Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество



Скачать 266.62 Kb.
Дата07.09.2014
Размер266.62 Kb.
ТипДокументы
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927
И – Ваше имя, отчество.

Р – Кульбацкая Нина Иосифовна. 1927-го года рождения, (Вздыхает) деревня Хащевка, Шкловского района, Могилёвской области. (Пауза)

И – А как Вы узнали о войне?

Р – А?


И – Как узнали о войне, о начале её?

Р – Вы знаете, что, у нас большая деревня. У нас была школа десятилетка, даже вечерняя. Километров за десять с деревень приходили, приезжали и жили на квартире, училися. И был выпускной вечер, вот. Так я знаю, что я ещё спала, когда чую, ну, что это такое, нешта собралися у хате, молодёжь, брат. Брат старше меня, с 23-его года. И хлопцы яго пришли и говорят: «Бомбили и Киев и эти города западные. Началася война!» И всё, и мой сон пропал, а я бегала, ну, у нас там до утра мы, знаешь, подлетки, подшивальцы такие. Так я поздно, вроде и позавтракала, сон сморил и вот, слышу. Хлопцы говорят: «Ну, не на тех напал. Тут же мы пойдём записываться добровольцами и всё». Всё это так, с 23-го года брат и его друзья такие ж, с такого ж года. И всё, я и проснулася и весь сон пропал.

Ну, Вы знаете, немцы к нам нешта скоро не пришли. Уже когда они заняли, так мы слышали, потому что мы километра четыре от шоссейной дороги и они в Княжицах остановились, немцы. А у нас только оттуда приезжали, это, они проехали, по деревне проехали на танкетках, в этом, на мотоциклах, пргорготали. Ну, тишина, всех же мобилизовали, а молодые похавалися. Ну, а потом (Вздыхает), уже понаезжали каждый день, ну, почти каждый день, с этых деревень, что стояли по шоссе. И куры-яйко, куры-яйко…

И – Страшно было, когда, вот?

Р – Страшно было, Вы знаете, что мы хавалися. Сестра у меня 15-го года рождения, так та ходила век в этом платочке. Но она уже помёрла, восемдесят пять гадоу было ей. И сажей вымазывалися. У нас на фронте был с 14-го года брат. Конечно, он был перед войной на сборах, около Могилёва. Ну, и застала война яго там. С 19-го года рождения служил в кадровых наш Волесь, а Иван 21-го года рождения, служил где-то в Мильно, под Брестом, вот. А только один этот младший был дома, вот. Младший, я и сестра старшая. Вот, так, это самое, вот началася война и наших троих нет, только этот.

И – А Вас всего шестеро было детей?

Р – Шестеро, седьмая девочка умерла, и батька кинул нас, шестерых кинул где-то в году тридцатом.

И – А мама? Мама была жива у Вас тогда?

Р – Мама жива. Кинул, уехал в Москву, продал перед этим корову. Сказал, что мало даець, молока даець много, да плохое оно, надо каб жирнейшее было. Вот ён гэта, продал корову, деньги в карман и уехал. Нас шестеро, старшему четырнадцать, с 14-го года рождения. Вот, точно, это тридцатый год! Колхозы уже организовалися. Ён был начальником почты, крутил, там едет в Шклов, в район, приезжают какие-то представители и представляются яму. А он такой был…

И – А войны уже не было?

Р – Ён, вот в тридцатом году, как нас кинул, мы уже сами, вот, и росли.

Старший брат нам был и за батьку, и за всех.

И – Понятно.

Р – Ну, вот, так что, ну, потом, как началася война, тут же много через деревню шли всё… У нас лясы не очень большие, но были ля вёски недалёка. Так выходили с окружения солдаты и в начале войны тогда ж думали, что выгонят, всех же выгоняли, но нас неяк не трогали в деревне. Яна была стратегически, наверное, им не нужная деревня так, чтоб это, сидеть там. А так через деревню, так начались дворы, а там жито было с двух сторон, так они солдатики шли. Наша мама думала, что выгонят, так она три мешка насушила сухарей. И все гэтыя сухари, як забяжиць:

- Бабушка, водички попить.

Яна говорит:

- Вы уже не спрашивайте.

Яна и молока там дасць, кали там тольки тихенько и сухариков. Так он в карман напрэць, руку поцалуе и побяжыць. Вот, так вот, значит, а брат, там лётчик, самолёт у лесе разбиуся. Лётчики оказалися в этом (Вздыхает)… Один раненый, один так спустились на парошутах. Так, нешта немцы их зазевалися, и вот они там, болотце у нас и большое жито. И яны там лежали, а хлопцы наши обнаружили их, вот они и одежду занесли. Думаем, ну, что это, то споднее потеряется у нас бельё. Вот сушили, не посмотрели, ветром снесло. А ён заберёт и занесёт. (Смеётся) И мама кажа: «Во, чудо. Нас же четверо. Что-то я два раза на неделе пеку хлеб!» А ён той хлеб, трошки уже, крайчик останется, а заберёт, занесёт. «И яйца – кажа, - нешта неспоуна. Ну, немцы приходят, Але ж я хаваю».

Ну, а потом, это 41-ый, уже организовывались тихонько так, яшчэ не очень шумно, партизанские отряды. И вот, в 42-ом году брат ушёл в партизаны. Но перед тем, как уйти в партизаны, их утром раненько, они сами приготовились. И они же оружие сносили, где там что.

- Чаго ты бадяешься по лесу?

А ён:


- Мало что надо! Что ты сопливая знаешь?

Разница у нас ладная. Ну, и мама говорит:

- Гляди, доиграишься!

Сестра, видно, что-то подозревала. А однажды пошла, пошла она в погреб. А у нас погреб, бывало боялися пожару, так далёко от хаты, сярод участка гэтага, усадьбы. Говорит:

- Что это такое, вроде хорошо было накрыто, это, грабенька, и тут вдруг раскрыта, я туды руку всадила, а там пулемётная лента.

