Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво



Дата11.09.2014
Размер245 Kb.
ТипДокументы
www.proznanie.ru
Н.А. Некрасов. Биографический очерк.
И выстраданный стих, пронзительно унылый,

Ударит по сердцам с неведомую силой…

А.С. Пушкин.

Примиритесь же с Музой моей!

Я не знаю другого напева.

Кто живёт без печали и гнева,

Тот не любит отчизны своей…

Н.А. Некрасов

Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть своей службы он состоял на адъютантских должностях, которые предполагали постоянные разъезды, так что Алексей Сергеевич очень часто бывал то в Киеве, то в Одессе. То в Варшаве. По одной версии в Варшаве, а по другой – в Херсонской губернии, он случайно познакомился с семьёй богатого польского магната Андрея Закревского и женился на его старшей дочери – Александре Андреевне, против воли родителей. Жизнь изнеженной и привыкшей к роскоши польской панны с первого же дня супружеской жизни проходила среди лишений походной жизни мужа. Пространствовав еще несколько лет с полком, дослужившись до чина капитана, Алексей Сергеевич вышел в отставку и поселился с семейством в своём родовом имении в селе Грешнёво, Ярославской губернии, на почтовом тракте, по владимирской дороге.

Николай Алексеевич родился ещё во время походной жизни отца 22 ноября в 1821 года, в Подольской губернии, в Винницком уезде, «в каком-то еврейском местечке». Он очень рано начал помнить себя.

Но не весёлые картины детства сохранились в этой так рано пробудившейся памяти. В некоторых своих стихотворениях Н.А. Некрасов даёт нам ясное представление о впечатлениях, вынесенным им из родительского дома. Так, лирическое стихотворение: «Родина», всецело посвящено воспоминаниям детства.

В поэме «Несчастные» детские воспоминания рисуются в ещё более подробных и резких чертах.

Началом своего умственного развития Некрасов был обязан матери. Рано, с семилетнего возраста, мальчик начал писать стихи, и у матери его первый бессвязный стих, начинавшейся так:
Любезна маменька, примите

Сей слабый труд

И рассмотрите,

Годится ли куда-нибудь.


Первоначальным обучением Некрасова занимались наёмные учителя их ярославских семинаристов. В 1832 году, Н.А. Некрасов был определён в ярославскую гимназию. Из-под сурового гнёта родительского дома одиннадцатилетний мальчик попал вдруг в безграничную свободу, почти самостоятельной жизни.

Учился Н.А. Некрасов без особого успеха, особенно ему не удавались древние языки. Однако, за шесть лет он дотянулся до пятого класса. Возможно, Н.А. Некрасову удалось бы пройти весь курс, но к несчастию этому помешали натянутые отношения с начальством.

Продолжая неуклонно писать стихи, Н.А. Некрасов, написал несколько шуточных и оскорбительных сатир на гимназическое начальство.

Сатиры эти с восторгом читались и заучивались наизусть другими гимназистами и когда, наконец, дошли до начальства, пребывание Н.А. Некрасова в гимназии, было больше невозможно.

В 1839 годы, отец Н.А. Некрасова, после неудачи сын в гимназии, посылает его в Петербург, в в дворянский полк. Отец всегда хотел чтобы сын пошел по его пути и делал себе карьеру по военной линии.

И вот, Н.А. Некрасов в пятнадцати летнем возрасте из деревенской глуши отправляется в столицу, имея при себе: скудные материальные средства, письмо от приятеля отца, ярославского прокурора Полозова, к начальнику III окружного корпуса жандармов генералу Полозову и тетрадку стихов.

Прибыв в Петербург, Некрасов намеревался поступить в дворянский полк, он явился к Полозову с рекомендательным письмом, и был им представлен Я. И. Ростовцеву, и дело было почти решено. Но случайная встреча с ярославским товарищем, студентом Андреем Глушицкнм, перерешила всю судьбу юноши. Глушицкий вместе с двумя другими студентами, Ильенковым и Коссовым (впоследствии известными учеными технологами и заслуженными профессорами), начали отговаривать Некрасова от поступления в корпус и убеждали в преимуществе университетского образования, и так увлекли его, что Некрасов решился, во что бы то ни стало, идти в университет. Проблема была в вступительных экзаменах, так как Некрасов был слаб в древних языках и в математике и Глушицкий познакомил своего товарища с профессором духовной семинарии Д. И. Успенским, и они вдвоем взялись приготовить Некрасова к поступлению университет. Тогда Некрасов сообщил Полозову о своём намерении променять дворянский полк на университет. Он одобрил это намерение и вместе с тем сообщили об этом в Ярославль своему родственнику. Отец Некрасова, узнав об ослушании сына пришёл в ярость и отписал ему, что если он не оставит своё намеренье идти в университет и не покорится родительской воле, то пусть он впредь не рассчитывает ни на одну копейку родительской помощи.

Таким образом, шестнадцатилетний мальчик очутился без всяких средств к жизни, с 150 рублями в кармане и с паспортом «недоросля из дворян», по которому Н. А. Некрасов жиль до конца своих дней.

