Мировой экономический кризис с точки зрения философа



Скачать 143.18 Kb.
Дата26.07.2014
Размер143.18 Kb.
ТипДокументы
Мировой экономический кризис с точки зрения философа.

Для многих нынешний кризис – первый, который можно пощупать и попробовать на вкус. Некоторые, правда, застали 98-й. Но тот, который начался десятью годами раньше 98-го и в конечном счёте привёл к гибели Советский Союз, уже точно мало кто помнит вживую.

В 1989 году, когда у нас по-настоящему началась перестройка и по-настоящему же кончилась колбаса, в нашей прессе велись активнейшие дискуссии по поводу очевидного кризиса советской экономической модели, а равно и о том, насколько, в контексте кризиса, она вообще жизнеспособна.

Понятно, что вопрос тогда носил политический оттенок: всякий, кто пытался защищать советскую экономическую модель – то есть плановую экономику, общенациональную собственность на средства производства, фиксированные цены и т.п. – объявлялся врагом перестройки, демократии и гласности. Наоборот, любой, кто предлагал как можно более радикальные рыночные реформы – отпуск цен, приватизацию, сокращение социалки – немедленно возводился в светочи демократизации. Экономическая свобода оказалась вписана через запятую в список требуемых свобод, во имя которых и делалась перестройка.

Среди перестроечной тусовки лишь единицы пытались как-то защищать советскую экономическую модель, но такие всё-таки были. Например, Гарри Кимович Каспаров, в то время, точно так же как и сейчас, пытавшийся уйти из шахмат в политику (потом он вернулся обратно в шахматы, а сейчас опять с режимом борется), опубликовал в 89 году в журнале «Век ХХ и мир» достаточно неожиданную для того времени статью под названием «в защиту социализма». Каспаров, выходец из номенклатурной элиты Азербайджана (внук азербайджанского министра нефтегазовой промышленности), писал, правда, не столько об эффективности советской модели (её защищать в эпоху дефицита, очередей и карточек было как-то уж совсем тяжело), сколько о социальном аспекте, о том, что она даёт человеку. Другой пример – молодой редактор отдела экономики журнала «Коммунист» Егор Тимурович Гайдар, который пытался перевести разговор с бичевания совка на содержательный анализ проблем его реальной экономики, но в тогдашнем ажиотаже это был, конечно, мартышкин труд.

Я тогда, по молодости лет, журнал «Век ХХ и мир» и журнал «Коммунист» ещё не читал. Я учился в школе, только что закончил быть октябрёнком и был принят в пионеры – это 4-й класс – но очень всем интересовался, что тогда происходило. И поэтому прочитал на школьном стенде, где висит расписание уроков, пришпиленную кем-то газетную вырезку из «Правды» - главная газета в СССР. Статья была посвящена кризису американской экономики в начале 30-х: Великой Депрессии.

Там живописали ужасы того периода: вставшие предприятия, миллионы безработных, люди голодают на улицах, а в это время капиталисты топят в Мексиканском заливе баржи с продуктами, чтобы удержать цены от обвала вследствие кризиса перепроизводства… В конце статьи описали те меры, которыми президент Рузвельт вывел из депрессии Америку – собственно Новый Курс. Портрет, правда, в статье почему-то был не Рузвельта, а Ленина: ну да, там где-то в начале была какая-то из многочисленных ленинских цитат о неизбежном крахе капитализма. Но Новый курс Рузвельта описывался в статье с самой лучшей стороны как способ спасения капитализма благодаря скрещиванию с элементами социализма. Планирование производства, фиксированные цены, создание за государственный счёт «социальных» рабочих мест – общественные работы и так далее. Ну, а в конце статьи – вывод: вот, капитализм в 30-х воспользовался опытом «враждебной» системы, а теперь, в конце 80-х, свою жизнеспособность подошла очередь доказывать уже и социализму.

