Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества



Скачать 189.25 Kb.
Дата08.10.2012
Размер189.25 Kb.
ТипРассказ
Борис ШИГИН

День дарения

Рассказ
Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества. Малыш, который до этого вел себя нервно, насторожился, перестал морщить крас­ный лобик, затаился. Подвижными оставались лишь слегка посиневшие от плача губы да глаза, которыми он вращал так, будто следил за чем-то неви­димым, носившимся над его головкой. Осенняя Москва уже не баловала горожан теплом, хотя в генеральском доме, где теперь «командовала» вдов­ствующая гвардии поручица, было не холодно. И все же октябрьский пей­заж за окном заставлял всех его обитателей и кормилицу тоже ежиться и кутаться в теплые шали. Однако Лукерья — двадцатисемилетняя деревенс­кая женщина — дело свое знала, да и на здоровье не жаловалась. Недаром именно ее привезли в столицу выкармливать барчонка. Лишь одно сильно беспокоило крепостную: достанется ли вдоволь молока ее собственной дочурке, Татьяне? Справится ли она с этими двумя жадными молокососами, молочными братом и сестрой, будущее которых, не смотря на это обстоя­тельство, должно было сложиться по-разному. В такие минуты страх за жизнь детей переполнял Лукерью. Вот и теперь, когда беззубый, но сильный с острыми деснами рот Миши больно укусил ее набухший сосок, она вдруг ощутила такую тоску и горечь, что в который раз испугалась за здоровье малыша: а ну как он почувствует ее боль и сомнения!? А ну как недоволен!? В присутствии барынь, старой и молодой, и разговора не могло быть, чтобы дать чувствам этим волю. Но как только, убедившись в том, что малыш взял грудь, мать и крестная мать выходили из комнаты, Лукерья начинала поти­хоньку всхлипывать и причитать. В груди ее становилось так горячо, что, казалось, молоко вот-вот закипит. Да и глаза предательски начинали ронять слезы, вытирать которые Лукерье было совсем несподручно: одной рукой она удерживала пытавшегося высвободиться из пеленок Мишу, другой помогала сце­живать молоко, чтобы младенцу было легче. Порой слезы текли так обильно, что со щек падали на обнаженную грудь, а потом (о, боже!) скатывались прямо на сосок, преступно смешиваясь с молоком. Часть их попадала барчонку в рот, часть затекала младенцу в нос, отчего он начинал задыхаться. Вот и теперь мальчик почти не мог дышать, личико его снова стало краснеть, лобик морщиться, глаза бешено вращаться. Вдруг младенец, резко оттолкнув грудь кормилицы, закричал так громко и не по-детски, что Лукерья от неожиданности потеряла сознание. Завалившись всем большим своим телом на кро­вать, она уже не слышала, как Миша, упав из ее рук на подушки, вдруг замолчал и, глядя куда-то ввысь, пронзая ставшим сосредоточенным взглядом и потолок, и крышу дома, и даже облака, спокойно и тихо сказал: «Так горько, что хочется стреляться...»
* * *

Худин проснулся.
Холодный пот, о котором пишут в таких случаях незатейливые рассказчики, не «выступал на его челе» и не делал его лоб влажно-блестящим, да и подушка была суха — верный признак того, что человек спал спокойно. К этому сну он давно привык. Видение уже не пугало Худина, как не пугает нас уродец, живущий по соседству, но заставляло размышлять: почему этот сон вот уже несколько недель снится ему? Что надо сделать, чтобы избавиться от него? Да и надо ли от него избавляться — ведь должен же быть во всем этом какой-то тайный смысл? В который раз и уже почти спокойно Худин думал об этом, привычно делая то, что обычно делает одинокий человек, проснувшийся в пустой квартире на шестом этаже блочного дома сто двадцать пятой серии: умывался, удрученно изучал небогатый выбор продуктов в холодильнике, завтракал на скорую руку и без аппетита, сосредоточенно, будто решал трудную задачу, гладил брюки. Может быть, только одно действие его было, как это теперь говорят, эксклюзивно: с особым тщанием и даже некоторой торжественностью он отрывал лист настенного календаря, любовь к которому сохранил еще с детства. С тех самый пор, когда запоем читал и заучивал стихи Самуила Яковлевича Маршака про этот са­мый календарь. Всех любимых людей, особенно талантливых и великих, Худин называл исключительно по имени-отчеству, или, если речь шла об иностранцах, полным именем, чем всегда удивлял окружающих. И пусть за этот немодный и якобы портящий обои календарь его всегда ругала жена, теперь уже бывшая и съехавшая, Худин ни на минуту не сомневался: настенный календарь и украшает кухню, и дисциплинирует, и отрезвля­ет, когда надо. Особенно по понедельникам. Да и просвещает! Ведь в утренних телевизионных программах все так скачет и мелькает, что ничего ни понять, ни запомнить решительно невозможно! А тут аж на двух страничках все так ясно и просто. Да и перечитать, если что-то запамятовал, всегда можно. Оторванные листки Худин никогда не выбрасывал, а складывал в специально отведенный для этого ящик кухонного стола, где их скопилось великое множество. Коллекция эта дополняла внушительное собра­ние книг — единственное богатство и, если можно так сказать о книжных полках, мебель, оставшуюся в однокомнатной квартирке после развода.

