Александр Прозоров Золото мертвых



страница7/17
Дата26.07.2014
Размер3.21 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17
* * *

Зверев не спал всю ночь, ворочаясь с боку на бок и пытаясь представить, как лучше устроить свою мельницу. Ведь мало иметь семиметровый перепад между верхним и нижним уровнем воды. Нужно еще заставить воду сделать работу, а не пролиться мимо. В том виде, в каком ручей находился сейчас, прыгая по камням, как по ступеням, на расстоянии полукилометра, пользы от него было, как от осеннего дождя после летней засухи.

Первой, самой простой идеей стало заключить ручей в трубу, а внизу поставить турбину. Трубу можно положить под наклоном, хоть в старое русло — напор от этого меньше не станет. Семь метров — труба станет вращаться, как самолетный пропеллер! И тут же Андрей понял, что ничего из этого не получится. Ведь пропеллер, как и турбина, это не просто лопасти, это еще и прочные стальные подшипники. А где их тут взять? Смазанная гусиным салом деревянная ось на кленовой ступице такой нагрузки не выдержит, прямо в воде обуглится. И потом, как снять с турбины эти сумасшедшие обороты? Туго натянутым ремнем? Порвется. Деревянными зубцами? Переломаются все. Железными шестернями? Где найти кузнеца, который возьмется их отковать с помощью молотка и зубила? Про металлические шестерни сейчас только часовые мастера слыхивали. Да и то не про стальные, прочные, а про медные, помягче, чтобы обрабатывать проще было. Стрелки ведь двигать — много силы не нужно. Опять же, подшипники…

В общем, что хорошо для генератора ГЭС — для мельницы только лишняя головная боль. И Зверев, с жалостью распрощавшись с достижениями прогресса, вернулся к своему времени. Мельничное колесо, деревянные кармашки. На одну сторону вода льется, собственным весом заставляет колесо неторопливо крутиться, другая сторона поднимается. Толстый дубовый вал, деревянные втулки, густо набитые салом, такие же деревянные храповики и шестерни. Сделать все потолще и помассивнее — и никакой стали не нужно. Разве только для стамесок и топоров, чтобы все это вырезать и подогнать. А вода… Ну, что же, теми же трубами ее можно отвести от ручья к тому месту, куда колесо встанет. Потеряет он на этом полметра-метр высоты, лишится чуток мощности — но ведь это не ГЭС, обороты не важны. Просто работа пойдет на несколько процентов медленнее.

Не в силах справиться с волнением, Андрей выбрался из постели, нетерпеливо оделся, вышел из каюты, спустился на причал. И остановился. Здесь не усадьба, конюшни с лошадьми нет. Только навес жердяной княгиня вчера выстроить заставила. Не пешком же к ручью идти? Он поднялся немного по тропинке, остановился, глядя на склон за плесом, в который впадали речушка за причалом и ручей из Суходольского озера.

Послышались осторожные шаги, рядом остановилась Полина в накинутой на плечи, прямо поверх исподней рубахи, собольей шубе.

— Что, муж опять к девкам побежал? — усмехнулся Андрей.

— А куда ты рванул среди ночи из постели?

— Сюда, — обнял ее Зверев за плечи.

— Смотри, видишь берег пологий над плесом? Представь себе, что там стоит водяное мельничное колесо четырех сажен в высоту. Вон, ручей сверху течет, за плакучей ивой в озеро падает, видишь? Если его желобами… ну, длинными такими деревянными корытами к колесу подвести и сверху литься заставить, оно крутиться станет так, что не просто маленький жернов, а целый дом вращать сможет. Теперь смотри на склон, по которому ручей течет. Там ставим навес от непогоды, поверху подвозим бревна и спускаем комлями вниз, на пилы, что колесом будут приводиться в движение. Деревья под своим весом опускаются, одновременно превращаясь в доски. Доски можно тут же затаскивать обратно и опускать через другой желоб, чтобы обзор срезал. Нам просто сам Бог велел здесь лесопилку поставить, как считаешь?

— Какой ты умный! И как ты только смог все это придумать! Это восхитительно! — Княгиня крепко обняла его и поцеловала. После чего задала резонный вопрос: — А зачем нам столько досок?

— Ну, мы же должны строиться! Представляешь, сколько досок нужно на полы для усадьбы вроде той, что у дядюшки твоего, князя Друцкого? У нас в княжестве, коли всех мужиков доски пилить заставить, года два на это уйдет. И то если про работы прочие, полевые забыть. Здесь же, на мельнице, два холопа с такой работой за неделю управятся.

— А потом?

— Потом доски в Новгород, корабелам продавать можно. Наши, которые не вручную выпилены, мыслю, раза в четыре дешевле обходиться будут. Продавать на треть дешевле — все покупатели к нам перебегут.

— А как ты станешь их в Новгород возить, милый? По озеру сплавлять?