Они понаходили. Пока хранить надо было где-то, это самое. Ну, вот это они собирали оружие. Ну, и потом, вот, однажды утром их пришло там с партизанского отряда человек там несколько, это уже по договорённости, а они делали вид, что за что-то хлопцев забрали, вроде под прикладами, по всёй деревне гнали их, вот трое. Антон - мой брат, Игнат и Коля. Коля десять классов кончил, а гэтыя - один девять, а наш, вообще, шесть. Не было в чём ходить в школу, так ён пошёл разам со мной, я двадцать седьмого пошла, а ён пошёл, не сидел никогда. А поздно пошёл, но учился хорошо. Вот, их забрали, и потом кто-то надоумил, что если промолчите, то скажите, что пошли добровольно. Идите в Шклов к бургомистру, скажите, кто там был, наших детей позабирали. Вот, мама была, уже ей за семьдесят было, дед этот, Игнатов батька, мать Коли, пошли.

И - А Вы, что думали?

Р – А я, слушай, думаю, ну, слушай, даже я поверила. Думаю, что сотворили! Так же я поняла, ну, видела пару раз, як ён цягнул через усадьбу, на ногу зацепить, этот самый, винтовку, и по бороздне идёт и думаю, что там шевелится эта картошка. Так я догнала, а он тады говорит:

- Скажешь, заикнешся, даже маме, я голову табе скручу!

И я тады поняла, что это им надо. Я тады, значит, а патриот, конечно, я ж думала, что это, раз ён, так надо, молчала я всё время. Тады уже поняла, гляжу, ляжить под этым самым, под поветкой, приготовленное поести. Я говорю:

- Кого это ты кормишь?

- Кто хочет есть, того кормлю.

Ну, вот и всё. Их забрали, а наши уже, старые пешком до Шклова тринадцать километров, до Шклова пошли. А у этого, у Коли-десятиклассника батьку забрали по линии НКВД. Так яны, ну, конечно, плакать они плакали, война и страх такой.

- Наших детей партизаны за что-то забрали. И все видели, под прикладами винтовок, так это, что нам делать.

- Ну, в общем, як появятся партизаны, будут появляться, Вы нам сообщите.

А эта уже бабка кажа:

- Во, наверное, моего за то, что батьку забрали, так и ён уже враг народа.

Ну, в общем, они вроде подклюнули это. Ну, всё равно через день приехали, делали обыск. Ну, он уже всё повыволок, где откуда у яго было. Только какие копейки, у нас было сколько-то рублей старых советских, смылися они тогда, кое-что из вещей. Там якия вещи, шестеро детей, ну, кое-что пощупали.

Ну, вот, ну, и так семья, там семьи партизанские, а нас особенно боялися, это самое. Ночью, эти, партизаны, но к нам, к нашим это уже, видать, яны, ну, тут же все они, этот, никогда не приходили ни к нам, ко двору, ни к этому, к Игнатову, ни к Коле, ни разу. Потому что там у нас был сосед гадкий, так ён мог бы выдать нас, вот.

И так, потом стали наезжать больше-больше немцы и мы стали хаваться. Сестра и я, и все молодые с нашей улицы шли на конское кладбище. У нас там было такое кала лесу, там кустарнички, ну, такое гиблое место, в куда никто не ходил. А мы там ночевали. А утром прибежим, ещё тёмно, молока бутылку хопим, мама, там, корочку какую. И так вот там большинство.

А потом началася, у 43-ем году, брат уже, ушли они, наверное, отсюда. Мы уже не чули про их. Други партизанский отряд уже близко был. (Пауза) Мы хавалися, утречком сестра говорит:

- Вот, ты лягчейшая, проворнейшая – бяжи. Возьми чаго куснуть, а мы тут будем на поли.

Там, человека четыре, не помню, кто был. И вот я пришла, мама, ещё в притемках, подоила корову. Я наливаю молоко, а эти, партизаны, не, полицейские два идут и глядят.

- Вот она и сама дома. (Пауза)

Я думаю, ну, что им надо? Бутылку долила и закрыла. Всё.

- Лабоцкая Антонина Иосифовна?

Я говорю:

- Нет Лабоцкая Нина Иосифовна.

- А где Антонина?

- Я не знаю. Кони, наверное, пасеть.

По деревне были у каждого конь.

- А где?


- Откуда я знаю, где она посеть?

- А чаго ты молоко наливаешь?

- Хотела пойти обмянить яе. Вот так вот.

- А где ты нашла б?

- Ну, можа, коней бы яких-нибудь нашла.

На самом деле не было.

- Иди, забираем, и гляди, может, идёт по улице.

И нас позабирали. Таких, як я, вот, моих одногодок, может, человек восемнадцать из деревни. На мяне сказали:

- Ну, ты малая. Пусть придёт старшая.

Ну, а мама с Антосей говорит:

- Она меньшая, яна скорей уцячэць от них.

Ну, сначала нас погнали под фронт. Где-то к Тёбовому лесу, деревня Губин, вот. Копали окопы, все из наших деревень и рядом, почти одноклассники, с которыми до войны шесть классов кончала, такие, моего года и постарше, кто попался, вот. Ну, до 43-го года, а уцячы нельзя было…

И – А как Вы жили там?

Р – (Вздыхает) Вот, у Губин нас привезли, деревня выгнанная вся, пустые хаты.

И – А куда всех выгнали?

Р – Вот, кажуць, хата Вам. Человек шестнадцать в хату эту. И вот мы стояли уже гурьбой такой своей улицей, вот такие вот. И вот нас на ночь забивали на гвоздь, а утром гвоздь отгинали, и по улице ходили немец.

И – Не пытались бежать, там, ещё что-то?

Р – А у нас не было як убежать. Мы думали убежать, но, когда нас забирали, у нашей деревни стояли уже добровольцы какие-то. Но это добровольцы, немцев скорей можно провести, чем добровольцев этих. Так они оттуда, чего-то они с ними были связаны и по телефону. И даже иногда, ну, нас охраняли такие не кадровые, як кажуць, а те, которым надо было дома сядеть, инвалиды, почти. Так заикнулся пару раз там, якая новость у деревни, они уже знаюць, куды уцячы?

И – Выдадут?

Р – Выдадуць же, обязательно. Вот мы потом ещё куда-то, да, это мы до, с лета до Пасхи, а потом их уже… А! Потом, когда сказали, что, это, немцы там остановились, сначала остановились мы, вот это, дорогу чистили, окопы заставляли рыть, а их там остановили. А потом, видно, им там прижали их, и нам через племянницу, была из Смоленска, ездила переводчица, учительница немецкого языка. Она, не знаю, она не то, чтоб совсем уже была против советской власти, передала через племянницу, чтоб мы были осторожны. Если фронт двинется сюда, приказ – всех расстрелять. Знаете, всех в помещение, и всех расстрелять.