Ага, думаю, гады. Я был мальчик просвещённый и демократический. Гады, думаю. Хотят немножко чего-нибудь стырить у Америки, правильность какую-нибудь, а свой совок спасти засчёт этого. Чёрта с два у них что выйдет. Ну, в принципе, и все тогда так реагировали. С какого-то момента все попытки советского правительства осторожно вводить те или иные рыночные элементы – кооперативы там разрешили, аренду, хозрасчёт – встречались улюлюканьем: мол, не кран надо менять, а всю систему. Система вся меняться не захотела и накрылась медным тазом. (Глубину катастрофы Гайдар хорошо описывает: когда они пришли в начале 92-го, в резервах Госбанка было две тонны золота, а в казне – 12 миллиардов долларов при расходной части бюджета где-то в 180, смотря как считать).

Удивительным образом, сейчас я снова наблюдаю эту дискуссию с обратной стороны. Вся передовая американская экономическая мысль, на фоне обвала мировой финансовой системы, рецессии, падения индексов и волны банкротств опять говорит о возвращении госрегулирования по-советски. Добила меня публикация в Нью-Йорк Таймс: там экономический колумнист, комментируя антикризисный план Полсона, пафосно восклицает: «кто бы мог подумать, что социализм в Америку принесут не большевики в джинсах, а финансовые воротилы с Уолл-Стрит в костюмах от Армани?» О, разница культур. Сказал бы нам кто-нибудь в 80-е словосочетание «Большевики в джинсах». Для нас джинсы – это символ Запада, западной культуры, вместе с кока-колой и долларом, в совке – так вообще жуткий дефицит и предмет гордости; а для них – это такие дешёвые драные штаны, которые носят хиппи и левая молодёжь в майках с чегеварой. То, что для нас капитализм, для них социализм, даже сейчас. И так не только с джинсами.

Сейчас кризис, и во всём Западном мире государство увеличивает своё присутствие в экономике, которое ранее считалось правильным уменьшать. Причём увеличивает не от хорошей жизни: оно скупает те компании или те активы, которые иначе бы просто схлопнулись. Спасает утопающих и берёт к себе на борт, хотя само судно и так уже перегружено, а в борту течь.

Понятно, что это вызывает бурные дискуссии: всё-таки позиции либеральных фундаменталистов всегда были сильны, а для них любое госвмешательство – это зло похуже любого кризиса. Но точно такие же дискуссии шли в Америке 30-х по поводу Нового курса Рузвельта, да и до сих пор идут. Когда я собирал себе книжную полку по Великой депрессии, то в итоге главное место там заняли две книги: первая – это Диалоги у Камина самого Рузвельта, а вторая – написанная с прямо противоположных позиций, опровергающая Рузвельта почти во всём книга Айн Рэнд – «Атлант расправил плечи».

Сама Рэнд – удивительная тётка. Родилась она в Петербурге, звали её тогда Алиса Розенбаум, она училась на Высших женских курсах (есть такое слово в русской литературе – «курсистка»), в Америку сбежала от революции и гражданской войны и угодила прямиком в Великую Депрессию. Ну, представляете: на Западе экономический кризис, коммунисты во всех странах говорят про мировую революцию, прогрессивная общественность разочаровывается в рынке, капитализме, частной собственности и говорит: вот, мол, куда это всё нас привело: а у русских-то вон, который год подряд экономический рост? Может, мы зря так плохо к большевикам относимся, может, у них есть чему поучиться? И в этот момент встаёт в полный рост такая женщина, у которой перед глазами опыт нашей революции, гражданской войны и военного коммунизма, и говорит: погодите. Вы идёте в ту сторону – так я вам расскажу, чего вас там ждёт. И рассказывает, не жалея красок.

Влияние её было таково, что на несколько лет «Атлант» занял в рейтинге популярности книг второе место после Библии. И уж конечно определил идеологию огромной части американской элиты, даже до нынешнего времени. Например, предпоследний глава Федеральной Резервной Системы США Алан Гринспен, главный творец нынешней мировой финансовой архитектуры, которая как раз сейчас и рушится, считает себя верным Рэндовцем, на что ему Сорос всё время пеняет. Пафос целой банды апологетов либерального рынка – Мизес, Хайек, Фридман – берёт своё начало в ярости женщины Рэнд. И хотя Рузвельт делал всё то, что, с точки зрения либеральных экономистов, делать нельзя, их своеобразная заочная полемика с Рэнд обозначила своего рода границу, за которую в социалистическом тренде переступать нельзя. Вот здесь сколько угодно занимайтесь решением текущих проблем, а вот отсюда уже начинаются ценности, фундаментальные основы, и их трогать нельзя ни в коем случае.

