Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104



страница1/4
Дата25.07.2014
Размер0.51 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4
Базылев В.Н. Сублогический анализ языка: перспективы исследовательской парадигмы // Дискурс, текст, когниция: коллективная монография / Отв. ред. М. Ю. Олешков. – Нижний Тагил : НТГСПА, 2010. – 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104.

СУБЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ЯЗЫКА:

ПЕРСПЕКТИВЫ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ ПАРАДИГМЫ
Современная ситуация в лингвистике

Лет пятнадцать-двадцать тому назад авторитет отечественной лингвистики стал подвергаться сомнению. Действительно, ситуация, по мнению многих видных лингвистов, кардинально изменилась: после блестящих достижений 60–70-х годов в своей области языковеды вдруг очутились в своеобразном тылу, где они продолжали заниматься своей никому не интересной работой, создавали перегруженные техническими тонкостями описания языков и не думали о том, чтобы сдержать данное когда-то обещание – раскрыть таинственную суть человеческой природы [Ажеж 2003 : 11–12; Фрумкина 2002 : 171; Копосов 2001 : 24; Копосов 1997 : 33].

К сожалению, ХХ век требовал от лингвистики, чтобы она объясняла всякий языковой опыт в терминах атомарных данных. Такова была, конечно, программа механистического мировоззрения ХХ века. Но это не способствовало пониманию феномена языка. Именно феномена, так как конец ХХ века вновь вернулся (по крайней мере, отечественная лингвистика) к обсуждению языка с позиций феноменологии, пусть и непоследовательно и фрагментарно, но все же вернулся [Антология…1998–2000]. Дело в том, что всеобщая тенденция стремиться в науке к точности наблюдений и систематичности в ущерб содержательной стороне дела в ХХ веке по-прежнему вдохновлялась идеалом строгого объективного знания, который содержался в парадигме Лапласа. И до сей поры наваждение лапласовской мистификации не рассеялось. Научный педантизм с его непреклонной решимостью расчленить витальные факты нашей экзистенции (в т. ч. языковой) продолжает поддерживать эту мистификацию, которая, как считал
М. Полани, «возможно, еще выльется в общую реакцию против науки как извращения истины» [Полани 198 : 205–206]. Он также считал, что «огромное усиление умственных способностей, которое порождает простой механизм обозначения, реорганизации и считывания, в то же время показывает, что, сколь бы ни были усилены наши мыслительные способности применением символов, тем не менее, их действие совершается, в конечном счете, в среде неформализованного интеллекта» [Полани 1985 : 122–123; см. также: Матурана 1995 : 95 сл.]. Когда акт придания значения осознается человеком, реализующим свое понимание вещей путем использования слов, описывающих эти вещи, считает М. Полани, то сама возможность выполнения указанного акта, согласно строгим критериям, выглядит чем-то логически бессмысленным. Ибо любая строго формальная операция была бы безличностной, а потому не могла бы передать личностную вовлеченность говорящего.

Акт согласия оказывается логически родственным акту открытия: оба они представляют собой, по существу, неформализуемые, интуитивные психические решения [Полани 1985 : 256, 270].

Разумеется, не все настолько безнадежно. Лингвистика продолжается. В самом деле, разве не увлекательное занятие исследовать, каким образом языки, структура и узус, регулируясь сложными и пока еще мало изученными связями, помогают человеку интерпретировать и постигать вселенную? Подобная проблематика захватывает воображение, и занятие ею обещает принести немалые теоретические результаты и практические выгоды. Наконец, сегодня как никогда возникает настоятельная потребность донести результаты языковедческих исследований до всех тех, кто увлеченно занят познанием человека.