И – А вот эта вот учительница, она как, она с немцами работала?

Р – Она с немцами, они её возили, как переводчицу.

И – Она как, принудительно, или она сама?

Р – Нет, откуда мы знаем? А немцы, откуда мы, ну, она такая, безвредная. Вот, главное, что она передала нам, чтоб мы были на чеку. Так, слушайте, это мы думали, что, як немец придёт нас стрелять, у нас топор был. И вот стояли около дверей, и как только ён, значит, откроет и шагнёт у хату, значит, мы его топором зарубим. Открыли окно, вырвали, эти самые, гвозди. Ну, вот тут улица, значит, тут окна и тут, а это окно считается во двор…

И – Это у вас все девчонки там были, да?

Р – Да, но были там и постарше. Одна была 24-го, одна была 22-го года, Поля и Аня. А мы были 27-ой, 28-ой. 27-ой, 28-ой и даже 26-ой несколько, но, вот все были рядом с нашей улицы.

И – Ну, и как вот Вы уживались с ними? Какие отношения?

Р – С немцами?

И – С девочками.

Р – А с девочками, слушайте, дружно жили. Вот такие, как нары сделанные были, две внизу, две вверху. Ну, Вы знаете, хоть немцы, а не было там ни одного живого, и фронтовиков не было. А были вот, там такой был у нас Ганс, так был хлопец, ещё нас, года 28-го, кали не с 29-го. Так мы зимой дороги чистили и это, плятни такие плели, каб не заметало, а ён пойдет в туалет, яго, наверное, ци понос гонял, извини. И тогда кричит: «Чэсь!» А яго Чэсик звали, гэтага хлопца. «Чэсь!» Он не мог уже сам одеть яго этот самый, ну, такой комбинезон, вот. Так мы всё звали, это, «Гансов поддевала». Ён можа разоу пять ходил яму одевать, ён уже змерзниць, сопли цякуць, во такия.

И – А чего он такой маленький был?

Р – А, хлопца того, не той большой. Я говорю, той хлопчик кричит: «Чэсь, одевай штаны!» Ён бяжиць одевает ему штаны. А там хаты такие были, не людей не было, ни окон, а он там вот себе туалет устроил, вот.

А что ж мы там ели, баланду нейкую дадут и хлеб, там обсыпанный опилками, с чем, я не знаю, все-таки хоць нешта, ци там трава, ци что, а там не поймёшь. И тут же, вот дали утром, а вечером он плесневеть начинает, вот так. Так мы…

И – То есть они Вас кормили? Вы сами еду не искали?

Р – Откуда, мы только могли из деревни, как ехали, ну, вот сколько. Так была эта, столовая у них там. Ну, приходили, этот, даже не знаю, откуда у меня был, котелочек. Котелочек, налил пол котелочка, а вечером воды баланда и всё, и гэтый хлеб и вода и всё.

И – А как там одежда у Вас была?

Р – Всё, что своё взяли.

И – Было такое, что…

Р – Что своё, что своё узяли… А, вот ещё, нас же летом взяли, у нас же ничего, у чём стояли. Ну, там ужо тады, як нас закрыли у том сараи, у этой кладовой нашей колхозной, дак, говорят, погонят. На мяне говорят: «Пусть приходит, говорят, ты сопливая, пусть приходит сестра». А я уже в записочке написала: «Антося, сяди. Придёшь ты тут и останешься. А я всё думала, что я уцяку». Ну, думаю, меньшая. И на мяне там усе говорят: «Ты бойчейшая». А она такая тихая. Ну, взрослые страх имеют, а у нас тады и страха не было.

Так уже когда лето прошло, осенью холодно стало. Мы ходим, сопли тякуць и под дождём, нас же, если дождь начался, не начнут отправлять назад. Стоишь где-нибудь, под деревцем и работаешь мокрый весь. Так на, яны сели ци на телеги там, ци на что, немцы, и поехали в деревню: «Напишите, что вам передать». Ну, так мене там нейкую куртку передали и валенки подшитые, слушай, эти валенки мне ходить, когда мокро (Смеётся). Ну, в общем, а потом уже доносились, так яны нам дали свае, выдолбленные из дерева ботинки. Клянштифель, это я и помню, я ж малая была, так и звали, клянштифель, як дали эти самые меньшие, и я их и носила там. И ещё там Юля такая была, в Москве сейчас, вот, клянштифель.

Ну, так вот так, а потом поослепли были, день и ночь же это, на, так толи от солнечных лучей глаза слезятся, не возможно, вот, глядеть на солнце. Просишь Бога, каб только было пасмурно. Ну, а потом как-то трошки прошло.

У нас на второй день православной Пасхи повезли, толи в Чаусах, на поезд и поездом к западу, к фронту. Тады их уже попёрли, так они вот нас уже не расстреляли, а рабочую силу попёрли туда. Ну, вот и там ещё мы до августа месяца. Ну, там уже мы каждый день, только мы договаривались…

И – Это 43-ий год уже был?

Р – Ну, вот, это нас забрали у 43-ем, а в 44-ом там как начали бомбить, нас каждый день там бомбили. Ну, одну девочку и было там часть с тех мест, с под Чаус, так вот Жаврикова Лена, я помню, такая красивенькая была девочка. Вот, пригнали нас с работы, ещё солнце светило, ну, так у яе, мы такие козявки были, волосики коротенькие, так расчешешься, каб не было вшей, и это самое, расчёской этой, гребешком таким.

И – У кого-то был?

Р – А у яе… Кто-то брал с собой, ну.

И – Вы сильно стриглись?

Р – Ага, а она была с них не особенно, это каб цяпер, так яны б ладные были. А у той косы русые, красивая сама, ну, там была годов восемнадцать или девятнадцать, полная барышня. Мы это подлетки лёгкие, по сорок семь килограмм, представляешь, работяг, вот. И як стали бомбить, як налятели наши, и эта девочка наклонилася, косы расплела свои, сушить вышла. А в сарае нас держали. И всё, и трассирующими пулями и на смерть.

И – И уже как, как Вы это восприняли? Сочувственно?

