). Но он уверенно выбирает именно это обозначение потому, что в его картине мира, в его опыте взаимодействия с внеязыковой действи­тельностью, «прототипический» металл –– это железо. Поэтому реально и в значение слова железный мы должны добавить «антропоцентрическую координату» –– железный: ‘такой, который представляется говорящему сделанным из железа’.

«Человеческое измерение» в семантике практически всех номина­тивных и тем более дейктических единиц языка естественным образом вы­текает из того факта, что, как пишет Г.И. Кустова, значение — это «еди­ница хранения» информации о мире. Однако это не вся информация о со­ответствующем фрагменте реальности, которой располагает человек. Для правильной интерпретации язы­ковых выражений человек должен исполь­зовать большое количест­во дополнительной информации, которую никому не придет в голову отражать в словаре: «Например, ситуация «(человек) сел на лошадь» интерпретируется как ‘сел на спину лошади’, хотя, по-ви­димому, ни в каком «обычном» словаре сесть на лошадь не толкуется как ‘сесть на спи­ну лошади’. Между тем, если муха села на лошадь, то она мо­жет на­ходиться где угодно — на голове, на ноге, на хвосте. Чтобы интер­претировать выражение сесть на лошадь, человек должен знать, как ездят на лошадях, и словарь исходит из того, что человек это знает. Если человек сел на поезд— он в вагоне, если птицы сели на по­езд — они на крыше. Если кто-то покрасил дом синей краской, зна­чит, синие стены, а не крыша; если кто-то съел на завтрак яйцо — он съел «внутреннюю часть», а не скорлупу; если почистил ботинки — почистил «верх», а не подошву, и т.д.» [Кустова 2004: 35].

Еще одна сторона антропоцентрической организации лексики свя­зана с особенностью функционирования так называемых абстрактных су­ществительных. Оказывается, и это убедительно показано в знаменитой книге М. Джонсона и Дж. Лакоффа «Метафоры, которыми мы живем» (1980), в концептуальной системе человека большинство отвлеченных зна­чений метафорически представлено овеществлено, в виде конкретно-чув­ственной сущности [Лакофф, Джонсон 2004].

В.А. Ус­пен­ский в ра­бо­те «О вещ­ных кон­но­та­ци­ях аб­ст­ракт­ных су­ще­ст­ви­тель­ных» утверждает, что лю­бая аб­ст­ракт­ная лек­си­че­ская еди­ни­ца в узу­се име­ет тен­ден­цию к ове­ще­ст­в­лен­но­му пред­став­ле­нию и в кон­тек­сте «ве­дет се­бя» как именно как кон­крет­ная. Так, авторитет можно уронить или положить на чашу весов. Это значит, что авторитет представлен в концептуальной системе человека как ‘тяжелый предмет из твердого, не­бьющегося материала’. Горе, к примеру, –– ‘тяжелая жидкость’ (так как оно обрушивается, подавля­ет, придавляет), а радость, напротив, –– ‘лег­кая светлая жидкость’ (она переполняет, разливает­ся, переплескивается через край). При употреблении выражения искоренить зло имплицируется представление, что у зла есть корни, а в контексте луч надежды надежда переосмыслена как источник света [Ус­пен­ский В. 1979: 142––148].

ЛЕКЦИЯ 7. ГРАММАТИКА В КOГНИТИВНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ
ПЛАН

1. Когнитивная грамматика: узкое и широкое понимание

2. Когнитивные истоки концептуализации мира в грамматике естественных языков

3. Антропоцентрическая ориентация грамматики естественного языка в когнитивной лингвистике
1

В грамматике когнитивная лингвистика ищет новые пути в понимании природы грамматических категорий и синтаксических структур. Когнитивная грамматика понимается как в более широком, так и более узком и специальном смысле. В первом случае имеются в виду грамматические концепции или же грамматические модели опи­сания языков, ориентированные, как и вся когнитивная лингвистика, на рассмотрение когнитивных аспектов языковых явлений, т.е. на их объяснение по их связи и сопряженности с процессами познания ми­ра и такими когнитивными феноменами, как восприятие, внимание, память, мышление и т.п. В этом смысле термин когнитивная грамматика близок или даже синонимичен термину «когнитивная лингвистика», и нередко предметом исследования в той и другой объявляются процессы порождения и понимания языковых сообще­ний, процессы категоризации и концептуализации мира и отражение их в языке, а, главное, проблема знаний и базы знаний, необходимых для владения языком и его использования. У истоков К.Г. считаются тогда стоящими такие ученые; как Рэй Джекендофф, Дж. Лакофф, Ч. Филлмор, У. Чейф и др.