Каким-то особым, легким и изящным движением, отработанным за долгие годы, он и теперь оторвал лист календаря и обомлел: 18 мая! Ведь это же с некоторых пор — не только День музеев, но и особый день: день дарения. Именно в этот день музеи города призывают подарить им какие-нибудь старые и ценные для истории вещи, документы, фотографии. Еще в январе, просматривая новенький календарь и обнару­жив новый праздник, он решил, что обязательно что-нибудь тоже подарит в этот день. Например, родному университету. Не смотря на все неприятности последних лет обучения, он любил свою альма-матер. Впрочем, так давно это было, что и вспоми­нать не стоит. Но что же может подарить университетскому музею он, неудачник Худин? Ну, не свой же странный сон, хотя именно этот сон представлялся ему теперь чем-то самым дорогим и необычным одновременно.

«Именно этот сон, — воображал Худин, — должен пролить свет на какую-то тайну в жизни Лермонтова!»

Страсть к научным изысканиям в нем жила всегда и, как это ни странно, с годами ничуть не притупилась. Он любил выстраивать версии, по-своему обосновывать их, находя порой самые неординарные аргументы и решения. А с именем Лермонтова было связано в его университете, городе, крае практически все. Вот и прошлым летом, когда Худин из-за странностей своего характера (он никогда не говорил «из-за сложностей») в очередной раз на пару месяцев потерял работу, то отправился не куда-нибудь, а к Лермонтову, в Тарханы. Каждодневная круговерть не позволяла ему часто посещать любимый им уголок. Но тогда, а с трудоустройством Худин решил не спешить, потому что круговерть эта ему по горло надоела, он поехал именно в Тарха­ны. Должно быть, именно тарханские впечатления годичной давности, а вернее, яв­ный переизбыток и этих впечатлений, и новой информации и заложили в подсозна­нии Худина то, что теперь приходило к нему ночью в виде кошмарного и фантасти­ческого сна. И все-таки надо было вывести это подсознательное на уровень созна­ния, на уровень ясных мыслей и точных слов. И Худина осенило. Он понял, что заце­пило его тогда в Тарханах, во время экскурсий по барскому дому, где он не был уже лет сто: «вдруг образовавшиеся» разночтения в трактовке образа поэта. Оказывает­ся, он всем казался разным! Описания поэта современниками (и внешние, портрет­ные, и душевного состояния) были настолько разными, что Худин частенько даже переспрашивал, о ком идет речь? Во время его обучения в школе, да и в институте ничего об этом не рассказывали. Революционер, борец с царизмом, герой войны, атеист, но при этом все-таки полубог! Вот каким тогда для всех был великий поэт. Портреты Михаила Юрьевича и вовсе озадачивали. Оказалось, что на всех он был разный! И еще одно обстоятельство и беспокоило, и даже оскорбляло Худина: рез­кие высказывания о несносном характере Мишеля, обсуждать которые стало прямо-таки модно. Вот герой, блин, желтой прессы! Это словечко «блин» Худин ненавидел так же яростно, как всю современную журналистику и особенно передачу «Фабрика звезд», где за стихи выдавали совершенно жуткие тексты. Но сейчас, размышляя о нападках на любимого поэта, решил дать сдачи журналюгам и пиарастам именно этим словцом. «Выяснилось», что многим современникам гениальный поэт казался дерзким, грубым и даже циничным. «Злые глаза-щели...». Да как они могли такое усмотреть в авторе прекрасных стихов, нежном и любящем внуке, двадцатилетнем молодом человеке, полном романтических мыслей и чувств? Нашли злодея!