Р – Ну, да, плакали. Немцы сказали там где-то, это самое, там несколько мужиков было, даже с нашей деревни, но он почему-то сам, добровольно, уехал. Эти, позже к нам приехал, ён 21-го года рождения, она 25-го, муж и жена. Так, когда эта, народная армия уехала, с нашей деревни ушла, то тогда второй раз кого-то ещё угоняли с деревни. Так, это (Пауза), этот старик, ну, не старик, но для нас он тогда был старик, 21-го года и 27-го, примерно. Сказали, вот, идите, там поищите доски в деревне у кого и похавали там яе. Там ци знаюць, ци нашли концы с концами гэтыя батьки той девочки Жавриковой. Но это не с нашей деревни, а километров 15-20.

А мы уже тогда думали только, як нам уцячы оттуда, потому что граница близко и як уже на ту сторону перевалишь, то и всё. Ну, и всё, ужо нас погнали, последний раз, это в августе, числа 20-го мы пришли домой, числа 18 или 17-го вот мы выскочили, по лесу шли. Немцы ж не станут за каждым ходить, ну, в кустики нам надо было отскочить, ну, мы договорились, что клуночки там свае посвязали якия, «аусвайз» ещё наши были, у нас же документов ещё никаких не было. Ну, так там не помню, что, но лучшее в платочек там, нейкая кофточка, юбочка. Вот это я, вот такой узелочек, мы похватали эти узелочки, по очереди - одна отскочится. Ну, и похавалися и осталися, а яны поехали вперёд. Ну, наверное, обнаружили, что скоро нас, но уже не возвращались. Едуць там, телег же много, наверное, человек шестьдесят было в этой колонне, где мы были. Ну, так кто нас будет догонять, да всё ж эти самые, старики, которые не годны для службы, так они…

И – Так это были немцы?

Р – Немцы, ни одного русского не было. Всё были немцы, такие…

И – А как вот у Вас немцами отношения были? Страшно с ними было общаться или всё-таки…

Р – А мы з ими никак не общались. Мы никак не общалися, вот мы, Отто был, нейкий был ещё Отто, а Ганс был, так он вечно сидел в туалете. Только: «Рус, рус, быстрее работайте». А сам вот так стоит, только чах, чах и сопли текут, ён уже не справлялся с этим платком. Так вот где ж там на их, кто хотел работать. Зато, это уже, как кажуць, это у нас, так не надо, Вы отключите…
Мы идём назад, а тут настоящий фронт, тут линия фронта, мы там стараемся у деревню не входить, потому что западники не дужа нас. Считали, что вроде мы как сними добровольно ехали, не жаловали. Так они к нам относились, ну, правда, вечно к нам, хащевским, они узнали, что мы католики, у нас костёл был, вот. И даже я, когда мы приехали только, нас же всю дорогу не кормили, мы же голодные. Когда нас везли, так, знаете, как было, а (Пауза) вагон, у вагоне, по-моему восемь коней, с одной стороны четыре, с другой. Мы человек двенадцать, девок, тут на средине. Кони, извините, какают и сцят, аж под нас подтекает, а мы там ци сидим, ци что. Вот так вот нас везли туда, к линии фронта, вот. Так, это самое, когда мы приехали, вот мы уже удрали, так мы уже знаем, что одни сочувствовали нам. Ага, и, когда мы пришли, як раз…

И – Это немцы Вам сочувствовали, потому что Вы католики?

Р – Не, не немцы, а жители. Там жителей не выгоняли, жители все были.

И - Заодно с немцами?

Р – Ага. Так, когда мы зашли, мы голодные-голодные, и вот там нам мыло давали, ци в месяц кусочек духового. Так у мене и у Юли, мы с ней и спали вместе, и в один класс до войны ходили, и после войны училися.

- Пойдём, попросим чего-нибудь, попросим за мыло, каб нам там ци хлеба дали, ци что.

Приехали мы голодные, суток двое ехали. Мы пришли, «здравствуйте» сказали к бабе, к одной. И говорим:

- Может, Вы нам…

Вот, она, Юля держит кусочек мыла и я.

- Может Вы нам дали что-нибудь поесть, ци хлеба, ци чего.

А яны гавораць:

- А откуда Вы родом? Откуда вас пригнали?

- С Могилёвской области.

- А откуда?

- Псковский район.

-А деревня якая?

- Хащевка.

- А мы в Хащевку приезжали на Хрощу.

Нейки такой праздник у них, католический. На Хрощу приезжали каждый год, на колёсах там, ци, на колёсах.

- А чаму Вы говорите, здравствуйте?

- А як говорить?

- А сягоння третий день Пасхи, так надо было сказать: Нехбенде похвалёны.

Ну, нас же не учили этому, потому что и костёл наш закрыли и ксендза посадили. Яны спросили, назвали фамилию ксендза, Виникович был. И костёл уже давно не работает, костёла, як такового, нету.

- Мы всем скажем, что Вы с Могилёвской области, что Вы с Хащевки, и к Вам будут хорошо относиться.

К нам вот, лояльно относилися, не плохо. Так дали нам…

И – А к остальным?

Р – Ну, так это мы приехали, не то, что к нам, я ж говорю, мы все с одной местности. А к нам приезжали смоляне, ой какие наглые, с Смоленска гнали своих. Ну, так, говорите, откуда ж Вы. Ну, мы ж больше дужа не ходили, уже тую баланду зъядим, так и всё. Ну, так к нам неплохо. А всё равно мы боялися.

Так вот мы тогда спрятались, когда так уже стали, вот чувствуем, что будет какая-то, перелом. Мы спрятались в коноплю. Ты бачыла когда коноплю? Конопля, она как лебеда, типа такого, мелкие эти самые, но она выше человеческого роста. Мы от этой деревни, у деревни мы ж не остановимся, где-то надо перабыць. Ну, а тут усадьбы, и тут такая лужа, два шага переступить, ну, речечка. Мы глядим, что люди с деревни повывозили туда свои повозки, много видно били. Ну, а забяруць, видно, аж кишки повыпустили, повыкидали там. Ну, и наверное, вертавали, як яны кажуць, свае повозки.