Полифония знания научного и вненаучного, по мнению И. Т. Касавина, сулит значительные открытия в будущем, роль лингвистов очерчена в ней со всей четкостью, и у них не может возникать никаких сомнений по поводу того, каким образом им следует исполнить свою партию. Без всякого сомнения, они способны воспользоваться этим многоголосием вненаучного знания, чтобы по-иному взглянуть на те, или иные проблемы своей науки. Или, как напишет И. Т. Касавин: «Последние тридцать лет особое внимание исследователей фокусируется на теме «познание и язык», которая грозит даже поглотить собой всю эпистемологическую проблематику» [Касавин 2008 : 7]. В связи с последним замечанием справедлива постановка вопроса, как ее формулирует Р. М. Фрумкина: Есть ли у лингвистки своя эпистемология? [Фрумкина 1995 : 74]. И. Т. Касавин же по-своему отвечает на этот вопрос, который так волнует современных лингвистов: «Лингвофилософские понятия и проблемы, из которых вырастал постмодернизм в процессе лингвистического поворота, формулируются, по-видимому, в весьма узком тематическом поле и только затем получают обобщенное истолкование в контексте традиционных философских, лингвистических дискуссий о природе языка, механизмах познания и сознания, механизмах культуры. Это обеспечивает то, что И. Лакатос называл «прогрессивным сдвигом проблемы». Трансформация предметного поля и методологического инструментария классической теории языка, формирование неклассических подходов выступают необходимым фоном подобного рода процессов» [Касавин 2008 : 7].

Но что дает нам обращение к многоголосию, рождающемуся из перемежения знания практического и теоретического, научного и вненаучного? Оно дает нам представление о том, что язык не есть код для дешифровки и понимания информации. Оно дает нам импульс к пересмотру оппозиции (соссюровской) язык/речь, так как речь перестает быть совокупностью индивидуальных особенностей использования языка; скорее семантика и синтаксис зависят от того, как совершаются реальные речевые акты. В этом смысле ситуация в лингвистике становится сходной с ситуацией в искусстве. Только пока лингвистика и искусство остаются прикованными к постоянным величинам (морфемам, фонемам, картине как объекту созерцания, литературным жанрам), они возводят высказывание к означающему, а акт высказывания – к субъекту. Между тем есть область переменных величин, которые по внутриязыковым причинам не дают языку замкнуться на себя. По мнению членов исследовательской группы «Медицинская герменевтика», при пользовании языком человек сталкивается с опытом, который слишком фактурен для того, чтобы быть мыслимым или, что то же самое, перейти в знаки: он как бы исчерпывается актуальностью, мгновенностью своих проявлений [Ануфриев и др., 1994 : 17; см. также: Красиков 2003]. М. Рыклин, анализируя герменевтические работы этой группы, напишет о том, что язык на уровне игры есть хаос (что было известно уже физической этике Спинозы); в этом качестве он непостижим, но, оставаясь непостижимым, он всегда уже устроен, сконструирован во внешнем, представляя собой организованный хаос [Рыклин 1992 : 36; ср. Санников 1999; Бонч-Осмоловская 2009]



Истоки представлений о ценности сублогического подхода к языку

Каковы же истоки представлений о ценностном обращении к сублогическому в плане исследования языка. Наши теоретические предшественники сочетали научную рефлексию с «еретическим жанром» (по определению Паскаля и Теодора Адорно) философского эссе, которое постоянно переосмысливает общие места и лежит в основе гуманитарной мысли, предшествуя дисциплинарному разделению труда. Среди них «еритики» от модернизма, структурализма и постструктурализма: Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Лидия Гинзбург, Вальтер Беньямин, Ролан Барт, Мишель де Серто, Рейнхарт Козеллек, Георг Зиммель и Ханна Арендт, Клиффорд Гирц и Джеймс Клиффорд. Можно по-английски (что сейчас очень модно) обозначить это псевдотермином off-modern – боковая ветвь истории и современности науки о языке, которая может противостоять как постмодернизму, так и антимодернизму. Английский предлог трудно переводим на русский: он означает определенный эксцентризм и движение в сторону, не вспять, но и не вдогонку моде и прогрессу. Здесь уместно вспомнить образ, предложенный Виктором Шкловским, – «ход коня». Конь в шахматах (опять шахматы, никуда не деться от соссюровского наваждения – морока), как известно, двигается зигзагом, не всегда выигрывая, но никогда не предавая процесс познания и осмысления современности. Современная филология – это поиски правды и истины о языке, но к ним (этим словам), как скажет В. Набоков, трудно подобрать рифму, в российской научной гуманитарной традиции, очевидно, они должны остаться навсегда недосказанными. В этой недосказанности перемешалось романтическое отношение к языку, особое понимание духовности, понимание с полуслова, футуристические мечты и анахронические практики.