«Фотографии! Фотопортрета Михаила Лермонтова — вот чего не хватает в Тарха­нах! Не хватает всем нам! Объективного изображения его глаз, а значит, и души. Ведь глаза — зеркало души! Вот что могло бы реабилитировать Лермонтова. Ведь тогда бы все увидели, какой он на самом деле, а не в интерпретации художника! Как жаль, что не было тогда еще фотографии!»

Думая об этом, Худин неосознанно и каким-то странным образом продвигался из кухни к книжному стеллажу. «Есть!» Вот теперь Худин разволновался так, что и под мышками стало влажно: «А ведь теоретически фотография Лермонтова могла быть сделана!» Энциклопедическая статья недвусмысленно указывала на дату изобретения фотографии и называла авторов изобретения. Своим появлением на свет в 1839 году оно, это важнейшее изобретение XIX века, было обязано французскому художнику и ученому по имени Дагер Луи Жак Манде (надо запомнить), а также его соотечественнику Жозефу Ньепсу и англичанину Толботу. Основные эксперименты, доказывающие жизнеспособность открытия, успешно прошли в 1840-м, 1841 году. «Боже, поэт был еще жив!» Сердце Худина бешено заколотилось, во рту пересохло. «Могла, могла, могла быть сдела­на при особом, невероятном, фантастическом стечении обстоятельств фотография Ми­хаила Юрьевича Лермонтова! Ведь мог он именно в то самое время оказаться в Европе. На лечении, например. Или махнуть с Жанной Аделью Оммер де Гель — женой француз­ского геолога, которая благосклонно принимала его в Крыму в октябре сорокового, — в Париж!» Худин читал о всей шаткости этой версии, но сейчас смело отбросил всякие сомнения биографов поэта: ему так хотелось «сфотографировать» Лермонтова! «Ах, если бы не эта ссылка на Кавказ, не эта проклятая дуэль! Будь она на несколько лет позже... Или все-таки нет? Фотография не могла быть сделана?! Ведь нужен был еще и фотоаппарат, а на разработку его должны были уйти годы...»

Однако очередная шальная мысль заставила Худина одеться и выбежать на ули­цу. Он мчался к Ане. Их отношения были достаточно сложными, и лишь одно Худин знал точно: он всегда любил эту женщину и всегда мог рассчитывать не только на взаимопонимание, но и помощь. Недаром социологи утверждают — студенческая любовь не забывается и остается самой прочной. Правда, из института ему при­шлось уйти, что осложнило отношения с любимой девушкой, отдалило их друг от друга. Может быть, именно с этого «бегства от трудностей» и начались по классификации его бывшей жены все «несчастья» Худина, которые сам он, впрочем, таковыми не считал. Напротив, еще с младых ногтей Худин знал, что настоящее несчастье — заниматься не своим, не любимым делом. Поэтому и променял престижный факуль­тет радиоэлектроники и вычислительной техники на совсем немодный тогда филфак, выпускники которого должны были еще к тому же три года отрабатывать в де­ревне. Знал, что нельзя жить с нелюбимым человеком. Знал, однако после неудачной женитьбы долго с этим мирился. Слава богу, возраст и опыт взяли свое. Теперь Худин был свободен. От быта, от обязанности зарабатывать много денег, чтобы угож­дать прихотям супруги, от необходимости выглядеть образцовым семьянином... При­шла другая несвобода. Худин стал мыслить! Не то чтобы он не занимался этим рань­ше. Но теперь размышления не давали ему покоя ни на минуту. Более того, теперь он чувствовал необходимость претворять свои замыслы в жизнь, чего раньше могло и не случаться. Ну, подумал. Ну, помечтал. Теперь, когда ему перевалило за сорок, а точнее — было под пятьдесят, он отчетливо понял: наступило время осознанных дей­ствий. Время дел, на воплощение в жизнь которых просто может не хватить времени.
* * *