Так мы легли у этот, там во, як наша хата, наверное, вот таки кусочек конопли быу, так мы лягли, як всё равно в лесу, нас не видно. Но так стреляли, так над нами носились эти снаряды. И с той и с другой стороны снаряды, и пулямёт. Это тёмно, мы ничего не видим. Мне кажется, что вот, уже на нас сыпится что-то. Когда утром начала светать, мы глаза открыли, а у нас, над нами уже няма ничога, няма этых кустиков, листиков, всё снясли, когда это, оно ж низко летели снаряды. И мы, ажно нам страшно стало, почти мы уже открытыя. Ну, и кто там, ночь же, надо встать, пописать сходить. Кто-то поднялся, а глядим, недалёка воз, мы туда, близко не подходили, ходить этот, крестьянин, мужик. И мы тихенько, но всё равно уже, махнули, поздоровались. А ён кажа: «Саветы у дярэуни». А мы ж ничога этага не знаем. Ну, и это, мы скорей пришли и говорим, что будем делать. И опять туда нам возврвщаться… И глядим, раненько-раненько идеть эта, куча солдат, ци первые разведчики, ну, человек шестнадцать-двенадцать, так группками. Ну, и выходим там несколько человек, яких смелейших, вышли и спрашивают. Ну, мы плачем и они плачут:

- Откуда Вы?

- Мы уцякли с колонны.

Ну, и там мужик какой-то годов сорок пять, пятьдесят, может, такой, солдатик подбегает:

- А моя ж дочка тоже в колонии.

Мы сказали откуда мы, что наши местные тут, тут Вашей няма. И говорим:

- Что нам цяпер делать? Як нам цяпер добираться туда, домой, в Могилёвскую область?

А ён кажа:

- Деточки, фронтовики, яны не бачыли женщин, каб яны не зрабили Вам чаго плохого. Идите дальше от фронта. Вот, километров за 12-13 есть полустанок. И садитесь, отсюда идут один за одним поезда, садитесь. Так же не разрешать. Тихонько лезте под, это самое, ну, под технику, под эти самые, ну, накрывали на ночь брезентом. Вот, в брезент похавайтеся тихонько.

Як ён нас напугал. Я всё время, як вспоминаю, думаю, дал бы ему Бог, и детям его здоровья. Мы так и сделали, пошли голодные, холодные, ни минуты не останавливались. И где-то, ци Ковень, ци Сарны, в общем, вот тут во, стояць, ну, полустаночек какой-то. И мы тихонько позалезли, а по-моему, танки, танкетки, оружие везли на починку. А везли куды, в Друдь, это Могилёв, не доезжая до Могилёва. И мы туда позалезли. Нас человек было, наверное, двенадцать, все с нашей вулицы. И уже тронулся этот поезд, а гэты солдатик, который сопровождал он, ци один, ци два вагоны, ён и не бачыу нас. Кали мы уже трохи проехали, дыхнуць то надо, мы уже трошки морды повыторкнули. И вот он нас убачыу:

- А чего Вы тут?

- А мы уцякли с колонны и хочем домой скорей. Так нас, солдатик один нам посоветовал, як.

- Ну, ладно, только прячьтесь. Тут едьте сабе так, а як только подъезжаем к станции, будем останавливаться, накрывайтеся и прячьтеся, чтоб Вас не видели.

Ну, расспросил всё. Только бедные, як лечь спать, ён принёс там, откуда автоматы, принёс солому связанную, чтоб не на голом нам лежать. Ну, и там где-то кусочек этого, платформочки, ляжем все. И ён возле нас рядом. Вот ложимся, кто крайний, ля яго получается. Такие были, где мы там при такой кучи, где там нас насиловать было. (Смеётся) Кто крайний окажется, трошки поляжить так, вроде, для другого чаго, поднимается, там поглядить и уходить. Мы, як вот кипиць у горшку каша, мы, можа, разоу пятнадцать поменялися. Потом там одна з нами ехала такая, уцякла, яна с 24-го года, постарше, Франя, говорит:

- А холера б Вас уже позабрала, Вы уже мои кости усе поломали, я уже сто раз перевернулась. Лягу уже я крайняя.

А ён киснець. Видно, понял уже хлопец, ну, молодой такой, гадоу 20-22, для нас он молодой казался. Наверное, понял, что мы его боимся. Кажа:

- Не бойтеся уже, ложитесь.

Так эта Франя уже осталася. Ну, а мы лучше ля борта с холодом, чем рядом с этим хлопцем! Ну, вот пришли мы двадцатого числа домой. Ой! (Вздыхает)

Ну, а что у час этой, оккупации, так я всё думала, значит, брат один на фронте, другой на фронте, а старший вернулся, под Могилёвом был, это Буйницкое поле, можа кали слышала?

И – Ага.


Р – Ну, вот, ён артиллерист, так это ён быу наводчиком тут. Ну, вот и яму повезло. Говорит: «А мы под открытым небом уже недели две. Уже, - говорит, - добра хоть я не курил, так свою еду я не менял на курево, а хлопцы некоторые, у кого понос, у кого что, умирали даже. Ну, а бабы с окрестных деревень всё ходили своего шукаць мужика. Ну, вот одна бабка всё приходит и кричит, не знаю, ци Петрова, ци Иванова». Тады ён подошёл ближе и кажа:

- Дараженькая, няма тут такого. Слушай, можа, там где твой, можа моя мяне шукаець. Позови ты Лобковского Станислава, высвободи мяне, а моя, можа, твоего, ну, найдётся добрая душа. Сколько ты так ходишь?

- Хожу уже десятый день. Я завтра принесу яиц и я цябе вызвалю.

И вот он брат пришёл наш. И ён хавауся, тоже ходил, всё его дед, дед. Пока не выдал, там у нас сосед был гадкий, немцам, что это не дед, а ён молоды, так под старого. Потому что женился он перед самой войной мой брат, с 14-го года. Поле уже давали, участки, так я всё, як сеяли поле, эти, первый год были, пахали и сеяли, а потом жали. А ён всё хавауся, ён почти, иногда приходил, таки дед, дед. А потом уже яму сказали, что яки ж ён дед, у яго ж детёнок два года, третий год, это ж не дед. Ну, тогда он вообще стал ховаться, вот. Так, это самое, я всё думала, если только наши, я уже готова была, что придут наши, вернутся, трое хлопцев няма. Я всё думаю, вот сейчас бы легла и помёрла, каб тольки там знать, кто пришёл, когда, чем кончилась эта война, и что сотворилось в этой жизни.