Петербургский филолог В. В. Колесов не случайно будет в своих работах конца прошлого века говорить о том, что символически все в нашей жизни связано с проявлением языка. Но как связано? Система языка (то, что правильно) есть истина – она изменяется, стиль речи (то, что красиво) есть красота – он сменяется, норма текста (то, что нужно) есть польза – она заменяется. А в совместном их действии, независимо от интенсивности или последовательности преобразований, они образуют изменение того, что Д.С.Лихачев назвал «стилем жизни». По его же словам, современная лингвистика – это пока что «поиски логики в риторическом вакууме», а одна из его последних статей так и была названа – «Логика тут и не ночевала…!» [Колесов 1999 : 12, 230, 247; ср. также Степанов 1987; Язык и логическая теория 1987].

Действительно, наука о языке ХХ века создала систему понятий, призванную обобщать, интерпретировать и дешифровывать окружающий человека вербальный и невербальный мир, переводя последний в план вербального. При этом дешифровочные символы, разработанные вне реального мира, гипостазировались, т. е. превращались в самостоятельные автономные сущности. Те понятия и символы, которые были выработаны для обобщения окружающего мира, в пространстве языка (соответственно, лингвистики, которая язык изучает, являясь, по сути, метаязыком) превращаются в некие магические сущности, управляющие этим миром. Вообще, для лингвистики ХХ века характерна вера в некие «ключевые» языковые (речевые) феномены, которые управляют всем. В бытие языка должны быть некие, как считают лингвисты, скрытые возможности, доступ и овладение которыми обеспечивает власть над миром. Для второй половины ХХ века стало типично представление о языке как о некоей встроенной в нашу вселенную, в человека, в общество (т. е. в микро- и макрокосм) системе управления и регулирования. Наверное, это вытекало из представления о сути использования языка (пользования языком) как особого метода познания мира. И вот вера в существование подобных скрытых систем управления проявлялась как представление о тайных сверхъестественных силах, присущих языку. Такого рода представления можно изучать только с позиции сублогического анализа языка.

Надо помнить, что в любой философии языка воплощается определенный тип исторического мышления. При этом следует различать дискурс осведомленности и посвященности от дискурса анализа. Чтобы понять исторические события, связанные с языком (эволюционные события), не важен никакой анализ тенденций и фактов, надо познать тайну языка; не обобщать рассеянные факты (это уводит нас и лингвистику в дурную бесконечность), а выявлять концентрированные компактные субфеномены. Этим можно подсмотреть и раскрыть тайну, как в эзотеризме, а можно рассеять в миллионах фактах и подробностях, которые можно обобщать до бесконечности.

Вопрос в том, какой природы будет эта компактность: компактность концепции, обобщающей разрозненные факты, или компактность факта, признаваемого (признанного) ключевым, или компактность эйдетического образа?