В более узком смысле слова когнитивную грамматику считают, однако, детищем Рона Лангакера (Ленекера – правильнее), и тогда имеется в виду особый тип грамматического описания языка, в котором – в противовес генера­тивной грамматике и в отличие от нее – делается попытка дать объе­диненное описание лексикона и синтаксиса, предлагая для характе­ристики участвующих в их строении единиц понятие двустороннего знака, или символов.

В когнитивной грамматике выделяются только три типа базовых структур: символические структуры, семантические структуры и фонологические структуры, причем первые из них организуются как биполярные, т.е. устанавливающие ассоциативную связь между оп­ределенной фонологической последовательностью и ее семантиче­ским содержанием. К главным установкам когнитивной грамматики ее автор относит следующие: 1) семантическая структура конкретного языка не является универсальной, ибо она в значительной степени зависима от специ­фики этого языка; она базируется на конвенциональной образности и соотносительна со структурами знания, объективируемыми в язы­ке;

2) грамматика (синтаксис) не образуют отдельного и/или ав­тономного уровня репрезентации языковых форм в голове человека; грамматика знакова или символична, по своей природе представляя собой конвенциональное отражение в символической форме опреде­ленных семантических структур;

3) значимого противопоставления грамматики и лексикона не существует, – лексика, морфология и синтаксис образуют континуум символических (знаковых) структур, дифференцируемых по разным параметрам и включаемых в разные компоненты языка лишь услов­но.

Когнитивная грамматика отлича­ется стремлением создать более полную картину структурации и функционирования языковых явлений, притом такую, в которой основное внимание уделяется феноменам значения и принципам концептуализации мира:

1. Грамматика языка в К.Г. есть структурированный инвен­тарь конвенциональных лингвистических единиц. При этом разные классы единиц могут иметь и различную степень конвенциональности.

2. Значения приравниваются концептуализации, т.е. эксплици­руются как когнитивная переработка. Лингвистическая семантика в концепции когнитивной грамматики имеет энциклопедический характер, так как лингвистические выражения значимы не сами по себе, а в силу того, что они обеспечивают доступ к различным структурам знаний, которые и позволяют «обнаруживать» смысл высказывания. Таким образом противопоставление семан­тики прагматике (или знаний лингвистических экстралингвистиче­ским) рассматривается в значительной мере как искусственное (неестественное). Автономность лингвистической семантики призна­ется ошибочной, а знание значения слова в словарной статье словаря – недостаточным, узким, далеким от когнитивной реальности и даже неадекватным. Энциклопедическая концепция лингвистической семантики дает возможность, по мнению Р.Ленекера, проведения есте­ственного и унифицированного ее описания (ср. а. Вежбицкую).

3. Лексикон и грамматика являются хранилищами «конвенциональной образности», которые различаются от языка к языку. «Если один язык вербализует нечто как cold, другой – как have cold, третий – it is cold to me, то эти высказывания различаются семантически, хотя и относятся к характеризации одного и того же опыта, так как они используют различные образы для структурации одного и того же содержания». Таким образом значение специфицировано в каждом языке. Полной универсально­сти невозможно признать даже при условии, что когнитивные спо­собности человека и его опыт вполне сопоставимы в различных культурах.

4. Различия в грамматическом «поведении» языковых единиц корректирует с последующими различиями и в их значении. Любые трансформации в когнитивной грамматик рассматриваются как ведущие к разным се­мантическим или по крайней мере прагматическим последствиям.