Зверев крякнул. Зрелище плывущих связанными в длинные плоты, свежеструганых досок шокирует кого угодно. Вот только кому потом этакий материал будет нужен? Сушить по полгода, зажав в штабеля, чтобы не погнуло? Перекладывать через день, чтобы грибок не завелся? Золотые досочки получатся. Никакого смысла связываться.

— Ладно, Полина, — вздохнул князь Сакульский. — Что-то рано мы сегодня вскочили. Пошли спать.

Поутру, позавтракав квашеной капустой с соленым судаком, княгиня с новой энергией взялась за обустройство «дома», указывая холопам, где рыть чистую глину и куда носить собранные камни, из которых к вечеру будет сооружена летняя печь. Зверев сильно сомневался, что его воспитанная в чистоте и духовности супруга знала, как правильно месить раствор и укладывать булыжники, равно как об этом не подозревал выросший в боевом седле Пахом, — но вот Звияга, спасенный прошлым летом из татарского полона, был мужиком крепким, наверняка способным сделать все как надо. Холопам с демонстративной торопливостью помогал трезвый как стеклышко Тришка. Левший и мальчишки что-то вязали на палубе, девки полоскали в затоне белье, а от полуслепого Лучемира пользы в работе все равно не было никакой.

Андрей, пользуясь всеобщей занятостью, без предупреждения ушел по тропе в сторону запорожской деревни, от которой повернул к ручью, посидел на его берегу, то опуская в поток, то поднимая руку. Вода давила хорошо. В нее можно просто колесо с лопастями опустить — и то закрутится. Но если использовать перепад высот на полную катушку — эффект должен быть в несколько раз больше. Налюбовавшись и намечтавшись, князь обогнул край озера по самому берегу и стал подниматься на Боровинкину гору — заросший непролазной дубравой, нелюбимый местными смердами холм.

Каменная выпь неплохо охраняла свои владения — среди кустов лещины, дикой смородины и бузины не проглядывало ни единой звериной тропы, не то чтобы стежки-дорожки. Рухнувшие за ветхостью старые деревья так и оставались лежать, не тронутые топором дровосека, не подрытые зверьми, даже не погрызенные жвалами древоточцев. Уходили в рыхлую землю, затягивались зеленым мхом, придавливались новыми стволами, превращаясь в итоге в многоэтажную крепость, способную устрашить своим видом любого врага.

И все же было странно, что среди дубов, каждую осень роняющих многие тонны желудей, не появилось хотя бы кабаньего следа! Это какая сила способна одолеть даже такую всемогущую штуку, как голод? Может, тут и вправду выпь какая-нибудь сидит?

Андрей ощутил на спине холодок, предательски поднявшийся от копчика до лопаток, встряхнулся и решительно полез через влажные стволы, то и дело соскальзывая вместе со мхом. Хорошо хоть, саблю брать не стал — не мешается. Бревно, другое, небольшой участок ровной земли, еще один поваленный дуб, лежащий макушкой к вершине, — по этому можно пройти и поверху, одолев сразу два десятка саженей.

Снова ровный участок, а вот просвет меж скрестившимися на земле стволами. Тут и там к густым кронам тянулись молодые дубки, с ними боролись за свет темно-зеленые кустарники, так и норовившие поцарапать путника своими шипами и сухими ветками, порвать ему одежду, запутать ноги. Однако князь Сакульский продолжал упрямо пробиваться наверх.

Любая порча, хоть родовая, хоть наведенная, любое проклятие или неудача, привешенные человеку, только человеку и предназначены. Как ошейники, клички, команды, придуманные для собак, не подходят кошкам или лошадям, так и порча людская не страшна животным или растениям. В этом и заключалась суть защиты, подсказанной Звереву древним волхвом. Нужно побратимство с сильным, могучим деревом. Лучше всего — с дубом. Побратаешься, сплетешь свою судьбу с судьбой крепкого, здорового дерева, и пока останется крепким и здоровым оно — таким же будешь и ты. Никакая порча тебя после этого не одолеет. Ибо дубу она не страшна, а ты станешь с ним единым целым. Надобно только дерево найти, что к тебе с добром отнесется, что примет, не оттолкнет. Да позаботиться о том, чтобы и ему опасности не угрожали. Коли дуб-побратим умрет, то и человеку после этого долго не жить.

В поисках такого дерева и пробирался Андрей на вершину горы. Там, ему казалось, и должны были расти самые крепкие, сильные, здоровые, самые древние и могучие дубы. Где им еще стоять, кроме как не выше всех, как не ближе всех к солнцу?

Несчастные две версты, что отделяли округлую макушку холма от берега озера, князю Сакульскому пришлось преодолевать часа три, но зато он попал туда, куда хотел: к пяти неохватным, коренастым, разлапистым великовозрастным дубам, под которыми не имелось ни юной поросли, ни подлеска. Только низкая, чахлая трава. Деревья закрепились здесь прочно и основательно, навсегда.