У нас в Совке такой женщины Рэнд, которая бы встала во весь рост против Горбачёва, не нашлось. У нас тогда вышла только железобетонная коммунистка Нина Андреева, написала статью «Не могу поступиться принципами», её с улюлюканьем записали в городские сумасшедшие и пошли себе дальше.

То есть в тот момент, когда разрушения, вызванные кризисом советской экономической модели, затронули уже не только текущую хозяйственную деятельность, но и ценности, лежащие в основе того, что на советском языке называлось «общественным строем», тут-то и оказалось, что защищать сами эти ценности некому. Они, в общем, никому уже не нужны. Наоборот, как раз тогда, в 89-м году, властитель дум №1 Александр Исаевич Солженицын в программной статье «Как нам обустроить Россию» говорил: да выньте вы коммунистическую идеологию из системы, на ней же ничего не держится… снимите портреты Ленина, уберите серп и молот со знамён, и всё будет работать, как работало, ничего не изменится, только лучше будет: русский-то человек, с его-то головой да золотыми руками… То, насколько ценности, лежащие в основе общественного строя, сильно и непосредственно связаны с реальной экономикой, с функционированием всей социальной машины, насколько это связь двусторонняя и как сильно влияет одно на другое, никто тогда и думать не хотел. Это уж потом, в середине 90-х, бывшие эмигранты сокрушались: как же так – целились в коммунизм, а попали в Россию?

То, что и государство, и хозяйственная система никогда не существует сама по себе, а является продолжением в физический мир определённых ценностей, идеологии, морали, и без них просто не работает – этого в равной степени не понимали ни наши марксисты, ни либералы. Одни были слишком повёрнуты на отношениях собственности, а другие – на законах рынка. Зато это хорошо понимала, например, женщина Рэнд.

Так что же: кризис капитализма, которому теперь нужно для выживания немножко социализма? А тогда, в 80-е, действительно у нас случился кризис социализма, которому для выживания не хватило нужной дозы капитализма? В ХХ веке люди до хрипоты спорили именно в этой рамке. В ХХI она совершенно точно не нужна. Но для того, чтобы освободиться от этих шаблонов, необходимо сделать над собой определённое усилие.

Давайте проведём небольшой культурологический эксперимент. Вот я беру лодку, палатку, отправляюсь в верховья Камы половить рыбы – и вдруг с неба спускается летающая тарелка и из неё выходят марсиане. Они ничего про нас не знают, вообще ничего; они только вчера прилетели. Но им очень интересно узнать, в какой точке своего развития находится наша цивилизация именно сейчас. Вот они подключились к телеэфиру, влезли в интернет, смотрят ведущие масс-медиа, а там все мировые новости – про финансовый и экономический кризис. И вот они, недоуменно щёлкая протуберанцами, просят меня объяснить на доступном уровне, о чём идёт речь. Я начинаю чё-то рассказывать то, что знаю про кредиты, фондовый рынок, ипотечный пузырь, синтетические облигации… вижу – не понимают. Я им про капитализм, социализм, государственное регулирование, свободный рынок – опять глухо. Я тогда двигаюсь глубже в экономическую теорию, начинаю про спрос, предложение, денежную массу, инфляцию… сам уже запутался, а они всё равно не понимают. И тогда, в отчаянии, я принимаюсь танцевать от печки – то есть от каких-то изначальных понятий, смыслов, которые были всегда, и потому понятны даже марсианам.

Что я говорю?

Что, во-первых, каждый человек в том, что он делает, исходит в первую очередь из того, во что он верит. У него есть вера, например, в добро. Слово «добро» означает и всякое хорошее и светлое, и нажитое имущество, те вещи, которые у него есть. В английском, кстати, goodies, то есть блага – то же самое. Соответственно, весь мир он делит на то, что считает «добром» - и это то, что он пытается как-то освоить, сделать своим и использовать (заставить принести пользу) – и всё остальное, что он добром не считает1.