У нас, к сожалению, пока нет в руках теории, которая позволяет понимать и предвидеть развитие (эволюцию) языка. И это закономерно: ведь в реальной действительности языковые (речевые) факты существуют в рассеянном виде, и их концентрация в лингвистических теориях и категориях будет неизбежно их искажением, сделанным для нужд слабого разума, неспособного оперировать разрозненными сведениями. Сублогический взгляд на язык есть дискурс осведомленности, а не дискурс анализа. Традиционная лингвистика пытается обобщать реальность, у которой нет ни ядра, ни оболочки. Мы же стремимся к ядру и можем игнорировать оболочку. Традиционная лингвистика изучает язык в соответствии с типичными кодами паранойи: есть система; при этом в совершенно паранойальной манере – лингвистика без необходимости удваивает языковую реальность, как бы за «видимым» языком стоит тайный язык – система и структура со своими законами (структура глубинная и поверхностная, например). Подобный «дискурс осведомленности» считает язык уже обработанным некой разумной силой так, что в нем, как в рукотворной машине, выработались управляющие подсистемы, в то время как дискурс анализа считает язык феноменом, более близким к природе и в историческом масштабе неуправляемым.

Дело в том, что факты языкового существования приходится собирать по крохам. Наконец, даже тогда, когда факты достоверно установлены, их интерпретация, понимание движущих сил исторических эволюционных процессов все равно остается предметом запутанных теоретических разногласий, – даже если нет расхождений у лингвистов в описании фактической стороны; впрочем, описание зависит от интерпретации, а та от описания, и это замкнутый порочный круг, неразрешимая герменевтическая проблема.

Сублогический анализ языка интересуется описанием презентаций намерений, равно как и любой другой презентацией субъективных состояний – все это, конечно, лишь частный случай еще более общей ситуации, когда реципиент оказывается неспособным понять намерения создателя символической (знаковой) формы, возникающей из асимметрии процессов ее создания и интерпретации. Создатель символа может руководствоваться мотивами, которые в самом символе не вычитываются или вычитываются не полностью. Интерпретатор может легко поддаться смысловым ассоциациям, порожденным внешним видом символики, то есть не увидеть вложенную создателем символов послания за их внешностью. Но поскольку «читатель» все-таки как-то интерпретирует символику, то у последней возникает «поверхностный», «буквальный» смысл, который вполне может быть фантастическим. Буквальный смысл символики вполне может не соответствовать реальности – тем более, что он уже не соответствует тому исходному смыслу, который в символическую форму вложил ее создатель.

Допустим, можно согласиться с Мерло-Понти, что «язык не до конца прозрачен: он нигде не отступит, чтобы дать место чистому смыслу, он всегда ограничен только языком» [Мерло-Понти 2001 : 47]. Однако надо различать смысл, содержащийся (предположительно) в тексте, и смысл, который, безусловно, возникает в человеке, – а не в тексте, но под влиянием текста. По определению Кольриджа, само человеческое восприятие, по сути, представляет собой первичное воображение. Или, как верно определял Сартр, воображение есть ориентация человеческого сознания на отсутствующую в данный момент реальность. Также вполне уместно было бы вспомнить мысль Сартра, что вообще чтение является не только открытием, но и изобретением, созданием смысла литературного произведения. Создаваемый литературным произведением мир сводится к тексту и существует лишь в рамках текста; в литературе возможные миры – это лишь различные тексты, и мир есть текст. Текст представляет собой рабочий код. Текст содержит систему стимулов для воображения, он направляет его. Назовем типичные причины сбоев в «миросоздательной» работе языка:

– наличие в языке противоречий, не позволяющих вообразить мир целостным;

– наличие в языке знаков, не обладающих для человека (определенным) значением;

– наличие в языке тропов, переключающих внимание человека с содержания на форму.

Язык (его существование) нацелен на дешифровку окружающего мира. Но сам по себе язык как феномен, который доступен нашему восприятию, недостаточен как опыт (попытка) дешифровки. Их самих нужно особым образом прочесть и расшифровать, дабы извлечь необходимый нам смысл. Правда, в современной философии большим уважением пользуются теории, отрицающие наличие у вещей и текстов какого-либо «подспудного» смысла и сводящие мир к совокупности «поверхностей». Такова феноменология, которая отказывается делать суждение о субстанциональности феноменов, таков же постмодернизм, сводящий смысл текста к отсылке к другому тексту.