Зверев присел на выпирающий корень, отдыхая после трудного пути и приходя в себя. Чтобы найти общий язык с деревом, ощутить его эмоции, его энергетику, нужно быть спокойным и расслабленным, а не запаренным, как мерин после битвы. Сквозь листву к нему пробивались редкие солнечные лучики, вокруг, чуя поживу, тут же запищали комары.

Чего-то не хватало. Не хватало чего-то естественного, что есть всегда, а потому проходит мимо сознания. Что-то, что-то… Зверев хлопнул у себя на шее комара и тут же сообразил:

— Птицы! Ни одной птахи вокруг не чирикает. Вот тебе и выпь… Дубрава — и без пернатых! Что же это за место без птиц и зверей? И люди, небось, пропадают, коли местные ходить боятся и сказки про канареек-живоглотов рассказывают. Комары есть, а пчел-шмелей невидно…

Князь подул на руки, потер ладошки друг о друга, поднялся на ноги, встал перед одним из дубов, поклонился с уважением, в пояс:

— Здравствуй, царь деревьев, мудрец вековой. Дозволь тебе дружбу свою предложить, к твоей силушке прикоснуться.

Андрей обхватил ствол, насколько хватило рук — и испуганно отскочил, ощутив в руках и груди резкий укол. Перевел дух, оглаживая ребра.

Определить, твое растение или нет, очень просто. От тех зеленых друзей, что тебе благоволят, руки ощущают слабое приятное тепло. От тех, что тебе чужды или безразличны, — холодок либо вовсе ничего. Но вот такого, когда в грудь, словно нож острый, вонзается, а в пальцы — тысячи иголок, Зверев никогда не встречал, и от колдуна, учителя своего, не слышал.

Он перешел к соседнему дереву, поклонился:

— Здравствуй, царь деревьев, мудрец вековой…

Попытался обнять — и вновь получил болезненный укол вместо ответа. Чертыхнувшись, он обратился к третьему дубу — опять то же самое! Тогда Андрей перешел на два десятка саженей в сторону, повторил обряд. Деревья на краю вершины оказались столь же колючими, как и на самой макушке. И остальные — тоже. Сделав четырнадцать попыток найти побратима, князь понял, что шансов у него нет. Никаких. Все дубы странной рощи оказались совсем не тем, чем выглядели со стороны. Не растениями, а злобными существами, не знающими никаких иных чувств, кроме желания причинять боль.

Вот тут Зверев забеспокоился по-настоящему. Если он прав — дубрава гостя может и не отпустить. Заворожит, заморочит, закружит — и появится еще одна жертва у каменной выпи. Он забормотал защитное заклинание от всякого зла, от ведьм черноглазых и зеленоглазых, от нежити лесной и, подкрепив древнее язычество крестным знамением, начал выбираться по собственным следам.

Уже увидев впереди блеск воды, князь остановился и сделал последнюю попытку договориться с дубом, растущим совсем на отшибе. Однако тот, хотя болезненно и не кололся, все равно неприятно отозвался в ответ на прикосновение.

— Инопланетяне здесь растут, что ли? — перекрестился Зверев. — Ладно, разберемся.

Едва заметив хозяина на причале, Звияга кинулся ему в ноги, склонил голову:

— Дозволь слово молвить, Андрей Васильевич! Не вели княгине печь разжигать, погубит всю работу!

— Ты слыхал, Андрей?! — взмахнула сжатым кулачком Полина. — Не слушаются меня смерды безродные, отказываются огонь разжигать!

— Да погубит же все, пр… княгиня… Ну, нельзя глиняную печь сразу палить, просохнуть ей надобно! Растрескается, княже!

Оказалось, под крытым дранкой навесом строительные работы подошли к концу. Стоявшей там печке из вмазанных в глину камней размерами было далеко до деревенской, но и она внушала уважение Топку выложили понизу небольшими выпуклыми булыжниками, более крупные камни составляли основание, а мелкие сходились в овальный свод толщиной в две ладони. Лежать сверху нельзя, но тепло держать будет. Труба, тоже глиняная, из камушков среднего размера, поднималась чуть выше вытянутой руки.

— Красиво получилось, — признал Зверев.

— А топить смерды не хотят! Кнута давно не пробовали.

— Звияга? — покосился на холопа Андрей.

— Так не высохла глина! Растрескается! Нужно одождать хотя бы седмицу. А лучше — все три.

— А нам все это время соленой кумжей давиться?

— Да зачем же, матушка княгиня?! Деревня рядом, семь печей в ней стоит. Завсегда снедь приготовить можно. Опосля либо сюда принесть, либо на дворе у старосты вам стол честь-честью накроем.