Ой! (Вздыхает) Вот такие… Вернулися, наши нас встречают, мы чёрные, как цыганы, мы ж ни зимой , ни летом, ни дня не было выходного. А они идут, они вечно хавалися, вот эта сестра моя старшая, так яны думаюць, мы больныя, ну, мы худые страшные, конечно. А мы думали, яны больныя, бо у их летом, май, а у их яшчэ… не май, а мы в августе, двадцатого августа, дожинать, даже, наверное, девятнадцатого. Это самое, видимо, они больные усе, бо яны совсем никто не загорел. Только-только освободили их.

Вот, пошла я в школу, в седьмой класс. Вот три годки войны, як вылетело в трубу.

И – А ваши братья как вернулись?

Р – Значиць, этот, этот потом забрали на фронт пошёл. Правда, як освободили, так знали, что он связной, ну, что связан с партизанами, брат этот старший. Ну, пошёл на фронт, ну, туда за границу не попал, ещё только формировали, тут нейдзе, только до границы доехал со своим этим артиллерийским полком. А потом сказали, что всех, кто сельским хозяйством заняты был, надо вернуть и послать. Ну, совсем, деревня была пустая, ни одного мужика, так яго и скоро вярнули, вот. Ён быу председателем колхоза и, ну, всё равно, нешта здоровье, эти хованки вечные, дважды в армии…

И – Так он был женат, да, брат этот Ваш?

Р – А?


И – Он был женат?

Р – Он был женат, да, перед войной, с 14-го года самый старший брат наш, батька наш.

И – А дети у него были?

Р – Ну, вот у яго быу Толя, родился до войны. А потом уже в 43-е м, ён же в 41-ом вернулся тогда с плену, дак родился, по-мойму, в 43-ем Петя.

И – А как вот его жена? Как роды проходили? Это Вы знаете?

Р – А?


И – Как Петя родился, роды проходили? Как это всё?

Р – Матка пришла и родился той Петя и всё, вот так.

И – Здоровые были?

Р – Нормально, нормально. Но, Вы знаете, а як начнуць бомбить, дак, это мы трошки дурныя. Ну, если б хата разрушилась, мы бы сгорели, а мы под печь, все шух – под печь. И брат говорил: «Не лазьте под печь». А мы под пол, а потом там доска открывалась и под печь. Ну, и что, и она бы разрушилась всё, и пропали б там. А он сделал и к партизанам на связь выходил, у передней там хате, у чистой, под печью там такая стояла доска, ён туда залезал, и сделал лаз, что оттуда у сарай и с сарая мог выйти наружу, вот. Тады ён уже мне показал, что: «Гляди, як полезешь туда, так ты оттуда можешь перейти и выйти на вулицу. Иначе Вас там…» Тут, где наша хата была, у передней была печечка, а тут печь большая, так тут, як начнуть бомбить, так мы малых за руки туда. И ты знаешь, не кричали дети, так боялися, что ни один не крикнет, и сонные и всё. Немцы…

И – Сколько им было лет?

Р – Ну, большему уже, наверное, годика три, а гэтага в пелёночках туда подадим, подушку ухватим, каб положить его…

И – И не кричал?

Р – Слушайте, даже один раз немцы пришли к нам, это, и с собакам. Так, слушай, этот малый гаворыць: «Собачка, ты, немчик, ты, я цябе не чапаю, не чапай и ты мяне». Сядиць и правда, гаворыць. А собака злы-злы, ну, не трогал детёнка гэтага. Так ён сядиць так: «Собачка ты, немчик, я цябе не чапаю и ты мяне не чапай». Собака, а потом они с этими, с автоматами залетаюць у хату. Так поглядеу, что ребёнок нешта гаворыць, и что собака даже яго не тронула. А на людей рычау, як собака, точно. Так они даже и голоса не было слышно, вот.

Ну, а 19-го Волесь, он в кадровой служил, так и не знаем где, погиб, получили похоронку. А 21-го года Иван вот помёр у прошлом году, в Бобруйске жил, ну, так войну прошёл всю. Здоровья тоже не было ничога.

И – А как он вернулся? Он сам как-то вернулся с войны?

Р – Ён вернулся уже после войны, потому что в конце войны, где-то… Не, подожди, это ж Иван пришёл (Пауза) после войны, но, после войны. Яго ж в конце там опять, тоже в плен попал, так у Польше где-то работал у какого-то хозяина краснодеревщиком, отделки всякие, это Иван. Так пришёл потом, Вы знаете, после всех этих, кто пленным был, так даже никакой пенсии не платили. А потом уже разобрались, что никакой яго вины, ну, и где там был, он рассказал, у якого хозяина служил, так под конец стали уже считать участником войны. Он тоже в кадровой служил, но он служив в Западной. А Волесь, забрали яго в 39-ом году, он служил в Баку, в Ереване. И там где-то, где-нибудь в горах в первые дни войны он и погиб, вот.

И – Легче стало жить после войны, когда война закончилась или нет?

Р – Ой! Лёгкого ничога не было. Куриная слепота. Мы ж там настрадалися, а потом, это самое, же недоедание, коров же забрали, кур, наверное, ци две курицы нечаянно осталися у нас. Так это, бывало, як немцы придуць:

- Яйко, матка, курка, матка!

Так уже куры, ей-богу, знали этых немцев. Як тольки гэтыя немцы идуць, лётом лецяць. И ты знаешь, нигде, нигде даже их и не видно. Яны уже начали уметь яйца собирать сами. Принесёт мама пять яиц: «На, всё. Учора были, паночак». Так идёт под поветь, а там, эти самые, гнёзда. Я помню один раз сидит курица, а летом, ты знаешь, что куры квокчуць, и лезет, не будет нестися, а лезет, чтоб посидеть. (Смеётся) И ён под эту курицу руку, а курица яго клюнула. (Смеётся) Так кричит: «Партызан!» Так немец схватит, чакнець и пошёл, понёс.

После войны, ой, слушай, мы ж на сабе арали, скородили. Вот Юля и сестра её старшая, тоже она за сестру пошла, так и я за сестру. Так четыре мы, потом ещё Катя, она тоже с нами была и сестра её – вот шесть – за плугом, ещё седьмая сзади идёт, плуг держит. Вот так, так, слушай, восенню, ещё даже восени не было, мы все послепли – куриная слепота. Днём не видишь ничога, а як тольки солнце начинает заходить, на небо глядишь – видно небо, но никаких очертаний на земле не видно, вот так. Потому что ни кур, у нас две было, так что там от тех двух куриц…


И – И что?