При этом процедуры дешифровки, при всем их разнообразии, обладают одним общим свойством – они механически увеличивают количество данной человеку информации. За всем этим проглядывает своеобразная жадность человеческого разума – все, что ему дано, оказывается недостаточным, ко всякому данному необходимо дополнение, и дешифровка есть имеющийся у разума способ дополнить данное, опираясь исключительно на собственные силы. Порою создается впечатление, что в окружающей нас культуре все, что непосредственно находится перед нашими глазами, интересным быть не может, истинная ценность невидима либо, в крайнем случае, находится на периферии нашего кругозора. Можно говорить о действующем в мировой культуре принципе примата невидимого. Он формулируется очень просто: тайное важнее явного. Более того – тайное, как правило, управляет явным.

Учения о ценности Тайного имеют солидную историю в мировой философии – от Идей Платона, которые может видеть лишь Бог, до вещей-в-себе Канта, которых не может видеть никто, но которые являются трансцендентным источником вещей-для-нас. Весьма откровенной формулировкой принципа «примата невидимого» как гносеологической нормы стало истолкование понятия истины Хайдеггером, который, как известно, утверждал, что истина – по-гречески «а-летейа» – это нечто не-скрытое, и задача философа заключается в том, чтобы разоблачить, вывести ее на свет из сокрытия. Но, наверное, наиболее эксплицитная и наиболее сочувственная формулировка данного принципа принадлежит Фридеману Шварцкопфу, который писал, что задача человеческого понимания заключается в том, чтобы действительность предстала «проникнутой чем-то, что и есть не-данное», причем это не-данное есть не что иное, как «логос», формирующий приницп действительности. Человеческое же «логосоподобие» проявляется, по Шварцкопфу, именно «в способности при-давать значение, прибавлять нечто к уже сказанному» [Шварцкопф 2000 : 136].



Здесь, разумеется, требуется вспомнить теорию В.Налимова о том, что мир есть «континуум смыслов», и что всякое познание и всякая модель – лишь «фильтр», накладывающийся на этот континуум и благодаря этому распаковывающий один из смыслов, соответственно, отсекая остальные.