Аня никак не ожидала увидеть Худина теперь, субботним утром. Судьбы их, если говорить о счастье в личной жизни, были несколько похожи, но женщина... Как может замуж­няя женщина дать волю чувствам, тем более совершить обрывающий крепко скованную цепь жизненных событий и обстоятельств поступок? Аня давно была замужем. Двое взрослых парней наполняли большую квартиру веселым смехом подружек, тренажерами для накачки мышц и (что все-таки радовало Худина) книгами и компьютерами. «Мами­ного друга» они не то чтобы не любили, просто не интересовались им. А когда он появ­лялся в их доме в неподходящее, по их мнению, время, обзывали филолухом. Правда, так, чтобы этого никто не слышал, — интеллигентные мальчики! Муж, который хорошо знал о любви бывшего однокурсника к своей жене, был к Худину более снисходительным и даже старался в моменты его появления, впрочем, нечастые, шутить и даже напевать песню Булата Окуджавы, в которой романтично и иронично одновременно выделял строчку о непреходящей ценности комплиментов и счастливых моментах любви.

Аня провела студенческого друга и старого воздыхателя (по определению мужа) на лоджию, плотно прикрыла дверь. Свежее майское утро и первые весенние цветы, заботливо разведенные на подоконнике, настраивали на приятный разговор, хотя одышка (лифт, увы, не работал еще с вечера) и бледное лицо однокашника вызывали в ней заметную тревогу. Пришлось вернуться в комнату за лекарством. Вот так, пере­давая гостю таблетку валидола, после затянувшегося молчания она и произнесла свое любимое «докладывайте». К ее немалому удивлению, на этот раз рассказ вне­запно появившегося Худина был действительно похож на научный доклад. Во-пер­вых, математик-программист Аня «узнала» о том, что мир не обладает фотопортретом Лермонтова, а мог бы... хотя бы теоретически! Во-вторых, о том, что Лермонтову, оказывается, очень не повезло с художниками, которые писали его портреты. Именно эта мысль и заставила Худина полчаса назад рвануть на другой конец города.

— Ну разве можно сравнить мастерство какого-то Зарянко или Клюндера с мастерством Василия Андреевича Тропинина, Карла Павловича Брюллова, Ореста Адамовича Кипренского, даже Вивьена, которые писали портреты Александра Сергеевича Пушкина? Конечно, нет! Мы должны это исправить!

— А слабо назвать полное имя этого Вивьена? — первый раз за все время этого уже довольно длительного «доклада» вставила свой вопрос Аня, желая как-то и охла­дить пыл Худина, и сделать разговор более легким или даже, если получится, шутли­вым. Уж слишком наивно-смешным показался ей новый порыв друга.

— Вивьен де Шатобриен Иосиф Евстафий, — почти не обращая внимания на подвох, выпалил Худин. И помрачнел. — Ты пойми, это не блажь! Очень важно, чтобы мы увидели настоящие глаза Лермонтова. Возможно, в этих глазах мы увидим то, чего не замечали раньше: прощение! Не гордость, не величие, не героизм, не грусть, а проще­ние! Да, именно прощение!

— У кого же должен был Лермонтов, по-твоему, просить прощения?

— И просить прощения, и простить! Он должен простить Лукерью Шубенину, простить кормилицу свою.

— Боже! Да за что же можно простить человека, который вскормил тебя своим
молоком? — возмутилась Анна.

На этот счет у Худина была теперь своя теория, правда, не совсем ясная и понятная, фантастический образ которой, очевидно, и являлся ему во сне в последнее время:

— Безусловно, он не знал, да и никто тогда не знал, как может влиять психическое
состояние кормящей женщины на младенца, которого она кормит своим молоком.
Разве волновало Елизавету Алексеевну эмоциональное состояние ее крепостной
Лукерьи Шубениной? Достаточно было того, что бабе было 27 лет, она имела отлич­ное здоровье и большую грудь! Как-никак, пятерых детей выкормила! Только вот
незадача: дочь-то ее Татьяна, молочная сестра Михаила Лермонтова... умерла!!! Я об
этом где-то читал. Прочитал, и меня осенило. Неужели для женщины это событие
осталось незамеченным, ничего не значащим: бог дал, бог взял? Не верю я в это! Кто-
нибудь об этом знает, да и знал ли тогда, когда писал о скверном характере поэта?
Связывал, сопоставлял эти факты? Это мы теперь, в двадцать первом веке знаем, что
и как может повлиять на психику ребенка, как отразиться на его душевном здоровье.
По-другому слышим и понимаем выражение «впитал с молоком матери», потому что
уже доказано: с молоком матери передается не только набор белков-жиров-углеводов, витаминов, полезных аминокислот, питательных веществ, но и информация! Даже
взрослый и хорошо образованный Лермонтов, конечно, ничего об этом не знал, не
задумывался о том, что мог впитать с молоком кормилицы. Но он был гений! И
значит, чувствовал! Я уверен в этом. Думаю, что молоко Лукерьи Шубениной было с
горчинкой! В эмоциональном, психическом смысле. Ребенок не мог не почувствовать
это. Гении не все понимают, но все чувствуют! Впрочем, уже возмужавший поэт, которому, конечно, была известна история семьи Лукерьи Шубениной (Кормилициной)
мог тяготиться тем, что, возможно, из-за него умерла Татьяна, дочь Лукерьи, его молочная сестра. Воз-мож-но! Это всего лишь догадка, версия! А с другой стороны —
винить Лукерью в том, что молоко ее, которым она его кормила, было отравлено горем
из-за потери дочери! Винить за то, что знала, но кормила! Да и двоих выкормить — не
одного! И крестьянского здоровья может не хватить... Поэтому я и прошу тебя, ис­пользуя все новейшие достижения компьютерной графики и ту программу, которую,
я знаю, тебе подарили в Америке на стажировке, сделать новый портрет Лермонтова.
На основе тех изображений, которые у нас есть. Это и автопортрет, и портреты Заболоцкого, Будкина, Горбунова, Шведе... Я все принес... В его глазах должно появить­ся то, что каждый из них в отдельности мог и не заметить: прощение!

Анна тоже любила Худина. Но все-таки немного по-другому. Ей нравились его чудачества и азарт, его увлеченность, умение оставаться озорным мальчишкой даже тогда, когда побаливает сердце, да и других видимых причин для этого нет. Женщины всегда это ценят в мужчинах. Она преклонялась перед его умением без остатка отдавать себя делу, которому служишь. Но, как известно, для настоящей и всепогло­щающей женской любви всего этого недостаточно! Как же она любит Худина: как друга, как брата, как близкого по духу и мироощущению человека? Впрочем, сама себе она боялась признаться, что это не совсем так. Потому что всю жизнь задавала и пыталась ответить себе на другие тревожащие ее вопросы: могла бы она постро­ить с этим человеком семью, родить от него и воспитать детей, быть счастливой как женщина? Худин был человеком, по ее мнению, изумительным, умным, добрым, по-своему красивым, но все-таки (и именно это обстоятельство всегда останавливало Анну) достаточно странным. Еще в студенческие годы он мог назначить свидание у библиотеки, но засидеться в читалке до позднего вечера, забыв обо всем на свете. И даже о ней! А углубившись в изучение какого-нибудь вопроса, не только в совершен­стве овладеть им, но и дойти до таких мелочей и странностей, как выучивание наи­зусть имен и отчеств людей, поразивших его воображение. Именно поэтому Худина часто, особенно в подвыпившей компании, просили вспомнить, как звали ту или иную знаменитость ушедших времен. И Худин вместо всем известного Джордано Бруно называл Бруно Джордано Филиппо, а Сенеку представлял не иначе как Сенеку Луция Аннея-младшего. Он не бравировал этим. Он выражал этим свое уважение к мудре­цам. Окружающие и восхищались, и вертели пальцем у виска — а зачем так напря­гаться? Стоит ли? Тем более что всей своей жизнью Худин доказывал: благополучия и счастья подобные знания, увы, не приносят!

И вот сейчас, утром 18 мая, она должна была решить, что делать с новой сумасшедшей идеей ее старого друга. Варианта было, как водится, только два. Посмеяться и мягко выставить Худина за порог или все-таки, оценив благородный порыв и боль близкого ей человека, помочь ему в осуществлении пусть и очень странной, но заман­чивой мечты. Аня действительно месяц назад вернулась из Соединенных Штатов Америки, где проходила стажировку в знаменитой корпорации «Майкрософт». У нее действительно была программа, которая, учитывая тысячи вариантов, в том числе и изображений, могла построить на основе их и всех имеющихся данных о них что-то среднее и в то же время обогащенное новой информацией. Чисто научно это предложение Худина показалось ей далеко не бессмысленным и даже перспективным. Нет, это совсем не похоже на достаточно примитивную программу «фоторобот». Хотя первыми заказчиками этой разработки и были криминалисты. Это поиск закономер­ности проявления характерных черт лица. Может пригодиться и художникам, и рес­тавраторам... Впрочем, объяснять это Худину было сейчас совсем не обязательно. В день возвращения из Штатов, когда она попросила старого друга встретить ее в аэропорту, она именно так коротко и описала суть компьютерной программы, кото­рую получила в подарок от влюбленных в «wonderful Russian girl» американцев. Ху­дин необходимую информацию, как листок отрывного календаря, отложил куда надо.