Р – А я не знаю, дужа не… А потом, после войны, эта, малярия. Малярия в шестом классе я, нет, это было в седьмом, это до войны шесть. В седьмом классе экзамены сдавать, а я только что малярию перенесла. Ну, сдала экзамены, училася хорошо. Вот так, вот такие.

И – А вот, расскажите, вот Вы давали там давали мыло за еду. А как же мылись? Ну, надо же там. И как Вы?..

Р – Менструации. А у нас, думаешь, трусы были? Я знаю, у мяне там были, як кажуць, пожарные, затыкорка, так с Антосиной, сестриной юбки. Не было ж за что, мы ж представляешь, как мы жили. Ну, так я трошки, неяк соображала шить. Ну, вот, с юбки, с порванной почти сделаешь это. Ну, тряпинку эту помоешь и всё, вот тут трошки оботрёшься, ноги раз у няделю помоешь. Не мытые были все и, слушай, мы почему-то, ци, может, так ели, я говорю, что як бы цяпер, так можа, вшей каких бы было, ну, чистые были.

И – А как Вы после войны, вот Вы молодая была, как у Вас там с парнями, с мальчиками складывались отношения?

Р – Слушай, вот, представляешь, это у 47-ом году ходили на танцы, танцевали…

И – Вы всё равно ходили, не смотря на то, что…

Р – Да, всё равно ходили.

И – Не смотря на то, что страшно было?

Р – Так, в самую войну, так мы боялися трохи. Мы когда чуем, что немцев няма, один раз танцуем у хате там одной, у одних. А батька ихний, у их семь девок и почти такие, ровесники, на год старше, вот эта Франя самая старшая, ихняя. Вот Маня с 25-го, и ещё с 28-го была Лена.

Танцуем – партизаны. Но, это уже не группа эта наша братова была.

И – Это в каком году было?

Р – А?

И – Про какой год рассказываете?



Р – Это в войну. Партизаны пришли, все потанцевали с нами и кажуць:

- Кого проводить?

Мы уже напугалися. Мы всех уже боялися, но але, видно, кто-то в окно постучал, видно, когда танцевали, так там стояли, кто-то сторожил. Ага, и яны – шусть.

- Завтра ещё придём.

Но мы уже боялися, думали, ну, чёрт их знает. У нас так было: днём немцы, а ночью партизаны. Но в нашу хату ни разу не приходили, потому что боялися, что нас спровоцируют и гонения будут. А, это, один раз к нам стучаць у вакно. Ну, тоже партизанам же давали и хлеба дасць, мама вынесет, но молча так, бо хто яго там знает, кто там гэты партизан. А один раз долго не открыли, дак мата как врезал, и в средину вакна. И вакно разбил нам. Ну, так казали, что это под видом, а як партизаны, так они даже громко не стучали, когда настоящие партизаны. А то громко стучал-стучал, и в окно как сажанул. Так сказали, что под видом партизан такие, знаешь, бандиты ходили, там всякие, отребье. Ну, так вакно разбили, и так мама, я не знаю, ци яна выходила, ци не, но вакно размолотили. Вот, так тады уже поняли и стали говорить, что няма ихнего Антона, ён тут не приходит, не стучит. А вот вакно разбили, так …

А ходили, ходили… А после войны это ясно, мы ж взрослые были. Считай, тры гады выкинули. Я в 47-ом, в 48-ом поступила в Могилёвский пединститут, это я десять классов кончила. Мне уже двадцать один год был, цяпер бы ужо замуж вышла, а я ящэ… А кончали десять классов, так у нас учитель математики Быков Семён Иванович. Но мы до девяти часов только танцевали, а потом мяне уже девчата там толкаюць. Я хорошо училася, так поэтому я дипломат была. А он на квартире жил, там тётки, это близко ля нас.

- Иди, Нина, попросись, чтоб яшчэ часик разрешил.

Я подхожу:

- Семён Иванович, девчата просюць там, все просюць, чтоб Вы разрешили ещё на часик.

- Ну, ладно.

И мяне пригласил…

И – А учитель молодой был?

Р – Не женатый был. Но ён, наверное, года с 20-го, ну, взрослый. Я не знаю, что там, но в армию не брали. Ага, так ён, гэта, пригласил танцевать:

- Ну, проверим, как танцуешь?

А танцевать не умел совсем. А я там пушок таки, сорок девять килограмм, а ён высоки такой. Я кругом яго летаю, як пух. Ён говорит:

- Танцуешь ты на пятёрку, молодец.

А я думаю, я ж стараюся. (Смеётся) Я ж танцевала быстро, это ж не то, что цяпер. Ага, так ён, это самое:

- Танцуешь то ты хорошо, на пятёрку. Ну, скажи, забирай свою шайку, пусть идут – всё.

А сам ён, я правда молчала, а ён ходил к учительнице с детёнком она была за нами на квартире на нашей улице, так ён ходил к ней, ночевал там. Так ён уже идёт там, да там все знали, но уже яго боялися, вот, так что…

И – А вот, расскажите, как Вы ещё работали, когда Вас послали на окопы? Как день начинался, что Вы делали?

Р – О! как утро, по улице идёт и гвалт: «Ауфштейн, антретен!»

И - Во сколько?

Р – Во сколько? У семь часов. И зимой и летом, а до темна, целый день на улице.

И – А зимой?

Р – И зимой - целый день, як придем…

И – Как стемнеет?

Р – Стемнеет – мы домой идём. А тогда прибегаем домой скоренько этот забрал свой котелочек и пошёл, это самое, чтоб яны… Ну, мы трошки, неяк трохи проучилися, а то подохли б. Вот, то мы где-нибудь чего-нибудь найдём на улице там это. А однажды мы нейкую торбочку нашли с фасолью, так у нас эта фасоль была. Ну, соли, Я не знаю, наверное, как с дому нам передали, так была у нас. Намочим фасоль, а потом сварим, ну, хоть по две ложечки и уже, чай – так и трымаемся. Вот так.

А як там уже были, так там совсем нешта нас не кормили, не глядели. А потом уже фронт стал, так конятины накидаюць, а она сладкая какая-то. А другой раз кусочек попадётся, глядишь – а там червяки. Слушай, и ты, знаешь, каб цяпер, червяков откинешь, а это пояси. (Пауза) Уже прыглядалися хорошо, понятие было. И всё, а вечером чай.

И – А чай из чего?