Он поселился с каким-то неизвестным товарищем по университету на Малой-Охте. Довольствоваться им приходилось очень немногим: у сожителя был еще крепостной мальчик, приставленный к нему родителями, и они не могли тратить более 15 копеек на троих на обед, который брали из какой-то ужасающей столовой. Эти пятнадцатикопеечные обеды на троих, вспоминал Некрасов, будучи уже на смертном одре, он серьезно говорил, что именно эти обеды он привели к той болезни, которая свела его, 40 лет спустя в гроб. Потом Некрасов перебрался к профессору Успенскому, у которого ему было все-таки немного посытнее, хотя и иногда очень беспокойно. Это был человек добрый и очень усердно занимающийся со своими учениками классическими языками.

Пришло время экзамена. Репетиторство Успенского оказалось таким успешным, что известный тогда профессор римской словесности Фрейтаг, очень требовательный латыни, поставил Некрасову на приёмном экзамене по латыни —5 с плюсом; но в физических науках, — читаем мы в биографии при «Русской Библиотеке», т. VII, М. Стасюлевича, — сам почтенный филолог Успенский был слаб, и это отразилось роковым образом на его ученике: Некрасов чувствовал, что по физике он не может получить отметки выше единицы. Это бы еще ничего, так как одна единица в то время не была препятствием к поступлению в университет; но беда заключалась в том, что льготная единица была уже приобретена на экзамене по географии у профессора Касторского.

Из-за такого печального обстоятельства, Некрасов решился явиться к ректору П. А. Плетневу и откровенно высказать ему свое положение, о том, как он против воли отца поступает в университет — и теперь, если его не примут в число студентов, его положение будет отчаянное. Плетнев справился о прочих отметках, отлично рекомендовавших юношу, желавшего поступить на философский факультет (ныне—историко-филологический 1899 ), и обнадежил Некрасова обещав ходатайствовать за него в совете. На основании этого обещания, Некрасов совсем не явился на экзамен по физике, и вследствие этого, о совете по его судьбе не было и речи. Поэтому Плетнев и не вспомнил о нем, но после, при встрече, убеждал его все-таки не оставлять университет и поступить вольнослушателем. Некрасов сначала не решался. Несколько дней спустя, на старом Исаакиевском мосту он видит, что кто-то догоняет его и поравнявшись, - идет с ним рядом. Это был Плетнев. Он снова стал убеждать Некрасова поступить вольнослушателем. Некрасов подал прошение – так началась университетская жизнь Некрасова, продолжавшаяся с 1839 по 1841 гг.

Материальное положение Некрасова во всё это время было самое отчаянное: приходилось пробиваться кое-как грошовыми уроками и случайными журнальными работами, которые не были постоянными. «Ровно три года,— говорил Некрасов, — я чувствовал себя постоянно, каждый день, голодным. Приходилось, есть не только плохо, не только впроголодь, но и не каждый день. Не раз доходило до того, что я отправлялся в один ресторан - в Морской, где дозволяли читать газеты, хотя бы ничего не заказывая. Возьмешь, бывало, для виду газету, а сам пододвинешь к себе тарелку с хлебом и ешь...» Силы Некрасова постоянно надрывались, и, наконец, он сильно заболел. Доктора объяснили причину болезни продолжительным голоданием и приговорили уже его к смерти. Однако же молодой и крепкий организм вынес болезнь, оставившую, все-таки, по убежденно Некрасова, свои следы на всю его жизнь.

Нужно ли говорить о том, что материальное положение, и без того незавидное, было окончательно подорвано этою болезнью? Приходилось пользоваться милостью квартирных хозяев, какого-то отставного унтер-офицера и его жены, у которых он снимал комнату на Разъезжей улице. Задолжал им Некрасов во время болезни рублей сорок. «Хозяин,— рассказывает он — еще ничего, но хозяйка сильно беспокоилась, что я умру, и деньги пропадут. За перегородкою постоянно слышались разговоры по этому поводу. Наконец, в один прекрасный день, ко мне явился хозяин, объяснил свои опасения с полною откровенностью и просил меня написать ему роспуску в том, что я оставляю ему за долг свой чемодан, книги и остальные вещи. Я написал. Думаю: чего доброго, не станут и хоронить, да и люди они были действительно бедные.

Через несколько времени мне стало, однако, лучше, и я вскоре настолько уже оправился, что решился пройтись с Разъезжей на Выборгскую сторону, к одному знакомому студенту-медику. Добравшись кое-как до него, я там засиделся до позднего вечера. Возвращаясь ночью домой, сильно прозяб, так как на мне было холодное пальтишко, а дело было осенью—в октябре или ноябре. Прихожу к дверям, звоню раз, другой... Не пускают: говорят, что в моей комнате поселился уже другой жилец. Что же касается до моего долга, то хозяева считают себя вполне удовлетворенными моим имуществом, которое я им отдал за долг, в чём и выдал расписку. Скверно стало мне. Я остался один на улице, остался без ничего, в плохом пальтишке в осеннюю холодную ночь. Побрел я, куда глаза глядят, не сознавая куда и зачем, пробрался на Невский и сель там, на скамеечку, какие выставляются у ресторанов для посетителей. Прозяб. Чувствовал сильную усталость и упадок сил. Наконец, уснул. Разбудил меня какой-то старик, оказавшийся нищим, который, проходя мимо, сжалился надо мною и пригласил меня с собою куда-то ночевать. Я пошёл. Пришли на Васильевский остров, в 15-ю линию. Там, в самом конце улицы, стоял деревянный, полуразвалившиеся домик, в который мы и вошли. В доме оказалось много народу. Все это были нище, которые собирались здесь ночевать. Не помню я всех разговоров, которые велись здесь, помню только, что я написал кому-то прошение и получил за это 15 коп.».