— В конце концов, это не должно занять слишком много времени. Главное, успеть сделать оцифровку портретов Лермонтова.

Новый мощный компьютер, привезенный из-за бугра, позволял это сделать всего за несколько часов.

— А дарить-то сегодня будешь? — спросила Аня, располагаясь за рабочим столом. — Жаль, что словесные описания нельзя присовокупить! Получили бы еще и более объективный словесный портрет!

— Жаль, — уже радостно, предчувствуя успех, подхватил Худин. — Но пятнадцать прижизненных портретов — тоже немало! Мы сделаем это! И подарим... да нашему университетскому музею и подарим. Хоть какая-то польза от меня будет.

При этом Худину стало невыносимо стыдно за пропуски занятий и тройку по русской литера­туре первой трети девятнадцатого века. Он снова побледнел, и левая рука его непроизвольно потянулась к сердцу. Впрочем, на этот раз Аня, увлеченная тайнами программирования, ничего не заметила, а сам Худин постеснялся попросить еще одну таблетку валидола.
* * *

В половине шестого вечера работа была завершена. Цветной принтер, проглотил дорогущий лист импортной фотобумаги, выдал на-гора портрет великого русского по­эта Михаила Юрьевича Лермонтова форматом А-4. Худин заплакал. На него смотрело прекрасное лицо неизвестного поэта. Не неизвестного человека, это был Лермонтов. Но неизвестного до сих пор поэта Лермонтова. Во всяком случае, ему так казалось.

— Простил? — несколько иронично, но все-таки с тревогой и сочувствием спроси­ла Анна.

— Простил! — кивнул Худин. — Конечно, простил! Подсознательно простил еще
тогда. Ведь всю жизнь он звал крепостную крестьянку Лукерью Шубенину своей
мамушкой. Слово-то какое — ма-муш-ка! Посмотри на его глаза. Они даже лучше,
чем на портрете Горбунова, сделанном художником в 1883 году, более чем через
сорок лет после смерти поэта. А это лучший портрет Михаила Лермонтова. Был
лучшим до сегодняшнего дня! Кстати, первый раз Лермонтов позировал Кириллу
Горбунову, который был тогда совсем юн, на восемь лет младше Лермонтова, зимой 1841
года, в Петербурге, перед самым отъездом на Кавказ. Заказчиком портрета был умница Краевский, который отозвался о работе художника лаконично: «вышел похож». И все-таки, мне кажется, именно сейчас мы сделали открытие! Рискну предположить, что каждый более поздний портрет поэта, созданный на основе всех предыдущих, будет более точно отражать его душевное состояние. Тогда он был почти мальчиш­кой и не хотел, не умел прощать. Вернее, прятал свое прощение. Теперь, когда ему сто девяносто, научился не скрывать своих истинных чувств! Разве ты сама не видишь этого? — Мокрые глаза самого Худина светились счастьем.

— Вижу! — Аня впервые за многие годы (пожалуй, она не делала этого уже лет
двадцать) положила свои красивые руки на плечи друга. — Вижу! Вижу, что люблю
тебя. Как же я люблю тебя, мой мальчик, мой сумасшедший мальчик! И всегда любила!

Худин тоже хотел обнять Анну, но не мог. Его дрожащие руки держали портрет Лермонтова, который научился прощать.

— Почти шесть! Мы не успеем подарить его музею! Ты пойдешь со мной?
* * *

В университетских коридорах главного учебного корпуса было пусто. В соседнем здании шел очередной концерт цикла «Студенческая весна», и студенты, естественно, старались не задерживаться в такие часы ни в читалке, ни в учебных аудиториях, ни в музее, который, к счастью, был еще открыт. Худин и Аня смело толкнули приоткрытую дверь и оказались среди книг и портретов Лермонтова, Белинского, Радищева, Куприна, Мейерхольда... Спиной к ним и слегка нагнувшись над столом стояла женщина, которая укладывала в сумку какие-то буклеты, зонтик (днем прошел небольшой дождь, который экспериментаторы даже не заметили) и почему-то школьные тетрадки.