Напомним также тех о «неклассических» подходах к моделированию языка, которые были сформулированы во второй половине ХХ века в отечественной лингвистике. Они сополагаются, например, с философскими основаниями идей А. Ф. Лосева, содержащиеся в его работах «Философия имени» и «Вещь и имя» [Лосев 1993 : 613–801; 802–880]. Именно ему принадлежит, пожалуй, первый в отечественной культуре философии языка анализ составляющих имени как фонематической оболочки и как смысловой единицы. Поскольку имена служат для называния вещей, то следует, с одной стороны, разграничить эти две категории, а с другой – установить между ними момент тождества. Вещь, по А. Ф. Лосеву, трактуется как некая определенная самоутвержденность, самоположенность, что подразумевает ее изначальную внемысленную, внеощутительную, вневоспринимательную данность. Интериоризация вещи возможна только при посредничестве имени. Таким образом, происходит общение между субъектом и вещью на арене сознания. Сознание, будучи само по себе аморфно и алогично, говорит А. Ф. Лосев, является почвой для произрастания имени. Аналогичным образом, и вещь представляет собой продукт идеальной смысловой стихии, или воплощение некоего смыслового проекта. Смысл вещи так же выделяется из неоформленной смысловой стихии, как значение имени – из стихии сознания. Будучи коррелятом вещи, имя в проявленном состоянии обладает субстанцией и формой. В качестве субстанции выступает звук, но не звук вообще, а звук артикулируемый. Формой является качество звука, результирующее из того или иного способа его артикуляции. Субстанция имени может содержать тождественный момент с субстанцией вещи, и, соответственно, форма имени отождествляется с формой вещи. С другой стороны, субстанция имени и вещи могут иметь различную природу. Для сохранения адекватности корреляции между именем и вещью остается момент тождественности их форм, или признаков. Подобно морфогенетическому развитию и параллельно с ним, имя проходит такое же количество ступеней, отражающих этапы познания предметной сущности: нерасчлененное сознание, метафоносемема, архифоносемема, фоносемема, этимосемема, морфосемема, семема. Все перечисленные стадии относятся к плану языка и характеризуются тенденцией к последовательному сужению и уточнению семантической сферы формирующегося имени. Вместе с тем, будучи различными по степени проявленности в языке, все смысловые уровни сохраняют свою значимость в имени и имеют возможность актуализации в речи. Смысловой потенциал, наработанный в языке, реализуется той или другой своей стороной в соответствии с погружением имени в различные среды: словосочетание, предложение, сверхфразовое единство и т. д., где актуализованное значение сопровождается коннотациями, которые так же всплывают из латентной смысловой структуры имени. Аналогично вещи, имя проходит через прогрессивно проявляющиеся стадии и получает истинное воплощение в виде речевого слова. Так же, как вещь выявляет свой смысл через факты – признаки, функции, отношения, – имя раскрывает свою сущность через признаки функции и отношения слова, через единство его состояния быть полностью схваченной именем на уровне его сформированной звуковой субстанции, тем не менее, общая иерархическая смысловая структура имени оказывается в значительной степени тождественной смысловой структуре вещи [Лосев 1993; Лосев 1997; подробнее о возможностях моделирования языка по Лосеву см.: Базылев 2009 : 55–59].

Помимо классических работ А. Ф. Лосева общие модельные подходы к исследованию языка во второй половине ХХ века предлагал Г. П. Щедровицкий [Щедровицкий 1995; Щедровицкий 1997]. Предварю свое обращение к теоретическому наследию этого автора следующим замечанием: нельзя не признать, что методология исследования объектов, подобных естественным языкам, оказывает решающее влияние на возможность достижения желаемого положительного результата. С другой стороны отсутствие адекватной методологии проведения анализа всегда приводит к резкому возрастанию его трудоемкости и даже в случае достижения положительных результатов оставлен открытыми такие вопросы, как полнота полученных выводов, полнота и эффективность их обоснования. Г. П. Щедровицкому удалось в свое время достичь заметных результатов в области разработки методов исследования знаковых систем Им, в частности, было предпринято немало усилий для того, чтобы в период все большего нарастания бескомпромиссной борьбы формалистов, интуиционистов и логицистов за свои приоритеты в области исследования структуры языка, включая формализованные языки, избежать крайностей и выбрать продуктивные направления в исследованиях. Выбранные направления основывались им на ряде рабочих гипотез. А именно:



1) Нельзя объединять в одном подходе само исследование грамматических форм языка и разработку методологии этою исследования. Если занять в данном случае крайнюю позицию, то можно полагать, что проведением исследований и разработкой методов исследования и получения новою знания должны заниматься разные специалисты, каждый из которых использует результаты работы другого и предмет исследования которых отчасти пересекается [Щедровицкий 1995 : 340].