Замечательно, что тут же, почти рядом с такою страшною нищетою, голодом и трущобными сценами притона, нищеты, - Н. А. Некрасов видел перед собою картины сытой и праздной роскоши и даже сам порою участвовал в изысканных пирах. «В те времена,— читаем мы в вышеупомянутой биографии «Русской Библиотеки»,— преимущественно в университете сосредотачивалась молодежь из знати, и университетские товарищеские кружки смешивали в себе все состояния и звания. Видный молодой человек, с бюджетом чуть не в нисколько копеек в день, легко сближался с юношами высших и богатых классов,— и не только сближался, но, благодаря своим личным талантам, способностями, и веселому характеру, мог даже первенствовать между ними; на студенческих собраниях и пирушках, устраиваемых в то время на подобие немецких пирушек и коммершей, предводительствовал не тот, кто знатнее всех, а кто лучше дрался на эспадронах и рапирах, кто быль мужественнее и физические. В таких-то веселых и разгульных товарищеских кружках, внезапно, очутился провинциальный юноша, взросший в деревне , и тут-то ознакомился впервые с обыденною жизнью и нравами других общественных классов, которые без университетской жизни остались бы ему известными только по слухам. Эта новая обстановка, как и прежняя деревенская, не осталась без влияния в будущем на поэзию Некрасова и на сам его характер, а также и на условия дальнейшей жизни: завязанные им тогда связи сохранились и впоследствии; недостатки и слабая сторона жизни высших общественных слоев стали ему знакомы из первых рук —и хорошо знакомы».

При такой тяжелой борьбе за существование, Некрасову, конечно, нечего было и думать о правильном развитии таланта путём свободного и несрочного творчества. Он должен быль приняться почти сразу по приезду в Петербург (15-ти лет) за чёрный литературный труд в виде разных срочных журнальных работ, навёртывавшихся ему случайно. Работал он таким образом и в «Литературных прибавлениях» к «Инвалиду», и в «Литературной Газете» А. Краевского, и в «Сын Отечества» Н. А. Полевого, с которым познакомил его какой-то профессор университета, и в «Пантеоне», и в «Отечественных Записках»; писал водевили для Александринского театра, быль поставщиком, у книготорговца Полякова, - азбук и сказок по его заказу (такова, например, сказка «Баба-Яга», лет через тридцать вновь изданная по какому-то праву г. Печаткиным с громким именем автора). Таким образом, по собственным его словам, он написал в своей жизни до 300 печатных листов прозы. От этой массы написанного особенно большая доля выпала на рецензии. «Разбирать приходилось, — рассказывал Николай Алексеевич, — разные книги, какие только попадались под руки, не одни художественные, но подчас и самые ученые. Собственных-то благоприобретённых знаний на это, конечно, не хватало: зато выручала публичная библиотека. Пойдешь туда, подымешь всю учёность по предмету книги, ну, и ничего, сходило с рук».

Особенно помог ему встать на ноги и избавиться от крайностей нищеты Григорий Францович Беенецкий, бывший тогда наставником - наблюдателем в пажеском корпусе и преподавателем в дворянском полку. Где и как познакомился с ним Некрасов — неизвестно. Это был очень хороший человек, судя по словам Некрасова, и последний всегда вспоминал о нём с любовью и уважением. Он содержал что-то вроде» подготовительного пансиона для поступающих в пажеский корпус или дворянский полк и предоставил Н. А. Некрасову занятия при этом пансионе по всем русским предметам. Это избавило юношу, по крайней мере, от прелестей ночлегов под открытым небом. Бенецкому же был обязан Некрасов и появлением издания своих детских стихотворений под заглавием: «Мечты и Звуки». Материальное положение его в 1840 году вообще настолько уже улучшилось, что он мог даже какую-то часть денег для этого издания. Но он все-таки, по всей вероятности, не решился бы на это дело, если бы его не склонил к тому Бенецкий, обязавшись продать по билетам заранее рублей на 500. Принявшись за издание, Некрасов все-таки, колебался, и на него нашло однажды такое раздумье, что он готов быль отказаться от дела; по было уже поздно: Бенецкий успел продать до сотни билетов, и деньги были прожиты. Как тут быть? В раздумье Н. А. Некрасов решился пойти за советом к Жуковскому. «Меня принял,—рассказывал Некрасов, — седенький согнутый старичок, взял книгу и велел придти через нисколько дней. Когда я пришёл, он похвалил одно из этих стихотворений, сказал, что у меня есть талант, по к этому прибавил:


— Вы потом пожалеете, если выпустите эту книгу.