— Полюшка, милая, — кашлянул Андрей. — Слышал я краем уха, что кувшины, крынки, кружки и прочую глиняную утварь после лепки и впрямь подсушивают около недели, а уж потом обжигают. Здесь у вас глины слой толстый, сохнуть ей намного дольше придется. Как горячего ни хочется, а с месяц обождать нужно. Не из кирпича ведь — это там швы тоненькие выходят, воду быстро отдают. Мы уж долго терпели, так давай еще немного обождем, хорошо?

— До осени?

— Зато служить будет долго-долго. Всегда здесь, и хоть сразу после причаливания зажигай.

Княгиня обреченно махнула рукой:

— Да делайте что хотите.

— Андрей Васильевич, — обрадованный успехом, подступил к князю Звияга. — Дозволь в деревне нынче заночевать? Поутру заодно и пригляжу, чтобы завтрак для вас состряпали.

— Андрюшенька, ты и не ведаешь, что тут без тебя творилось! — всплеснула руками княгиня. — Что ни минута, то одна, то другая баба на причал тянется, с холопами разговоры заводят, знакомятся. Глаза у всех блудливые, что у кошки весной. И дитям малым груди показывали, старого Лучемира — и то завлечь пытались. Не пускай его никуда, бес похоти его растревожил, блудом заниматься станет, похабщину всякую творить.

«Еще бы, — мысленно пожалел здешних баб Зверев. — Небось, один мужик на пятерых в деревне обитает, и новым взяться неоткуда».

— Напраслина это, Андрей Васильевич, — замотал головой холоп. — Никакого блуда у меня и в мыслях нет. Поболтать со знакомыми новыми хочется, молочка парного попить. Всего часочек малый перед сном. На сеновале покемарю, а утром присмотрю, чтобы горячего вам сготовили. Слышал я, окуней ввечеру коптить хозяйка сбиралась. А они, горячие, страсть как вкусны. Передам повеление, чтобы наутро часть оставили да на рассвете закоптили. Али кашу с салом можно сварить, щуку запарить…

— Хватит, не старайся, — презрительно фыркнул Зверев. — Не отпущу. Без блуда ты и здесь покемарить можешь.

Звияга с минуту переваривал услышанное, потом осторожно переспросил:

— Ты, Андрей Васильевич, не обмолвился?

— Нет, конечно, — пожал плечами Зверев. — Ведомо мне, что после разврата и прелюбодеяния частого через девять месяцев младенцы обычно рождаются. Сиречь, работники новые, как подрастут, смерды, хозяйки подворий и матери будущие. А у меня в княжестве в людях нехватка острая. Посему блуд я простить могу. Но просто спать… Спать ты и на ушкуе спокойно можешь.

— Дык, Андрей Васильевич, — облизнул губы холоп. — Коли нужда такая… То я, того… Ко греху склонить постараюсь. Вот крест святой, совращу. Как есть, совращу.

— Ну, коли совратишь, — почесал в затылке Зверев. — Коли так, то иди. И чтобы развратничал за троих!

— Сделаю, Андрей Васильевич, — весело поклонился Звияга. — Дык, окуньков копченых горяченьких к ужину не желаете? За час с небольшим обернусь. Велю готовить, да обожду, пока запекутся.

— Беги. Он тебе сейчас не нужен, Полинушка?

Княжна медленно покачала головой. Видимо, она никак не могла привыкнуть к мысли, что холопий грех, похоть и разврат могут оказаться весьма полезными для ее, княжеского, хозяйства. Мораль вступила в решительную битву с практицизмом — и победы пока не одержала.

— А мне в деревне переночевать дозволишь, княже? — спросил с палубы Левший. — Мне тоже, того… Молока парного обещали.

— Без ужина останешься.

— Не останусь, — довольно осклабился холоп.

— Я тоже еще на что-нибудь сгожусь, Юрий Семенович, — вдруг подал голос седовласый кормчий. — Отпустишь верного старика? На месте буду, без меня отчаливать не придется.

— Ступай, — махнул рукой Андрей; — Отдохни. Авось, до нового похода сил наберешься. Будешь нужен — староста найдет.

— А я, княже? — неуверенно поинтересовался Тришка.

— Тебя, олуха, награждать не за что, — заметил князь. — Разве из жалости к бабе, что на тебя польстилась… Но смотри: хоть каплю хмельного выпьешь — шкуру с живого спущу.

— Вот те крест, Андрей Васильевич, — судорожно замахал сжатыми перстами холоп. — Ни капли! Ни в жизнь!

Наступила тишина. Зверев огляделся, позвал:

— Пахом, ты где?

— За навесом я, княже. Дранку для крыши лущу. Велишь на глаза выйти?

— А ты чего не отпрашиваешься, дядька?

— Я свое дело и здесь, за кустами, сделаю, княже. А ночевать у бабы оставаться — напрасную надежду в ней зарождать. Нехорошо это. Стыдно.

— А коли не напрасную? — возмутился Левший.