Отправной точкой любой веры являются ценности. Ценность – тоже очень важное слово, и тоже в английском – values – означает и объект веры (у нас есть ценности), и некий критерий оценки, по которому измеряются разные объекты. Что такое «ценности», если совсем по-простому? Если в доме пожар, то это то, что ты побежишь спасать в первую очередь, потому что это из всего, что там есть, дороже всего. Ну то есть сначала близких, а потом – деньги, золото, то есть «ценности» в физическом смысле. Ценность – это некая квинтессенция любой вещи, отжатая из неё сущность, то самое дорогое, что в ней есть. Святыня – опредмеченная ценность.

Для сравнения ценности вещей по шкале «добра» люди изобрели цену – то есть деньги. Деньги – это одновременно и некая универсальная линейка, которой измеряется сравнительная ценность любой вещи, и самостоятельная ценность тоже. Фактически, деньги – это универсальная ценность, измеряемая универсальными же цифрами2. Но деньги – это не просто нолики и единички, а такая особая субстанция, которую можно обменять на любую вещь, но которая сама по себе, в чистом виде, ценнее, чем любая из этих вещей.

Применительно к деньгам я введу здесь ещё одно английское слово, восходящее к латыни – liquidity, то есть жидкость, ликвидность. Действительно, то, как ведут себя в нашем мире деньги, напоминает нам свойства жидкости: они куда-то текут (денежные потоки), где-то испаряются, что-то собой наполняют (денежные вливания). То есть ликвидность – это такая отжатая из вещей их ценность, ведущая себя во многих случаях как жидкость. Но – очень важно – понятие «ликвидность» мы тоже употребляем в двух значениях: во-первых, это сами деньги, а во-вторых – это то, насколько легко и насколько выгодно обратить в деньги ту или иную вещь, тот или иной актив: это слово мы пока не использовали, но я его марсианам дальше объясню.

Для больших устойчивых скоплений этой самой денежной жидкости в конце концов начали использовать слово «капитал». Капиталы – это такие крупные капли ликвидности, сконцентрированные в каком-то месте, и тоже ведущие себя определённым образом. Во-первых, они всё время хотят расти. Эту тему очень любили теоретики вроде Маркса: «Деньги-товар-деньги», нет такого преступления, на которое не пошёл бы капитал ради скольких-то там процентов прибыли…» Но при этом, не будучи никуда вложенными, то есть влитыми, если угодно, они не растут, а наоборот – довольно быстро усыхают. А прирастать они могут только находясь внутри таких штуковин, которые можно называть как угодно – хозяйственный оборот, бизнес-процесс, экономическая деятельность…

Для простоты и краткости будем пользоваться как раз тем самым словом «актив» - то есть некий составляющий одно целое набор инструментов, которым пользуется человек или группа людей для того, чтобы умножать в мире количество того самого «добра» или «блага», и за счёт этого наращивать содержащуюся в данном активе ценность.

Легко заметить, что в центре этой системы в итоге находится человек: это он превращает кучу бесполезных предметов материального мира в некий хозяйственный комплекс, посредством которого производит благо. Мы можем назвать этого человека как угодно – можно работником, если его активы - это лопата и грядка, а можно предпринимателем, если это завод или целая транснациональная корпорация. Очень важный момент: я имею в виду того, кто этим активом пользуется, а не того, кто имеет на него право собственности; тему собственности я тут пока вообще не трогаю. Факт тот, что человек – это то, без чего никакой актив не может быть активом.

Вливание капитала в тот или иной актив назовём инвестицией. Для лучшего понимания жидкостной природы этого процесса приведу слова одного удачливого биржевого игрока: для меня, говорит он, инвестиция – это неудавшаяся спекуляция. Ну то есть у тебя есть капитал, ты вложил его в ликвидные активы, они выросли – ты продаёшь, фиксируешь прибыль. А вот если ты вложил их куда-то, а извлечь обратно не получается – или активы оказались плохонькими, или цена тебя не устраивает – тогда ты делаешь лицо кирпичом и говоришь: «я – стратегический инвестор». И держишь это лицо до тех пор, пока тебе не удаётся привести этот актив в то состояние, в котором ты его можешь продать без потерь. Но запомни: хотя деньги всё время должны где-то крутиться, самый главный твой капитал – это они сами, а не то, в чём они крутятся»3. Итак, здесь мы тоже видим человека, который управляет капиталом, только как бы с другой стороны процесса: назовём его инвестором.