Я сказал ему на это, что теперь уже поздно и объяснил, почему.

— Тогда снимите с книги ваше имя,— посоветовал Жуковский.
Некрасов послушался этого совета, и книжка вышла лишь с заглавными буквами его фамилии Н. Н.

С 1841 по 1845 год следует период жизни Некрасова. — самый тёмный в биографическом отношении. Это быль важнейший период во всей его жизни, потому что в продолжение его окончательно сформировались все его и умственные, и нравственные силы, и под конец его он является уже перед нами таким, каким оставался почти неизменно во всю свою последующую жизнь. В это время, продолжая жить литературным трудом, он вращался в самых разнообразных кружках, великосветских, чиновных, литературных, театральных, студенческих и прочих. К этому же времени относится и знакомство его с кружком Белинского, который, без сомнения, и был главным двигателем умственного развития Некрасова и виновником переворота, определившего всю его дальнейшую литературную деятельность.

«В начале 40-х годов — говорит об этом И. Панаев в своих воспоминаниях, — к числу сотрудников «Отечественных Записок» присоединился Некрасов; некоторые его рецензии обратили на него внимание Белинского, и он познакомился с ним.

«Литературная деятельность Некрасова до того времени не представляла ничего особенного. Белинский полагал, что Некрасов навсегда останется не более, как полезным журнальным сотрудником, но когда он прочел ему свое стихотворение: «В дороге», у Белинского засверкали глаза, он бросился к Некрасову, обнял его и сказал чуть не со слезами на глазах:

«— Да знаете ли вы, что вы поэт — и поэт истинный?

«С этой минуты Некрасов еще более возвысился в глазах его... Его стихотворение: «К Родине», привело Белинского в восторг. Он выучил его наизусть и послал его в Москву к своим приятелям... У Белинского были эпохи, как я уже говорил, когда он особенно увлекался кем-нибудь из своих друзей.., В эту эпоху он был увлечен Некрасовыми и только и говорил о нём. Некрасов с этих пор сделался постоянным членом нашего кружка».

Журнальную деятельность Некрасова, начиная с основания «Современника», можно разделить на три периода: первый период — от 1847 по 1855 год — представляется самой тяжелой эпохой, как в его журнальной деятельности, так и вообще в жизни. Белинский умер в 1848 году. Наступил период реакции, ударившейся в панику под впечатлением тем европейских событий 1848 года. Ко всему этому присоединилась тяжкая болезнь, которая была следствием и частью ненормальной жизни в молодости, а частью неустанной, изнурительной работы, так как в это время весь журнал лежал на его плечах. Это была упорная, наподдававшаяся никаким лечениям, болезнь горловых органов. Лучшие доктора русские и иностранные определили горловую чахотку и присудили его к неизбежной смерти. Видя перед собою приближение могилы, поэт, как это было и впоследствии, лет через двадцать, начал писать свои последние песни:
Душа мрачна, мечты мои унылы,

Грядущее рисуется темно,

Привычки, прежде милые, постылы

И горек дым сигары. Решено!

Не ты горька, любимая подруга

Ночных трудов и одиноких дум —

Мой жребий горек. Жадного недуга

Я не избёг. Еще мой светел ум,

Ещё в надежде глупой и послушной

Не ищет он отрады малодушной.

Я вижу всё... А рано смерть идёт,

И жизни жаль мучительно. Я молод,

Теперь поменьше мелочных заботь,

И реже в дверь мою стучится голод;

Теперь бы мог я сделать что-нибудь,

Но поздно!...


В сущности же, было не только не поздно, но, напротив того, рано: настоящая деятельность Некрасова, наиболее благотворная и широкая, предстояла ему еще впереди. Как ни мрачны были тучи, со всех сторон сгустившееся над его головою, и как ни казалось, что и конца им не будет, что его ждёт впереди одна неминуемая гибель, но вдруг повеяло отрадным теплом, тучи рассеялись, взошло солнышко, бури как небывало, и новою жизнью и энергию преисполнился совсем было увядший поэт. Во-первых, болезнь вовсе не оказалась такою смертельною, как предрекли медики. Профессор медико-хирургической академии Шипулинский определил её совсем иначе и предписал, сообразно своему определению, лечение, шедшее в полный разрез со всеми мнениями знаменитостей, и выздоровление Некрасова, тщетно проведшего перед тем зиму в Риме и зябнувшего там немилосердно в холодных отелях, пошло так быстро, что вскоре от мнимой чахотки не осталось и следа, кроме некоторой слабости голоса. А затем кончилась крымская война, началась эпоха либерализма и реформ. «Современник» ожил: к нему начали приливать новые, могучие литературные силы, и количество подписчиков с каждым годом начало возрастать тысячами. Здесь начинается второй период журнальной деятельности