— Так я своей мысли не навязываю, — ответил Пахом. — Коли совесть дозволяет, ночуй.

— Небось, одного меня просто боишься оставить? — усмехнулся Андрей. — Так я уже не маленький, дядька.

— Большой, маленький — а как свенов с три десятка навалится, ничто не спасет.

— Откуда здесь, Пахом?

— А ворог завсегда, когда не ждут, появляется.

— Поэтому ждать нужно всегда, — повторил в очередной раз дядькино наставление Зверев. — Ты, кстати, с мальчишками бы по утрам позанимался. Хоть с Риусом. А то, случись что, они и сабли поднять не смогут.

— Займусь, княже. До сего все недосуг было. Дорога, постоялый двор, опять дорога. Печь, навес строили. Но с завтрего займусь.

— Хорошо… Знаешь, ты вот что, Пахом. Брось-ка ты дранку, выбери корыто поболее, да пойдем со мной. Полина, я у ручья буду. Коли понадоблюсь, пусть там кличут, отзовусь. Пахом, как выберешь, ступай по тропе. Я догоню. Извини, Полина. Мы быстро обернемся, не грусти.

Андрей забежал по трапу на ушкуй, вошел в носовую каюту, открыл свой сундук, нашел туесок с подарками Лютобора, достал из него две свечи из сала мертвецов, остальное же добро спрятал обратно, зарыв глубоко в шаровары, рубахи и поддоспешники. Потом опустил крышку, вышел на палубу и легко перепрыгнул через борт на причал.

— Зачем тебе на ручей, милый? — Жена очень постаралась, чтобы ее голос звучал как обычно.

Зверев чмокнул ее в щеку, подмигнул:

— Не к девкам, родная, не к девкам. Вечером докажу. — И побежал догонять холопа.

Пешими они выбрались к истоку ручья меньше чем за час. Пахом помог хозяину набрать полное корыто воды и отнести его в сторону от тропинки, на небольшую поляну. Андрей наломал сухих осиновых веток, добавил несколько сучков чуть крупнее, присел, высек огонь, запалил от мха тонкую бересту и подложил под составленные домиком ветки.

— Ступай, Пахом. Посмотри, где тут удобно вершу поставить. Хочу, чтобы своя рыба была, а не та, коей смерды со своего плеча одаривают.

— Нехорошее дело затеваешь, княже, ох, нехорошее, — перекрестился холоп, но послушался, мешать или подглядывать не стал.

Андрей подождал, пока шаги затихнут вдали, присел над корытом и произнес заклинание Стречи, заставляющее воду недвижимо замереть.

Вообще-то, Лютобор сказывал, что заклятие Велесова зеркала можно творить перед любой гладкой, хорошо отражающей поверхностью, но ученик колдуна предпочитал использовать старый, любимый волхвом способ.

Он поднял корыто с заснувшей водой вертикально, прислонил к двум растущим бок о бок березкам, достал из-за пазухи свечи, зажег от костерка, поставил перед зеркалом и заговорил, глядя в глубину воды:

— Мара, воительница, вечная правительница, твоя власть над живыми и мертвыми, над ушедшими и не рожденными. Забери из окна черного витязя не рожденного, освети путь живой, древний день-деньской… Покажи день, когда на Боровинкиной горе дубы первый раз появились!

Его отражение на водной глади рассеялось, и он видел пологий холм, поросший одуванчиками. И больше — никакой растительности. Ничего интересного. Пока…

Зверев присел, вглядываясь в нижнюю часть зеркала Велеса, в прошлое. Там словно закружилась земля: холм накатывался на него, то укрываясь снегом, то оттаивая, то снова покрываясь. Это повторилось несколько раз, как вдруг гора резко просела, став сильно ниже ростом, на ней появились люди и тут же сцепились в кровавой схватке.

Андрей вскочил, перевел взгляд в центр зеркала и попал как раз в самый напряженный момент: две рати выстроились друг против друга. Одна стояла спиной к Ладожскому озеру, под холмом. Это были русоволосые, коренастые мужи в длинных кольчугах и островерхих шлемах, с прямыми мечами. У некоторых за плечами развевались алые плащи. Больше всего они напоминали новгородскую судовую рать: доспехи вроде русские, но сражаются пешком, ни одного коня. Сотен пятнадцать, не больше.

Над русскими нависали на вершине холма воины со смуглыми лицами и узкими глазами. Вместо шлемов они использовали волчьи и медвежьи черепа, плечи укрывали звериными шкурами. Кожаные рубахи и штаны белели от множества костяных нашивок, краями налезающих друг на друга: самые настоящие куяки, только костяные. Щиты у всех были круглые, обшитые кожей с гладким темно-синим мехом. Позади воинов стоял их предводитель: только самый главный из воинов мог позволить себе золотой куяк вместо костяного, золотой волчий череп на макушку, золотые наручи и золотой наконечник на копье с несколькими играющими на ветру собольими хвостами. Рядом двое слуг держали на шестах оскаленные медвежьи головы. Причем головы белых медведей — похоже, воины были не местными. И совсем не дикарями: для изготовления подобных золотых украшений требовался довольно высокий уровень мастерства. Наверное, дикарями они наряжались для запугивания противника. Хотя… Костяные доспехи против кольчуг? Звериные масталыги против мечей? У пришельцев не было никаких шансов.