— Мы хотим сделать музею подарок, — волнуясь и почти торжественно произнес
Худин, открывая папку для бумаг. — Это неизвестный портрет Лермонтова. Он, конечно, в техническом плане пока несовершенен, потому что сделан всего лишь на цвет­ном принтере, но по этому изображению позже можно будет сделать портрет мас­лом. Можно сказать, что это даже не портрет, а современное компьютерное фото Лермонтова. Может быть, это не скромно, но мы, кажется, сделали открытие! Наш Лермонтов — ближе всего к оригиналу! Думаю, университетским ученым будет инте­ресно. Посмотрите на выражение глаз...

Пожилая женщина, которая успела уже повернуться к запоздавшим посетителям лицом, внимательно смотрела, но не на портрет Лермонтова, а на Худина и его спутни­цу. Глаза ее нельзя было назвать удивленными. Они были яростно возмущенными.

— А еще взрослые люди. Шли бы вы отсюда! Новый портрет Лермонтова! Как
язык-то поворачивается? Стыдно! Стыдно! Вроде и не праздник сегодня. Да и вид у
вас вполне интеллигентный... Стыдно, товарищи! Или господа... Уж и не знаю, как
теперь вас называть.

Напрасно Худин рассказывал смотрительнице о горьком молоке Лукерьи Шубениной, о современной теории передачи информации даже через пищу, о новых ком­пьютерных программах корпорации Майкрософт, об изобретении фотографии в 1839 году, когда Михаил Лермонтов был еще жив. Напрасно называл имена изобретате­лей Дагера, Толбота и Ньепса...

— А вот тут я с вами поспорю, — вдруг оживившись, твердо произнесла «смотрительница». — Дело в том, что я здесь случайно, меня моя подруга Инесса Матвеевна попросила подежурить, потому что внук ее на студвесне выступает. Посмотреть ей уж очень хотелось. А вообще-то я — учитель физики в гимназии при университете. И должна вас разочаровать, молодые люди. Не помню точно, когда появилась первая фотография, точнее дагерротипия, но вот то, что цветное изображение — в 1868 году, знаю твердо. Так что фотографироваться Достоевский мог, Толстой... А Лермонтов, увы! Ученикам сорок лет об этом рассказываю. Да и Жозеф Ньепс, которого вы упо­минали, умер еще в 1833 году. Так что неувязочка у вас вышла! Учиться в школе надо было лучше, да! Так что фотографию Лермонтова, как теперь студенты говорят, Ньепс по-любому не мог бы сделать. Что же касается глаз, чувств и прочая — это вообще чушь собачья. Современникам виднее было, каким был поэт и почему. А уж про молоко... Все эти ваши взаимовлияния на уровне тонких миров... Современная физика это отрицает!

— Школьная отрицает, — попыталась тактично вмешаться Анна.

Худин покраснел, потом так же неожиданно побледнел и даже побелел:

— Ньепс умер в 1833? Не может быть, я же в энциклопедии про изобретение
фотографии... А какая красивая была версия! Значит, все это я напрасно...

Тяжелыми шагами он направился к выходу. Откуда ему было знать, да и в словаре ни слова не было о том, что именно на результаты опытов Ньепса, который, действи­тельно, умер в 1833 году, в 1839-м и опирались два других изобретателя фотографии — Дагер и Толбот. Именно поэтому имя Джозефа Ньепса справедливо названо в числе первооткрывателей фотодела.

На воздухе Худину почему-то стало еще хуже. Напрасно Аня звала на помощь врача, спрашивала у студентов нитроглицерин и била друга по щекам. Глаза его сделались влажными, тело обмякло, а теплая майская земля показалась почему-то очень холодной. Худин закрыл глаза.
* * *

Привычным движением руки Лукерья обнажила полную молока грудь. Малыш, как обычно, но все-таки жадно схватил сосок, засопел и успокоился. Лукерья улыбну­лась: «Ишь, наголодался!» Худину показалось, что он знал, что именно так она сейчас и скажет, именно так поправит пеленку, так посмотрит на Мишу, а потом и на него. Ему показалось, что он уже знает все мысли, все слова этой красивой женщины, кото­рые она когда-либо говорила и скажет впредь. И маленькому Лермонтову, и умер­шей своей дочери Татьяне, и Елизавете Алексеевне Арсеньевой, и ему, Худину.