Некрасова, который следует считать с 1856 по 1865 год. Это был период наибольшего развит сил и деятельности Некрасова. Умственный и нравственный горизонт поэта значительно раздвинулся под влиянием того сильного движения, какое началось в обществе и тех новых людей, которые окружили его. Прежние идеалы оттесняются новыми, и, подобно тому, как Белинский не любил, когда ему напоминали об его прежних статьях, вроде «Бородинской годовщины» или «Менделя», так и Некрасов неохотно потом вспоминал о грехах своей молодости, вроде «Трех стран света». Это просветление отразилось и в творчестве, поэта. Из прежде горячего, но крайне неопределенного протеста против пошлости, насилия, рабства и всяческого угнетения, он теперь обращается в певца народного горя — в широком и глубоком, но вполне определенном смысле. Всё лучшее и наиболее сильное написано им в этот второй период его журнальной деятельности: «Размышления у парадного подъезда», «Мороз Красный-нос», «Коробейники», «Железная дорога», «Крестьянские дети», и проч. В то же время не перестает он принимать деятельное участие и в издании журнала: и своим руководительством, и своими практическими советами, и связями, и, наконец, личными трудами. Так, между прочим, ему принадлежать мысль о приложении «Свистка» к «Современнику». Мысль эта явилась у него еще во время пребывания в Риме, в 1856 году. Ему там часто попадалась в руки одна из местных сатирических газет и, под впечатлением, он решает открыть «Свисток» при «Современнике». В «Свистке» этом было помещено немало его сатирических куплетов; из них некоторые вошли в приложение ко 2-й части полного собрания его сочинений. Между прочим, ему принадлежит «Дружеская переписка Москвы с Петербургом», приписанная Добролюбову и напечатанная в IV томе сочинений Добролюбова (см. стр.618, изд. 1871 г.). Добролюбов написал лишь одни примечания к этим куплетам. В то же время и материальное благосостояние Некрасова окончательно упрочилось лишь в этот второй период его жизни. Кроме успеха «Современника», Некрасов немало был обязан этим и изданию своих стихотворений, которое было ему разрешено в 1860 году, вследствие ходатайства графа А. В. Адлерберга.

Прекращением «Современника», в 1866 году, кончается второй период журнальной деятельности Некрасова и затем следуют два года переходного состояния, весьма тяжёлого. С 1868 года начинается третий период, в котором Некрасов является уже во главе «Отечественных Записок», и период этот длится до его смерти.

В эти последние десять лет своей жизни Некрасов был все так же деятелен и бодр духом, талант его стоял всё на той же высоте, и творчество его ознаменовалось рядом произведений, не уступающих прежним — каковы: «Русские женщины», «Кому на Руси жить хорошо» и проч.; но в то же время физические силы начали изменять ему с каждым годом, он заметно старел, хилел, и в последние пять лет часто начал прихварывать.

Жизнь в последние годы вел он довольно однообразную. Зимы проводил в своей городской квартире, на Литейной, в доме Краевского, в которой он прожил лет двадцать. Зимою писал он весьма мало. Летом уезжал или к брату, в ярославское имение последнего, или же в Чудово, где он имел охотничью дачу. Тут-то, обыкновенно, среди сельской обстановки и природы, и возбуждалось в нём поэтическое творчество, и редкая осень обходилась без того, чтобы, по возвращении в город, он не привозил чего-либо нового, что читал обыкновенно друзьям и обрабатывал для печати, пока столичная жизнь не втягивала его в свое колесо. Большое влияние на его творчество имела врожденная и унаследованная от отца страсть к охоте. Об этом сообщает сестра Некрасова:

«Брат мой всю жизнь любил охоту с ружьем и легавой собакой. Десяти лет он убил утку на Пчельском озере. Был октябрь; окраины озера уже заволокло льдом; собака не шла в воду. Он поплыл сам за уткой и достал ее. Это стоило ему горячки, но от охоты не отвадило. Отец брал его на свою псовую охоту, но он не любил её. Приучили его к верховой езде очень оригинально и не особенно нежно. Он сам рассказывал, что однажды восемнадцать раз в день падал с лошади. Дело было зимой — мягко. Зато после всю жизнь он не боялся никакой лошади и смело садился на клячу и на бешеного жеребца. Но ездить любил шагом и хорошо стрелял с лошади.

«По мере того, как средства его росли и он делался самостоятельным он придал охоте своей характер по своему вкусу и своим планам. Охота была для него не одною забавою, но и средством знакомиться с народом. Каждое лето периодически повторялось одно и то же. Поработав нисколько дней, брат начинал собираться. Это значило — подавали к крыльцу простую телегу, которую нагружали провизией и порохом. Затем, вечером, или рано утром да другой день, брать отправлялся сам в легком экипаже с любимой собакой, редко с товарищем. Товарища на охоту брать не любил. Он пропадал на нисколько дней, иногда на неделю и более. По рассказам, происходило вот что: в разных пунктах охоты у него были уже знакомцы — мужики - охотники. Он до каждого доезжал и охотился в его местности.

«По окончании утренней охоты, выбиралось удобное место; со всей компанией завтракал, говорил сам мало или дремал. Компания, которая получала не мало водки и сколько угодно мяса, была разговорчива — брать слушал, это — его дело.