2) Знак, как считал Г. П. Щедровицкий [Щедровицкий 1995 : 360367] не просто находится в соотнесенности с объектом, поэтому нужно рассматривать его не в отнесении к объектам, а в отношении к деятельности, элементом которой он является и благодаря которой он получает смысл и значение. Он считал, что подавляющее большинство исследований в лингвистике ограничиваются указанием значении слов или выяснением их значении с использованием словарей и фрагментов речи. При этом, как правило, не затрагиваются вопросы связи значении с аспектами деятельности. Таким образом, он приходит к выводу, что главное в исследовании знаковых систем – не внутренние связи между знаками, а внешние связи знаковой системы с другими составляющими социального целого. А затем внутренние связи должны быть введены в соответствие с внешними.
В этом плане, считал Г. П. Щедровицкий, знаковая система должна рассматриваться как удовлетворяющая теоретико-деятельностному принципу структурного противопоставления средств, процессов и продуктов; социологическому принципу структурного противопоставления нормы и социального объекта как реализации нормы; социально-психологическому принципу формирования сознания индивидов путем усвоения средств и норм культуры. То есть, подключение к рассмотрению содержания знака деятельности людей приводит лингвиста к необходимости учета социального аспекта языка, в рамках которого возникает необходимость рассмотрения языка как устанавливаемой нормы, и рассмотрения проблем закрепления норм языка путем обучения и внедрения их в сферу массового информационного обмена [Щедровицкий 1995 : 540
545].

3) Известные к настоящему времени подходы в изучении языка, знака и знаковых систем не являются в полной мере продолжением и последовательным развитием единого процесса. В своем большинстве они касались разных аспектов изучения языка и имели фрагментарный характер. По мнению Г. П. Щедровицкого, исследователи берут знак только с одной стороны, или, в крайнем случае, с дух, трех сторон и не имеют средств и методов для того, чтобы рассмотреть другие его стороны.
  1   2   3   4

Похожие:

Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconМонография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил, нтгспа, 2009. С. 86-124
Будаев Э. В. Когнитивная метафора и политический дискурс: методологические вариации // Дискурс, концепт, жанр: коллективная монография...
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconПрограмма включает обсуждение вопросов по следующим направлениям
Свердловской области (гоу впо «нтгспа»), л/с 06073465310 ркц нижний Тагил г. Нижний Тагил бик 046510000 р/с 40503810800001000023...
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconСтаврополь 2010
Библиотека – центр сохранения национальной культуры (из опыта работы библиотек края) / сост. Н. И. Дзюба; ред. Ю. В. Николаев; отв...
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconКоллективная монография
Кн. Война и общество накануне и в период Второй мировой войны / Отв ред. Кульков, науч рук. Л. В. Поздеева. 676 с. 55,3 п л. Кн....
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconЛ. А. Ванясова Компьютерная верстка: А. В. Липатова Отв ред.: Т. Н. Дмитриева Отв за вып.: Е. В. Куракова Указатель
Указатель предназначен в помощь научной и педагогической деятельности, рассчитан на профессорско
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconЛенинградская областная универсальная научная библиотека Краеведческий отдел Санкт-Петербург 2010
Имена на карте Ленинградской области 2011 г.: краеведч календарь / Краеведч отд. Лоунб; сост. И. А. Воронова, Н. П. Махова; под ред....
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconЭ. Ф. Шарафутдинова чеченский конфликт: этноконфессиональный аспект
Акаев В. Х., Волков Ю. Г., Добаев И. П. (зам отв ред.), Попов А. В., Ханбабаев К. М., Черноус В. В. (отв ред.), Ненашева А. В. (отв...
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconПринимаются заявки на 1993 г
Ежемесячник, вып. I (июль). Глав ред. А. А. Терентьев, отв ред А. А. Дюранов. Адрес: 190000, С. Петербург, а/я 627, Дюранову А. А....
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconПоложения о территориальном планировании генерального плана городского округа «Город Нижний Тагил» применительно к населенному пункту город Нижний Тагил
Е назначения территорий, исходя из совокупности социальных, экономических, экологических факторов в целях обеспечения устойчивого...
Монография / Отв ред. М. Ю. Олешков. Нижний Тагил : нтгспа, 2010. 496 с. (Серия «Язык и дискурс». Вып. 2). С. 76-104 iconУказатель литературы Санкт-Петербург 2011
Ленинградская область на страницах периодической печати 2009-2010 гг.: указ лит. / Краеведч отд. Лоунб; сост. И. А. Воронова, Н....
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org