Наконец, последнее ключевое понятие из нашего марсианского тезауруса – это капитализация. Под капитализацией можно понимать меру содержания капитала в том или ином активе. На самом деле всё ещё интереснее: капитализация – это не просто оценка рыночной цены актива, сколько оценка возможных издержек, связанных с его ликвидацией. Иначе говоря, сколько будет стоить этот самый актив ликвидировать, в буквальном смысле – обернуть в жидкость4.

Теперь, когда мы ввели все эти образы, мы можем объяснить нашим марсианам, что же это такое случилось с нашим хозяйственным миром, с его ценностями, деньгами, капиталами, активами и инвестициями, и почему мы всё это называем словом «кризис». А также – какое всё это имеет отношение к таким, казалось бы, далёким от хозяйственной деятельности вещам, как мораль и идеология5.

(рынок покупателя и рынок продавца) (пузырь-это очередь)(титан и нимфа)

Финал: советское-западное. Советское для крупных проектов – западное для расчёсок и индивидуальных автомобилей.

Демонтаж коммунистической идеологии, если посмотреть на него с дистанции, не выглядит как поражение «октябрьской революции». Наоборот, в каком-то смысле он является свидетельством её полной и окончательной победы в мировом масштабе – победы, которая тем самым и сделала неактуальной всю её «повестку дня».

Те ценности, во имя которых совершалась революция 1917 года, пусть и в смягчённой, лишённой революционного радикализма форме, к концу ХХ века оказались признаны всем некоммунистическим миром и никем всерьёз не оспаривались. Базовая оппозиция труда и капитала, барьер между собственником средств производства и наёмным рабочим оказались фактически сняты. Развитие, с одной стороны, систем социальных гарантий и адресной социальной помощи, а с другой - рынка ценных бумаг, вкладов и банковского кредита резко сократили дистанцию между социальными группами, создали гигантскую промежуточную прослойку между «высшими» и «низшими» слоями капиталистического общества.

Эта прослойка (идеологически обозначенная сомнительным иероглифом «средний класс») в определённый момент стала политическим фактором гигантской силы, блокирующим даже теоретическую возможность реализации сценария «пролетарской революции» по русскому образцу в любом из современных развитых обществ. Что и показали события 1960-1970 годов – в первую очередь во Франции, в Италии и других странах с сильной коммунистической традицией. После этого ставки в «борьбе систем» упали на порядок: она полностью утратила характер взаимной борьбы за существование, и превратилась в «необязывающую» конкуренцию экономических моделей, в стиле «догоним и перегоним». Которая сама по себе более не оправдывала претензий советской России на принципиальную, сущностную инаковость своей модели по сравнению с некоммунистическим миром.

В результате последним, что поддерживало напряжение в системе, остался чисто силовой аспект конкуренции – «гонка вооружений», с перспективой глобальной ядерной войны. Достаточно было снять или хотя бы серьёзно ослабить эту позицию, и вся ситуация «борьбы систем» обречена была обрушиться в небытие. Что и случилось во второй половине 1980-х гг.

Аналогичным образом и катастрофа СССР наступила не вследствие неуспеха реформ Горбачёва, а скорее наоборот – в результате их успеха. Именно успех первых реформ, сам тот факт, что они состоялись, породил новые социальные силы и в конечном счёте создал ситуацию, несовместимую с существованием системы. Избранный «мягкий» сценарий обернулся катастрофой. Разбалансированная социальная структура не выдержала предложенной динамики, темпов – и начался процесс её разрушения.

Перестройка – победивший «мягкий» сценарий. Был ли жёсткий? Да, был: где-то на дне памяти современников осталось, что «конец застою» первым сказал Андропов, и первые дуновения «ветра перемен» были с запашком железа и крови: дела взяточников, самоубийство Щелокова, ужесточение режима, облавы по баням. Другое дело, что Горбачёв и его команда были антропологически неспособны на «жёсткие» сценарии (хотя в итоге Горбачёву всё равно не раз приходилось брать на себя ответственность даже за кровь, но всякий раз он делал это тогда и так, что это уже ничему помочь не могло).