«Он говаривал, что самый талантливый процент из русского народа отделяется в охотники; редкий; раз не привозил он из своего странствия какого-либо запаса для своих произведений. Так, однажды, при мне он вернулся и засел за «Коробейников», которые потом при мне читал крестьянину Кузьме. В другой раз застала на два дня — и явились «Крестьянские дети». В самом деле, разве можно выдумать форму этой идиллии, этот сарай с цветными глазками:


Чу! шепот какой-то... а вот вереница

Вдоль щели внимательных глаз!

Все сырые, карие, синие глазки—

Смешались, как в поле цветы...

и т. д.
«Орина, мать солдатская» сама ему рассказывала свою ужасную жизнь. Он говорил, что несколько раз делал крюк, чтобы поговорить с ней, а то боялся сфальшивить. Одно стихотворение, о котором сожалел, что не написал его, это—эпитафии. С одним из своих друзей - охотников, он однажды переходил кладбище. Гаврило рассказывал ему о покойниках, могилы которых обращали на себя внимание брата. Я помню только эпитафии:
Зимой играл в картишки

В уездном городишке,

А летом жиль на воле,

Травил зайчишек груды,

И умер пьяный в пол

От водки и простуды.


«На зимней охоте с ним однажды быль казус. Он набрал до восьмидесяти человек и ехал на медведя. Мужики шли впереди. Увидал брать зарево пожара и всю свою команду повернул от медведя туда. Деревню спасли, но охота на тот день пропала. Мужики не жалели медведя, и убить его брату не пришлось, а деньги отдай. Надували его мужики много, но часто поступали с ним честно. Круг его летней охоты — луга смежных губерний — Ярославской, Костромской, Владимирской. Он их хорошо знал, и большая часть его типов принадлежать средней России. Память у него была удивительная; он записывала одним словечком целый рассказ и помнил его всю жизнь, по одному записанному слову. При работе, тетради эти с непонятными никому отметками были перед его глазами».

Первые признаки болезни, сведшей Некрасова в могилу, появились уже в начале 1875 года, но Некрасов терпел больше года, продолжая вести прежнюю жизнь и не обращая особенного внимания на болезнь, которую приписывал геморроидальным припадкам, и был уверен, что они не представляют никакой серьезной опасности. Но к весне, 1876 г.. болезнь начала заявлять о себе так сильно и мучительно, что потребовала уже серьезного лечения. Лето провел Некрасов в Гатчине в упорной борьбе со своею болезнью, а осенью должен был ехать в Крым, сильно уже ослабевший и изнемогавший. Воротился он из Крыма, где пользовал его доктор Боткин, зимою в Петербург — и уже почти не вставал с постели, изредка только прогуливаясь по комнате. Жестокая нервная боль, увеличиваясь день ото дня, к весне 1877 г. дошли до нестерпимых, чисто адских мук. В редкие минуты успокоения Некрасов не переставал следить за литературной жизнью, читал газеты, корректуры, писал свои последние песни. Так, во время пребывания своего в Крыму, он написал, по словам доктора Н. А. Белоголового («Болезнь Н. А. Некрасова», Отечественные Записки 1878 г., 10), поэму из 1800 стихов, посвятив ее лечившему его тогда С. П. Боткину.

Препятствия, встретившиеся к напечатанию этой поэмы, были последними литературными неприятностями Некрасова. Жестоко пораженный этою неудачею, Некрасов встретил однажды Белоголового следующими словами:
— Вот оно, наше ремесло, литература! Когда я начал свою литературную деятельность и написал первую свою вещь, то тотчас же встретился с ножницами; прошло с тех пор 37 лет, и вот, я, умирая, пишу свое последнее произведете, и опять-таки сталкиваюсь с теми же ножницами!

Сознание близости смерти не покидало его еще с осени 1876 года. Уже тогда, вспоминая свою прежнюю болезнь (50-х годов) и сравнивая её с настоящей, он говорил:

— Тогда все доктора в один голос приговорили меня к смерти, а у меня внутри не переставало жить убеждение, что я останусь жить; а теперь совсем наоборот: доктора все обнадёживают, а я убежден, что мне не встать...
Каково было положение Некрасова весною 1877 года, можно судить по следующему листочку, сохранившемуся в его бумагах.
«Март 77 г.—Худо мне! Мой дом — постель. Мой мир — две комнаты: пока освежают одну —лежу в другой. Пол - рюмки кипрского меня опьяняет; грамм опиума делает меня идиотом; не всегда давая сон. Стихов уже писать не могу, но днями нападает на меня самомнение. На днях муза моя на прощанье пропела мне такую песнь:
«Пускай чуть слышен голос твой,

Не громки темы песнопенья,

Но ты воспрянешь за чертой

Неотразимого забвенья!»


12-го апреля1877 года была сделана Некрасову венским хирургом Бильротом операция, которая спасла его от неминуемо-угрожавшей смерти, в некоторой степени облегчила его страдания и продлила его существование на восемь с половиною месяцев.