5. В когнитивной грамматике выделяются три основных типа отношений между компонентами сложной структуры. Символизация – отношения, устанавливаемые между семантической и фонологической структу­рами. Категоризация – отношения, характеризуемые Р.Ленекером в терминах схематизации. Интеграция – отношения между компонен­тами сложной структуры.

6. Язык, в целом, не считается отдельным «модулем» в психо­логической структуре: язык вызывает другие когнитивные системы и интегрирован в более общую психологическую организацию.
2

В начале 1970-х годов, на заре когнитивной лингвистики, американским лингвистом У.Чейфом был опубликован цикл работ, в которых предлагалось объяснение ряда закономерностей порядка слов и интонации в английском языке, а также тесно с ними связанных грамматических категорий определенности/неопределенности и данности/новизны особенностями устройства человеческой памяти и процессами активации информации в сознании человека. Так, интонация английских повествовательных предложений, выполняющих функцию сообщения о некотором событии, и место в них обстоятельств времени, по Чейфу, соответствуют тому, из какой глубины памяти извлекается информация о сообщаемом событии и, соответственно, насколько большие когнитивные усилия приходится прилагать для такого извлечения – какова цена активации некоторой информации. (Аналогичные закономерности имеются и в русском языке, хотя, как видно из переводов, полной тождественности в порядке слов и интонации в русских и английских предложениях нет. Заглавными буквами выделены слова, несущие фразовое ударение; некоторые интонационные детали опущены.)

(1) Steve fell in the SWIMMING pool [без обстоятельства времени]

Стив упал в бассейн.
(2) Steve fell in the SWIMMING pool yesterday [с безударным обстоятельством времени]

Стив вчера упал в бассейн
(3) Last CHRISTMAS, Steve fell in the swimming pool [с обстоятельством времени, несущим фразовое ударение, находящимся в начале предложения и отделенным паузой]

На прошлое Рождество Стив упал в бассейн
Отсутствие обстоятельства времени в (1) сигнализирует о том, что память об описываемом событии свежа; иначе говоря, информация о событии находится в поверхностной памяти, или, по более поздней терминологии Чейфа, имеет статус активной. Как долго информация сохраняет такой статус, зависит от ряда факторов, прежде всего от временной удаленности описываемого события, его субъективной значимости и плотности потока других событий; так, предложение типа англ. My DAUGHTER died (рус. Моя ДОЧЬ умерла или У меня умерла ДОЧЬ) может уместно употребляться и спустя много дней, недель и даже месяцев после описываемого прискорбного события, тогда как сообщение без указания на время о давно произошедшем событии приводит к коммуникативной неудаче, описанной Чейфом: маленький мальчик сообщает маме с папой о том, что их сосед сломал руку, а когда разохавшиеся родители спрашивают, когда же это случилось, говорит, что это было, когда сосед был маленьким мальчиком.

Разумеется, существуют обстоятельства времени, специально указывающие на малое временное расстояние от события (англ. just в одном из значений, рус. только что), причем они могут употребляться как без фразового ударения, так и нести его, но в их отсутствие возможно только понимание, в соответствии с которым событие произошло совсем недавно и память о нем свежа. Иными словами, отсутствие обстоятельства времени указывает на то, что сообщаемая информация хранится не глубже поверхностной памяти и цена ее активации невелика, чему иконически соответствует минимальная затрата языковых средств. Наличие в предложении не несущего фразового ударения обстоятельства времени (пример 2) сигнализирует о том, что информация о сообщаемом событии хранится не глубже так называемой «мелкой» (shallow) памяти (или, в более поздней терминологии, о том, что статус ее как минимум полуактивен). Время нахождения в «мелкой» памяти зависит от тех же факторов, что и в поверхностной, но в среднем оно больше и измеряется днями. Важной характеристикой «мелкой» памяти, по Чейфу, является то, что в ней сохраняется информация о реальном порядке следования событий. В случае же глубинной памяти, куда информация переводится со временем, освобождая место для новой, данные о порядке следования событий теряются; восстановить их можно только на основе логических рассуждений.