Небо наполнилось штрихами — это враги начали осыпать друг друга стрелами. По несколько человек с каждой стороны захромали в тыл, однако оба строя оставались плотными. Андрея поразила прочность звериных черепов: обычно падающая стрела дырявит волку голову насквозь.

На горе слуги воздели выше медвежьи головы, предводитель раскинул в стороны руки — и примерно двухтысячная орава дикарей ринулась вниз. Новгородцы выставили рогатины, прикрылись щитами. Столкновение! И тут Зверев увидел невероятное. Каленые наконечники рогатин не смогли пробить тонкие костяные бляшки! Пришельцы с севера сами с разбега наскакивали грудью на копья, ломая древки и отбрасывая ратников, — и ни один из них не остался лежать, проткнутый насквозь, как не заметивший рожна татарин. Масталыги, коими, словно палицами, орудовали дикари, не могли пробить железной брони новгородцев — но они могли вколачивать головы в плечи вместе со шлемами или ломать кости, проминая гибкие кольчуги.

Ратники сражались как звери, принимая удары костяных дубинок на мечи и щиты, совершали ответные выпады — но проклятые куяки, как заколдованные, выдерживали даже прямые удары меча, не то что скользящие, и убивать дикарей удавалось, лишь попадая в уязвимые места. Или, точнее, в одно место: их доспех не закрывал только лицо и горло под ним. Время от времени то тут, то там враг падал, забрызгивая кровью все вокруг, но на каждого павшего дикаря приходилось по несколько русских воинов.

Сотни таяли, как снег под апрельским солнцем. Их оставалось уже меньше половины. Алых плащей в строю почти не виделось. Особенно слева. Строй попятился, начал разворачиваться. Боевой дух новгородцев надломился, и они побежали, бросая щиты и шлемы. Впрочем, не все: более сотни ратников, окружающих одинокого боярина с серебряной личиной на шлеме и двух волхвов в белых власяницах и с высокими посохами, невозмутимо ждали своего часа. Да и правый фланг, уже почти окруженный, продолжал сражаться.

Вслед за побеждающими воинами с холма спустился главный дикарь, весь в золоте и мехах. Перед ним, подобно символу власти, покачивались медвежьи головы. Дальше произошло и вовсе невероятное: боярин выхватил меч, и его сотня решительно кинулась вперед, узким плотным клином врезаясь в гущу врага. Они не столько одолели дикарей, сколько раскидали их щитами в стороны, расчищая своему князю дорогу к предводителю захватчиков. Тот взревел, вскинув руки, его золотое копье взлетело вверх, хищно изгибаясь, — прямо кобра, выбирающая цель для броска. Волхвы скрестили посохи, направили их вперед, всего несколько саженей не доставая до чужака — и копье рухнуло, забилось, точно в судорогах, начало оплывать, как стали внезапно плавиться и прочие золотые украшения дикаря. Он закрыл лицо руками, дико заорал, потом подхватил с земли обломок рогатины, кинулся на боярина. Бесшумное столкновение клинков, уход, выпад — и дикарь замер, по самую рукоять насаженный на меч.

Свершилось новое чудо: почти в тот же миг доспехи захватчиков сделались уязвимыми, а их масталыги теперь легко перерубались ударами мечей. Новгородцы воспрянули духом, нажали и принялись нещадно рубить воющего от ужаса врага. Однако тут боярин выдернул свой меч из груди поверженного противника — тот захохотал, вскинул руки, и воинская удача переметнулась на другую сторону. Теперь уже костяное оружие стало сильным и неуязвимым. Волхвы вновь скрестили посохи и дали князю возможность повторно пронзить врага мечом. Тот упал — а через мгновение побежали и его воины.

Битва оказалась кровавой, каждая из ратей потеряла больше половины воинов. Но все же поле брани досталось новгородцам, как и небольшой обоз чужаков. По какой-то причине волхвы не дали ратникам подойти к телегам, на многих из которых поблескивало золото и серебро. Взяв лошадей под уздцы, они завели возки на холм, выпрягли коней. Поверх телег победители набросали тела врагов, в том числе их господина. В последний миг боярин пожалел-таки свой меч, выдернул — в ту же минуту чужак зашевелился снова, и новгородец убил его в третий раз, оставив оружие мертвецу.