Р – Можа якия слитки, спитки там были, чёрт их даже знает.

И – Просто воду давали, да?

Р – Да, там чуть-чуть вода чёрненькая и всё. Вот и всё. Ну, дык мы уже трошки потом выйдем, глядим, кали нас гонюць, это, на работу, так мы хватаем, кто где-то картошину выкапаешь. Там были загончики. Ну, а уже вечером, дрова то там, мы ужин не готовили, а люди жили, так готовили. А куды их повыгоняли? Так гэтыя дрова, гэтыми дровами потопишь.

И – А скажите, а как Ваша мама осталась, сестра, как они жили?

Р – Начала вот это…

И - Чем они питались?

Р – Чем питались? Так тады ж подялили зямлю, трохи, это самое, уничтожали, вот я говорю, вот мы жнём под лесом…

И – А кто делил землю?

Р – Староста, наверное, у нас был, выбрали сразу старосту, и зямлю подялили. Так у нас, я знаю, под лесом было жито. Я первый год, усё думаю, ну, уже такая безысходность, кажется, что не известно, ци будець когда что, ци не. И мы жнём с Антосей, и яна песни нейкия пяець жнивыя и плачет, и я плачу с ней. И я говорю:

- Антося, вот я б сейчас легла и помёрла, каб только знала, чем это кончится. Кто з наших хлопцев придёт.

А их же всё ещё не было. Антон ещё был с нами. И чем кончится война. Чтоб всё-таки, нешта первый год так думалось, что этыя немцы тут на всю жизнь осталися. Вот, так жито было трохи. Ну, всё равно, что пожали, воз нагрузили и повязли им, я не знаю, ци, можа, ещё что здавали, чёрт их, я уже не помню як. Ну, отдавали, як налог.

И – И чем они, как они, выживали, вообще?

Р - А?


И – Если они всё отдавали, как они выживали?

Р – Ну, так тошки, трошки ж оставляли. Ну, а глядяць уже, каб посеяць, вот. А потом же ж и коров забрали. Коров же ж не было, сразу погнали, коров забрали и поросёнка никто не держал. Куры, вот, я говорю, когда партизан эта отбилася, так, можа, штуки две осталось. А после войны, дык ездили туда, за реку, они в Чёрном лесу стояли, так у них трохи скота осталося, так туда ездили покупать. Телушку кто привязець, а мы козу купили. Вот, я студенткой была. Во, купили козу когда, в 48-ом году я за стипендию купила козу. А за брата погибшего сорок рублей получала мама. Вот на их я и училася, студенткой была. Стипендию я получала, один раз только не получила, тройку получила, такой там у на противный был...

И – А Вы когда замуж вышли?

Р – А замуж я вышла… У 47-ом году это мы с ним, я ещё на последнем курсе была, не то, что познакомились, мы ж знали друг друга со своей деревни, вот мой Витюшка, так вот мы с ним…

И – А что он в войну делал?

Р – В войну бедныя они с сорок, мяне забрали в 42-ом, а яго забрали в 43-ем. Выгнали куда-то под Оршу, всю деревню выгоняли. Мать, младшая сестра, брат младший и он. Выгнали под Оршу, и яго там забрали у Оршу и в Германию. Вот в Штутгарте два года отбыл, работал.

И – А вот до войны у Вас какие-то симпатии были?

Р – Нет, до войны, так я только знала. Он прибегал к тётке этой своей на нашей деревне, это самое, коров пасвить. Так я говорю, мама говорит, ну, а тётка тая, всё казали волшебница нейкая, трохи она там чаровала, наверное. А коровы вот гонюць, так она, извините, чуть её в попу не целует, и ведёт яе и по спине хлопает. А этот, как Витька уже пасёт, и всё ковыляет. Так я говорю: «Виктор, ты ходил когда-нибудь на двух ногах?»

На одной ноге, а вторая на цыпочках, там, ну, ноги побитые, знаешь. Прыгает на одной ноге. Вот он только от хаты отойдёт, шагов тридцать, чуть-чуть от хаты отошёлся, потом пуга длинная такая. Пугой як чакнець эту корову, и корова ускача, он за ёй. (Смеётся) Так вот я знала, что ёсць такой. А уже в девятом классе я дала, он начал меня приглашать на танцы…

И – Это какой год был?



Р – Это в 47-ом году, в 47-ом году. И на октябрьские я помню он мяне первый раз повёл провожать. Он с 28-го, а я с 27-го, но он 27-го, бацька записал яго 27-ым. Каб в армию не пошёл, ну, а мне ж не надо в армию, когда родилась, тогда пиши.






Похожие:

Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconФамилия Имя Отчество
«собъется», и ваше резюме будет выглядеть идеально. Для создания такой таблицы создайте в программе ms word таблицу с нужным количеством...
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconАвтобиография составляется в произвольной форме. В ней должны быть освещены следующие вопросы: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, образование. Указываются учебные заведения и годы учебы в них
Семейное положение. О родителях и родственниках (отец, мать, жена, дети, братья, сестры: фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес,...
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconСведения о единоличном исполнительном органе
Фамилия, имя, отчество если ранее имели другие фамилию, имя
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconФорма заказа наложенным платежом Фамилия Имя Отчество или название организации получателя (полностью) Почтовый адрес получателя Индекс Контактный телефон
Фамилия Имя Отчество или название организации получателя (полностью)
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconКраткий порядок работы с программой Relab
Ввести Ваше имя в поле «имя» (то имя, которое Вам было выдано системным администратором), затем введите пароль в поле «пароль» и...
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconРегистрационная карточка граждан Республики Казахстан, постоянно проживающих в США фото
Фамилия, имя, отчество если меняли фамилию, имя, то перечислите все фамилии, которыми пользовались
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconCистема профессионального образования и развитие рынка образовательных услуг для учащихся с ограниченными возможностями здоровья в начальном профессиональном образовании Альберг Татьяна Иосифовна
Альберг Татьяна Иосифовна, зам директора по учебно- производственной и научно-методической работе
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconАнкет а (заполняется собственноручно) Место для фотографии Фамилия Иванова Имя
Если изменяли фамилию, имя или отчество, то укажите их, а также когда, где и по какой причине изменяли
Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconИмя отчество

Кульбацкая Нина Иосифовна, 1927 и ваше имя, отчество iconП/п Фамилия Имя Отчество

Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org