Но не завидно было это — не столько существование, сколько постепенное угасание. Больной был так уже слаб, что летом, не смотря на всю необходимость для него сухого, здорового и свежего воздуха, его могли едва перевезти на Черную - Речку, где он провёл лето на дачи графа Строганова. Как он страдал и что он чувствовал в это время, об этом можно судить по следующему, сохранявшемуся в его бумагах, листочку его дневника, который он принялся писать во время своей дачной жизни:


«14-го июня — Буду писать, что приходить в голову: надо же убивать время.
Он не был злобен и коварен,

Но был мучительно ревнив,

Но был в любви неблагодарен

И к дружбе нерадив.


«Сибиряки обнаружили особенную симпатию ко мне со времени моей болезни. Много получаю стихов, писем и телеграмм. Было две с двумя десятками подписей. Я хотел сделать на это намек в стихотворении «Баюшки-баю» — и было там четыре стиха:
И уж несет из дебрей снежных

На гроб твой лавры и венец

Друзей неведомых и нежных.

Хранимый Богом посланец—


— да побоялся, не глупо ли будет. А теперь этого вопроса решить не могу я и подавно.
«Вообще, из страха и нерешительности и из-за потери памяти, я, перед операцией, испортил в поэме «Мать» много мест, заменил точками иные строки.

«Очень тяжело растревоживать мысли—сейчас боли, как и в эту минуту.



15-го июня. За полдень.

16-го июня. — Любимое стихотворение Белинского было»:
В степи мирской, широкой и безбрежной

(Пушкин)
«Я же когда-то очень любил стих. Лермонтова: «Белеет парус одинокий» и т. д. А теперь все повторяю:
Когда для смертного умолкнет шумный день

(Пушкин).
16-го mm, 7 часов.

«Хотел - было анализировать свое положение и свои ощущения; но слишком это мрачная работа? прибавишь себе муки — а её много!

«Не забыть ответить Ир...ву (поэт-юноша грамотный, но дарования не заметно): пишет, что прибыл в Петербург на занятые деньги.

«Всего более страшно, чтобы моё теперешнее положение не затянулось — или хоть немного бы получше, или поскорей бы конец.

«Ничего не понимаю, что со мной делается. Очень тяжело. Дождь! (Воскресенье)».
Так изнывал поэт, борясь со своею смертью, и единственным отрадным утешением для него в это время было скорбное участие в его болезни всего русского общества. Со всех концов России, из самых дальних её участков стекались к нему письма, стихотворения, телеграммы, выражавшие глубокое, искреннее сочувствие к нему, как к поэту народной скорби, вместе с пожеланиями избавления от болезни и долголетней жизни. «При всей скрытности своего характера, — говорит доктор Белоголовый, — и необыкновенном рвении владеть собой, он не мог не выражать ясно, как все эти манифестации его трогали и возвышали в собственных глазах. Раз, как-то, показывая мне две телеграммы, полученные им в это утро из Ирбита, он сказал: «Часто нам приходилось в журналистике говорить, что мы не знаем совсем нашего подписчика, и какого он мнения о нашей деятельности, а вот, он теперь для меня и открывается!» Возбужденный этими манифестациями, он сделался гораздо разговорчивее, охотно стал вспоминать и рассказывать различные эпизоды своей жизни, свои отношения с различными нашим знаменитостями; под влиянием наплыва этих воспоминаний, он остановился на мысли составить свою биографию и лихорадочно приступил к этому таким образом: частью он диктовал сам, пользуясь всяким свободным от боли часом, то брату Константину Алексеевичу, то сестре Анне Алексеевне, иногда даже ночью будил их и заставлял писать под свою диктовку; частью же передавал устно тот или другой эпизод своей жизни кому-нибудь из друзей. В то же самое время он редактировал и выпускал в свет отдельное издание своих «Последних Песен»; наконец, он тогда же сочинил (впрочем, начало было написано несколько лет раньше) свою поэму «Мать» и стихотворение «Баюшки-баю», появившееся в мартовской книжке (1877 г.) «Отечественных Записок», из которого публика, как из бюллетеня, могла усмотреть, что здоровье поэта всё плохо, и что опасность близкой смерти его не устранена. Оно так я было на самом деле»…

Дни поэта были сочтены.