Ратники закружились, зачерпывая шлемами песок на берегу озера и относя его наверх, к вражескому погребению. Холм рос на глазах и к сумеркам полностью скрыл павших северян. Своих убитых новгородцы унесли на корабли…

Дальше князь Сакульский смотреть не стал, и так все было ясно. Меч, оставленный Гостомыслом в теле убитого заезжего колдуна, и стал, похоже, проклятием для него и его сыновей. Что до родового проклятия рода Полины — то проклятие тут на земле, а не на людях. Здесь похоронен колдун, отсюда он и расточает свою ненависть. Правда, затеявшие битву дикари мало походили на лопарей, о проклятии которых рассказывал боярин Лисьин, — ну, да ведь кто у них паспорт спрашивал? Пришли с севера — значит, лапландцы. Спасибо, хоть не монголы. Да и давно это было. Так давно, что и не счесть. Хотя…

Андрей прищурился:

— Предводитель новгородцев был еще довольно крепким воином. Скажем, лет тридцати-сорока. Своего внука, князя Рюрика с братьями, Гостомысл призвал, чтобы передать стол, будучи уже глубоким стариком. Рюрик правил с середины девятого века, его мы в школе проходили. Значит, дед его воевал с залетными колдунами аккурат на срезе веков. Где-то в восьмисотом году от Рождества Христова. У-у, больше семисот лет миновало! А колдуны были изрядные, сильные. Это же надо: костяные доспехи и оружие неуязвимыми для стали сделать! Про такие заговоры и Лютобор, наверное, не знает. Немудрено, что даже мертвыми они смогли проклясть Гостомысла и сыновей его на погибель рода, на лишение мужской силы. Через вещь порчу даже я на владельца наслать умею. Видать, здорово дикари волхвов напугали, что те добычу после сечи брать запретили. Боялись, что проклятие и на ней тоже. — Зверев провел ладонью перед корытом, позволяя зачарованной воде вылиться на землю. — Золота там пудов на пять, если не больше. Интересно, проклятие все еще действует или уже потеряло свою силу? Все-таки семьсот с половиной лет прошло…

Золото, золото… Его никогда не бывает много, оно так манит, так застит глаза, что способно лишить рассудка самого честного, самого мудрого и рассудительного мужа. Оно отнимает честь и достоинство, коверкает судьбы, лишает родины и друзей, превращает уважаемых людей в закоренелых уголовников. Запах золота порой сводит с ума целые страны — что уж говорить про юного и неопытного князя, которого смело можно было назвать совершенно нищим?

— Пахом, ты где?! — перевернув корыто, направился к ручью Зверев. — Пахом, ты вернулся или еще гуляешь?

— Я здесь, княже! — Голос дядьки прозвучал из-под ветвей орешника, аккурат на тропинке, огибающей Боровинкину гору со стороны воды.

— Караулишь?

— По берегу прошел, княже, как ты и велел. Но недалече. У нас лошадей нет, чтобы далеко каженный день мотаться. Где подходы удобные, там верши уже стоят, а где нет, там и нам не поставить. Да и ни к чему. Снастей тут много, значит, рыбы мало. Разве на тот берег перемахнуть?

— Нет, не стоит. Там земля уже чужая. Скажи, а лопаты у нас на ушкуе есть?

— Пара штук найдется, на всякий случай. Приесть? Червей копать станем?

— Червей? Может статься, и червей, — задумчиво ответил Зверев. — Нет, двух лопат мало. Вы со Звиягой, Тришка, и мальчишек обоих можно взять. Пятеро. Пять лопат понадобится, пять топоров, пила большая двуручная… Придется тебе, Пахом, все же в деревню идти, Фрола растряхивать. А там смотри, можешь и утром вернуться.

— Пила на судне есть, топоры тоже. Значится, три лопаты. Ну, лопаты в деревне в каждом дворе найдутся, принесу. А чего ты затеваешь, княже? Может, совет пригодится от старого холопа?

— Этот совет я и сам знаю. Плюнуть и не связываться. Но ты вокруг посмотри. Мертвая земля. Людей — как фонтанов в пустыне. И это мое княжество. Чего нам с тобой бояться, Пахом? Смерти? Так мы каждый год к ней в гости на службу государеву ходим. Молвы людской? Так она завсегда вокруг ходит, будь ты хоть честен, как святая дева. Проклятия бояться? Так я, к алтарю идучи, о нем уж предупрежден был. Нечего мне терять, Пахом. А обрести могу немало.

— Бесы тебя смущают, Андрей Васильевич, истинно бесы, — помотал головой холоп. — Не ведаю, о чем речь ведешь, но душой чую: нехорошие у тебя думы. Крамольные. Ты вспомни, княже, как Господь наш Исус в пустыне от Диавола соблазны разные терпел. И златом, и чревоугодием, и похотью. Все отринул Сын Божий и только тем душу свою чистую спас.

— Исус19 был нищим, бессемейным бродягой. И кончил он на кресте. А на мне только вас, холопов и девок, уже больше десяти душ. Да еще жена, которая на сносях, да смерды в княжестве, да земля эта, исконно русская, да служба государева. Легко учить, ни за что не отвечая.