Использование обстоятельства времени, несущего фразовое ударение особого типа (восходящее), а в английском к тому же и отделяемого паузой, указывает на то, что информация о сообщаемом событии могла быть извлечена из глубинной памяти, или, иначе, о том, что он могла иметь неактивный статус. В глубинной памяти информация может храниться годами и десятилетиями. Граница между глубинной и «мелкой» памятью, по-видимому, выражена слабее, чем между «мелкой» и поверхностной. Аналогичные закономерности действуют в высказываниях о будущем и коррелируют с ожиданиями событий, которые, соответственно, произойдут или вот-вот, или в ближайшем будущем, или же нескоро.

Впоследствии на основании представлений о структуре памяти и происходящих в ней процессах поиска, активации и деактивации информации Чейф предложил когнитивную интерпретацию давно занимавших лингвистов категорий определенности/неопределенности и данности/новизны языковой информации. Традиционно эти категории трактовались через обращение к речевому контексту; Чейф предложил понимать определенность (выражаемую в артиклевых языках артиклями) как сообщение говорящего о своем предположении, что слушающий в состоянии найти в своей памяти уникальный концепт, соответствующий определенной именной группе, а данность (выражаемую прежде всего порядком слов и интонацией) как сообщение говорящего о своем предположении, что соответствующий оформленному как данное фрагменту высказывания концепт или концептуальный комплекс активирован в сознании слушающего. Обе грамматические категории, тем самым, предстали как имеющие прежде всего когнитивную основу, тогда как присутствие в предшествующем контексте – это только один из многих способов установления данности и определенности. Начиная с 1980-х годов такая трактовка стала наиболее распространенной.

В когнитивной лингвистике базовое для граммати­ческой системы любого естественного языка членение на части речи вовсе не отражает «реально существующего» в мире деления сущностей на предметы, признаки и процессы, но имеет ярко выраженный антропообу­словленный характер.

Поэтому многие действия и состояния язык не просто осмысляет как отвлеченные «предметы», но и в самом деле думает о них как о вещи или лице, веществе, вместилище или среде (пространстве). Так, например, в высказывании Я жду
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconПроблема Гибели мезоамериканской цивилизации в парадигме современного социально-экономического знания
Проблема Гибели мезоамериканской цивилизации в парадигме современного социально-экономического знания 1
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconCхемы лингвистического анализа
Схемы лингвистического анализа по курсу современного русского языка. – Бийск, ниц бпгу им. В. М. Шукшина, 2005. с
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconМатериальная культура первобытного человека
Охватывает период в миллион лет от появления предков современного человека до III-I тысячелетия до н э
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconЛекция 1 Языкознание как наука Языкознание (лингвистика, языковедение) наука о языке

Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconПрограмма для 5 гуманитарно-лингвистического класса по умк "Английский язык нового тысячелетия" New Millennium English

Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconТематический план дисциплины "Социология": Социология как наука Историческая эволюция социального знания
Социология это наука об обществе, системах, составляющих его, закономерностях его функционирования и развития, социальных институтах,...
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconНовоуральске образование и наука III материалы III региональной научно-практической конференции 24 и 27 марта 2009 г. Новоуральск 2009 ббк 74+75 о 23
О – 2359 Образование и наука – III: Материалы III региональной научно-практической конференции «Образование и наука», Новоуральск,...
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconИстория великой ассирийской державы начинается с небольших городов-государств на севере Месопотамии, находившихся в III и начале II тысячелетия под властью юга Двуречья
Вавилонию; Салманассар IV, 727-722, и Саргон. 722-705, уничтожили израильское царство. Владения Саргона простирались от Каспийского...
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconОтветы к экзамену по литературоведению
Литературоведение — одна из двух филологических наук — наука о литературе. Другая филологическая наука, наука о языке, — языкознание,...
Лекция когнитивизм в парадигме современного лингвистического знания: наука о языке в начале III тысячелетия план iconЛекция Общее языкознание. Его место в системе научного знания о человеке. Проблемы общего языкознания План

Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org