1 То есть всё пустое, бесполезное, не существующее вовсе или существующее зря: главный образ зла, с древних времён – это активное, деятельное небытие, несуществование, смерть. То есть пара «добро-зло» в хозяйственной жизни буквально транспонируется в «то-что-существует (и существенно)» и «то-чего-нет (или что несущественно)».


2 К слову, математики долго бились над определением натурального числа, пока философы не предложили им красивейшую формулу: число – это слово в однобуквенном алфавите. Такой алфавит, в котором только одна буква, и ты им описываешь мир. Ужасно ограниченный, но во многих случаях очень удобный язык. На таком языке про яблоко можно сказать только то, что оно одно, а про два яблока – что их два; но иногда это очень важная информация.

3 Это – уже логика принципиально другого типа: когда активом, зарабатывающим деньги, становятся сами деньги. Это логика мира, в котором можно купить себе немножко денег, чтобы посредством них заработать денег, а если у тебя нечем заплатить на старте, то взять деньги в долг – то есть опять же купить их, но в рассрочку. То есть в котором с деньгами обращаются уже не как с ценностью, а как с самой бросовой и никчёмной вещью.


4 Вот здесь – ключевая вещь по поводу природы ликвидности, связанная уже наконец-таки с собственностью, то есть с властью. Там, где начинается логика власти, господства и подчинения, там заканчивается логика управления, то есть собственно эффективности, издержек и всего остального. Хозяин любой вещи – это тот, кто имеет право сделать с ней всё, что угодно, в том числе уничтожить. Поэтому: эффективный управленец – да; эффективный собственник – нонсенс. Собственник, измеряемый по внешнему критерию – это уже не собственник, а просто держатель.

5 Я специально обошёлся в своём тезаурусе без целого ряда расхожих слов, в том числе нескольких важных слов на букву «Ф» - финансы, фонды, фьючерсы и т.д., поскольку сами по себе, как понятия, они ничем не помогают нам понять происходящее. Однако дальше нам ими придётся пользоваться этими словами, просто для того, чтобы не тратить время на избегающие их эвфемизмы.


Похожие:

Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconРешение Проблемы экономики Мировой экономический кризис
Большинство экспертов сходится в том, что наступает мировой экономический кризис и виной ему огромные долги США
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconХолодков В. Г
Экономический кризис, разворачивающийся в настоящее время, войдет в историю как мировой финансовый кризис 2008-2009 годов. В этом...
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconГеоэкономика Кризис мировой экономики неизбежен Элита мирового бизнеса, съехавшаяся на Всемирный экономический форум в Давос, призвала ведущие центробанки мира к решительным действиям по борьбе с кризисом на мировых рынках
Участники форума полагают, что нынешний кризис может оказаться самым серьезным с момента окончания Второй мировой войны
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconА. Б. Галагап Мировой финансово-экономи­ческий кризис, начавшийся со вто­рой половины 2008 г., затронул эко­номику и финансовые институты всех стран. Масштаб и глубина ре­цессии заставляют правительства разных госу
Мировой финансово-экономический кризис и меры правительства Китая по преодолению его негативных последствий
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconДоклад «Мировой финансово-экономический кризис»
Охватывает своей деятельностью
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconБухарин н и о характере нашей революции и о возможности победоносного
Различная критика большевизма: с точки зрения общей незрелости капитализма, с точки зрения военных разрушений, с точки зрения незрелости...
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconКонкурс исследовательских работ учащихся
Мировой экономический кризис 2008-го года и его оценка с позиций теории Н. Кондратьева
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconМировая экономика вступает в опасную фазу
Нынешний, шестнадцатый по счету, мировой экономический кризис в своем развитии уже прошел четыре этапа
Мировой экономический кризис с точки зрения философа iconМировой экономический кризис причины и последствия
Сам не знаю почему решил написать эту статью. Наверное, просто устал от потоков лжи, заливающих
Мировой экономический кризис с точки зрения философа icon1. Множество: агрегатная и атрибутивная точки зрения на первичные понятия
Агрегатная точка зрения рассматривает множество как набор вещей (по Кантору), а с атрибутивной точки зрения множеством считается...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org