— Ты кощунствуешь, княже. Над именем Господа нашего глумишься. А что до учения его, то ты на закат поворотиться можешь, на страны западные, что учение Христово отринули, на посулы сатанинские поддались. Что не душе своей и совести, а лишь мошне служат, мошной гордятся, мошну берегут. Разве принесло им счастие то золото, кое они столь рьяно добиваются, коим достоинство людское измеряют? Глянь — что ни год, то чума да холера по городам и весям их ходят, режут они друг друга в войнах непрерывно, баб своих на кострах жгут, с голода пухнут, рваную одежонку за достаток принимают, мужиков в рабстве держат, да притом еще и новые веры вместо, истинной раз за разом придумывают. Этого тебе хочется, Андрей Васильевич? Нечто мало нам примера такого, к чему отступничество от слова Божьего приводит? Покайся, княже, и от посулов бесовских открестись. Бог милостив, он простит.

— А может иначе, Пахом? Может, мы сперва посулы сатанинские на вкус попробуем, а уж опосля покаемся? Хоть знать будем, за что. А Бог милостив. Он простит.

— И речи у тебя бесовские, уж не гневись. Крамольные речи, хитрые. Разве ты забыл имя Сатаны, властителя тьмы? Отец лжи его имя, и власть свою над миром заберет он не силой, а обманом, сказками сладкими да обещаниями лживыми. Не побеждены люди будут, а сами души ему свои отдадут, чтобы за то гореть в геенне огненной, никакой награды не получив.

— Душа, душа… Душу у меня никто пока не просит.

— И не заметишь, княже. Диавол хитер. Ты и не поймешь, в какой миг его рабом сделаешься.

— Не верю. Не ради себя, ради святой земли русской стараюсь, ради людей русских. Нечто может служба такая грехом оказаться?

— И сомнения твои от лукавого. Так вот, малость за малостью, волю он твою и забирает.

— Дядька, дядька, — покачал головой Зверев. — А надо ли мне вообще бояться? Пока ты рядом, ты меня от шага последнего завсегда остановишь, слугой Сатаны и его Золотого тельца стать не дашь. А коли так, Пахом, почему бы и не рискнуть?



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   17

Похожие:

Александр Прозоров Золото мертвых iconЗолото золото! Золото! Жёлтое, твёрдое, ярко блестит. Руки дрожащие жжёт своим ходом. Трудно достать, но легко упустить. Взятое силой, обманом добытое, Кровью, вином и дурманом омытое… Счастье и отдых
...
Александр Прозоров Золото мертвых iconБиблейская ювелирика, или уравнения с двенадцатью неизвестными
Александрийской библиотеки. Второй том «Мёртвых душ» Гоголя и Золото Колчака. Объективные изображения и лики Христа, Мухаммеда, Будды...
Александр Прозоров Золото мертвых iconЛекции №1. (Золото, драгметаллы) Содержание: а золото, серебро, платина и палладий
Вчера мировые цены на золото впервые за два года превысили $300 за тройскую унцию. Аналитики ожидают, что 2002 год станет годом хороших...
Александр Прозоров Золото мертвых iconАлександр Прозоров Клан Северный круг 1
Мелкая водяная пыль, что летела к острову из расщелины, через которую с ревом прорывался Нил, смешивалась возле острова с ветрами...
Александр Прозоров Золото мертвых iconКнига мертвых "Тибетская книга мертвых"
Тибетская книга мертвых важнейшее религиозное сочинение Востока, повествующее о жизни после смерти Ее перевод предназначен, главным...
Александр Прозоров Золото мертвых iconКнига мертвых "Тибетская книга мертвых"
Тибетская книга мертвых важнейшее религиозное сочинение Востока, повествующее о жизни после смерти Ее перевод предназначен, главным...
Александр Прозоров Золото мертвых iconКнига мертвых "Тибетская книга мертвых"
Тибетская книга мертвых важнейшее религиозное сочинение Востока, повествующее о жизни после смерти Ее перевод предназначен, главным...
Александр Прозоров Золото мертвых iconАлександр Прозоров Слово шамана Боярская сотня 7
От его пронизывающего дыхания на улице казалось в несколько раз холоднее, нежели было на самом деле – и татары с завистью поглядывали...
Александр Прозоров Золото мертвых iconАлексей Живой, Александр Прозоров Освобождение Глава первая «Античная революция»
Взгляд Федора медленно скользил вдоль песчаных дюн, начинавшихся сразу за линией коричнево-красных скал, с обеих сторон защищавших...
Александр Прозоров Золото мертвых iconВоскресение Иисуса
Иисус Христос воскрес из мёртвых, победив смерть и даровав жизнь всем верующим в Него. Воскресение Христа из мёртвых является действительно...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org