«Около 20-го ноября, по славам доктора Белоголового («Новое Время» 1878 г., №661), — стали появляться приступы изнурительной лихорадки с небольшими ознобами и потами, настолько нем резкими, что больной не изменял обычный распорядок своего дня, хотя его крайнее исхудание и слабость ещё заметнее усилились за это время. Так продолжалось до 14-го декабря; в этот день, в седьмом часу вечера, он встал с кровати и перешёл в столовую, чтобы посидеть и попить чай, но с первым же глотком, с ним сделался потрясающи озноб; его тотчас же перевели и уложили в постель, озноб продолжался около четверти часа и, под исход его, началась рвота, во время которой, без видимой потери сознания, он стал несвязно говорить и, затем, лишился употребления правой руки и ноги. Когда, через полчаса, я пришёл к нему, то нашел его в видимо возбужденном состоянии, как бы под влиянием страха; тем не менее, он удивился, увидав меня в неположенное время, и прежде всего сказал: «Зачем это вас тревожили?» Затем, менее ясно стал жаловаться на чай с лимоном, который он пил, говорил, что было кисло и что это возбудило в нем рвоту. Рвота при мне была уже нисколько тише, а к утру, под влиянием холодного шампанского, почти совсем прекратилась. Всю ночь он провёл беспокойно, но не произнес ни одного слова, так что окружающее думали, что он лишился совсем языка; но когда я пришел утром, то он стал просить, чтобы его подняли с постели, надели на него сапоги и поводили его по комнате. В виду неотступных просьб, ему помогли подняться, и, опираясь на двух человек, он два раза прошелся по комнате, волоча правую ногу и, очевидно, не понимая происшедшей с ним перемены, и только постоянно повторяя одну и ту же фразу: «ну, что это?» — Затем его уложили, и с этого времени он уже больше не вставал с постели, хотя паралич обнаружили быструю наклонность к улучшению: речь стала гораздо чище, движение в ноге восстанавливалось всё больше я больше, только правая рука оставалась до конца жизни совершенно парализована. С этого же дня больной все ослабевал, очень мало ел, но много страдал от жажды и разных болей, преимущественно в левой ноге, на которой стали появляться ограниченные инфильтраты в клетчатке, особенно на бедре. 26-го декабря слабость достигла крайних пределов, речь стала менее внятной и односложной, глотанье затруднительным около 5 часов этого дня, у больного явилось как бы желание, проститься с окружающими: он каждого из них подозвал к себе и произнес какое-то односложное слово, как бы «простите». Часа через три после этого, я нашел его уже в начавшейся агонии, которая развивалась в течении всего 27-го числа. Эти последние сутки тело его оставалось совершенно неподвижным: мышцы лица не выражали никакого признака страдания и как бы застыли, равно и сам взгляд, не фиксировавший уже предметов; работала только грудная клетка, и левая рука все время находилась в постоянном движении; он то поднимал её к голове, то подносил к губам, то клал на грудь. Так было еще в 6 часов вечера, но когда я приехал три часа спустя, то эти движения руки уже прекратились, пульс почти исчез, дыханье стало нисколько реже и шумнее, и так продолжалось до самого конца, пред которым вылетел лёгкий, коротки хрип из груди—и в 8 часов 50 минут Некрасова не стало».

Похороны происходили 30-го декабря, в Новодевичьем монастыре. День был ясный, но чрезвычайно морозный, и это, конечно, было главною причиною, что толпа, шедшая за гробом, не превышала четырех тысяч человек. Тем не менее, похороны Некрасова все-таки представляли собою вид торжественной и трогательной овации в память почившего поэта. После отпевания в церкви Новодевичьего монастыря было произнесено протоиереем Горчаковым надгробное слово, с глубоким чувством и умом. Когда гроб был опущен в могилу и зарыт, было произнесено еще несколько теплых слов над могилою поэта; и затем толпа тихо разошлась, унося в сердцах глубокую скорбь и вечную память о своем дорогом поэте.


Источник: Биографический очерк, без указания авторства. Полное собрание стихотворений Н.А. Некрасова в двух томах Седьмое издание. Том первый С.-Петербург, Типография А.С.Суворина, 1899 год.
Современный русский текст Федоров П.И. www.proznanie.ru

Похожие:

Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНекрасов н а. Своеобразие лирики н а. некрасова
...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНекрасов н а. Поэтическое новаторство н а. некрасова
Н. А. Некрасов стал поэтом революционной демократии, голосом защитников народа. А потому Н. А. Некрасов, по сравнению даже с такими...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНиколай Алексеевич Некрасов (4 декабря (22 ноября) 1821, Винницкий уезд, Подольская губерния 8 января 1878 (27 декабря 1877), Санкт-Петербург)

Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconАнализ сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина «Премудрый пескарь» М. Е. Салтыков-Щедрин родился в январе 1826 год
М. Е. Салтыков-Щедрин родился в январе 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии. По отцу принадлежал к старинному и богатому...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНекрасов николай Алексеевич
Некрасове: "Это было раненное в самом начале жизни сердце; и эта-то никогда не заживавшая рана его и была началом и источником всей...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНекрасов н а. В нашем отечестве роль писателя есть прежде всего роль заступника за безгласных и приниженных н. а некрасов

Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconНиколай Алексеевич Некрасов
Непосредственное воздействие его поэтического творчества и его замечательной личности во многом определило дальнейшее развитие русской...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconБ. М. Эпов Краткая автобиография
Красную армию. С этого времени отец до самой своей смерти служил на командных должностях в Красной армии, причем с 15 апреля 1920...
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconВиктор Некрасов Дом Турбиных
Николка и его гитара умолкают. “Черт знает что такое,— говорит Алексей,— каждую минуту тухнет. Леночка, дай, пожалуйста, свечи”....
Н. А. Некрасов Николай Алексеевич Некрасов принадлежал к помещичьему роду Ярославской губернии, когда-то очень богатому, но в последствии обедневшему. Отец поэта, Алексей Сергеевич, служил в армии. Большую часть сво iconСергей Некрасов, директор Всероссийского музея А. С. Пушкина
После гибели великого поэта поэтическая традиция воспевать «Лицея день заветный» продолжалась, но никогда уже не было создано ни...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org