«А ведь она все так же и про меня знает», — вдруг ясно почувствовал он. И в ту же секунду услышал певучий голос Лукерьи: «Ошиблись вы, Кирилл Борисович, ошиб­лись. Конечно, убивалась я о Танюше своей сильно. Не дай бог никому смерть доче­ри пережить. Да только молоко мое не было горьким, нет! Потому что Мишу я как родного любила. А любовь, она все ваши законы отменяет. Нет законов сильнее и выше любви. Нет, и не может быть! Жалко, что многие об этом забывают. Вы уж совсем скоро даже через науку вашу об этом узнаете. Узнаете и удивитесь! И гене­тики ваши удивятся, и психологи, и физики... И в прощении я Мишином не нуждаюсь: не винил он меня. Ни явно, ни тайно. Ни в детстве, ни потом, когда в Тарханы приез­жал на каникулы. Он меня любил! Он умел сильно любить, потому и страдал. Ведь кто больше любит одних, тот сильнее других ненавидит. Потому и смерть принять хотел: всех любить у него не получалось! Да и знал, что ни любовь его, ни ненависть мир не исправят... А вот с глазами вы угадали: не такими они были как на портретах. Глаза его вам еще надо будет рассмотреть как следует, разгадать, через них и душу его поймете! Только любите его такого, каким он был. Любите!»

Последние слова Лукерьи Худин уже почти не слышал. Только ощущал даже не звук их, а почему-то свет! И всей душой, всем телом чувствовал живительную силу этого света, волшебно возвращавшую его к жизни. Он вновь нащупал под ладонями теплую майскую землю, услышал запах травы, увидел прямо перед своим лицом гла­за Анны и вдруг вспомнил о том, что эти прекрасные минуты общения с Лукерьей Шубениной, Мишей Лермонтовым, Аней подарил ему день, который в простеньком (не для офисов) настенном календаре был так и обозначен — день дарения.




Похожие:

Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconВсе для восхитительного загара и продвижения Вашего бизнеса
Эта сливочная смесь содержит Нектар агавы® для достижения темного оттенка загара, а Double Shot Bronzers стимулирует и усиливает...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconГлавный вопрос Н. Г. Чернышевского с легкой руки Н. Г. Чернышевского и Герцена главными философскими вопросами в России стали вопросы «кто виноват?»
«что делать?» в определенных кругах был отнюдь не праздным. Мир устроен несправедливо: богатые и бедные, добрые и злые, счастливые...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconФутбол чемпионат россии
Вчера завершился самый скандальный за последние годы чемпионат России по футболу. Интрига последнего тура состояла лишь в том, что...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconКосметика для загара
Серия «Professional» молодежная коллекция кремов для загара. В составе рецептур содержатся препараты, необходимые для комплексного...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconПосле войны был председателем колхоза, директором магазина и овощной базы
Прадед был командиром взвода артиллерийских орудий. Ему было присвоено звание старшего лейтенанта. В 1943 году в битве под Сталинградом...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconРассказ об опоязе I (с. 68-80) II (с. 80-91) III (с. 91-9)
Охватывает женщину. Женщине за это можно все простить. Женщина может возвысить человека
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconРассказ является лишь способом развлечения соавторов и не претендует на что-то большее
Приходится признать, что из любого научного открытия человечество в первую очередь сделает бомбу
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconНаш учитель самый лучший говорим мы без прикрас, Педагог с огромной буквы вот послушайте рассказ
Учитель, нет другой профессии, о которой так много написано с древнейших эпох, которую называют самыми красивыми словами: высокая,...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconЕсли бы у Вас был миллион долларов, то что бы Вы купили? Какой самый дорогой продукт?
Самый дорогой продукт технологии производства чего-то, т к они, в отличие от «мёртволежащих» сокровищ, могут приносить постоянный...
Рассказ Привычным движением руки Лукерья обнажила переполненную моло­ком белую грудь, лишь самый верх которой был тронут клинышком загара, что выдавало в ее хозяйке женщину отнюдь не высшего общества iconКонкурс исследовательских работ и проектов для младших школьников «Юные исследователи» Ишвец, и жнец, и в дуду игрец
Захарове Андрее Прокопьевиче. Выражение золотые руки знакомо мне с раннего детства. Часто мама мне говорила, что у деда нашего руки...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org