Бердяева О. С. Великий Новгород



Скачать 189.33 Kb.
Дата13.11.2012
Размер189.33 Kb.
ТипДокументы
Бердяева О.С.

(Великий Новгород,

Новгородский государственный университет)
Повесть “Роковые яйца”

и ее место в творческой эволюции М.А.Булгакова
Повесть “Роковые яйца”, написанная, видимо, сразу без передышки, в том же 1924 году, что и “Дьяволиада”, продолжила линию сближения фантастики и быта, начатую в истории о делопроизводителе Короткове. Но если в “Дьяволиаде” фантастика носила мистический характер и имела явную “гоголевскую” окраску, то в “Роковых яйцах” не случайно прозвучало имя Герберта Уэллса. “Гоголевский” анекдот сменялся научно-фантастической фабулой, и Булгаков нисколько не скрывал, что берет эту фабулу у английского писателя.

Когда помощник профессора Персикова Иванов осознает масштаб открытия, сделанного его учителем, между ними произойдет следующий диалог:

“ – Будем говорить прямо: вы открыли что-то неслыханное, - видимо, с большой потугой, но все же Иванов выдавил из себя слова: - профессор Персиков, вы открыли луч жизни!

Слабая краска показалась на бледных, небритых скулах Персикова:

- Ну-ну-ну, - пробормотал он.

- Вы, - продолжал Иванов, - вы приобретете такое имя... У меня кружится голова. Вы понимаете, - продолжал он страстно, - Владимир Ипатьич, герои Уэльса по сравнению с вами просто вздор... А я-то думал, что это сказки... Вы помните его “Пищу богов”?

- Ах, это роман, - ответил Персиков.

- Ну да, господи, известный же!.. (II, 56).1

Роман был, действительно, известнейший, и перекличка с ним дала повод Виктору Шкловскому обвинить Булгакова в литературной несамостоятельности, или, проще говоря, в неумении изобрести собственную фабулу. Приведем большую цитату из его статьи 1926 года “Закрытие сезона. Михаил Булгаков”:

“Как пишет Михаил Булгаков?

Он берет вещь старого писателя, не изменяя строение и переменяя его тему. [...]

Возьмем один из типичных рассказов Михаила Булгакова “Роковые яйца”.

Как это сделано?

Это сделано из Уэллса.

Общая техника романов Уэллса такова: изобретение не находится в руках изобретателя. [...]

Два ученых открывают вещество, примесь которого к пище позволяет росту молодого животного продолжаться вечно.

Они делают опыты над цыплятами. Вырастают огромные куры, опасные для человека.

Одновременно один посредственный ученый украл пищу. Он не умел обращаться с ней. Пища попала к крысам. Крысы стали расти. Стала расти гигантская крапива. Человечество стало терпеть неисчислимые убытки.

Одновременно растут и добрые великаны, потомки ученых. Им пища пошла впрок. Но люди ненавидели и их. Готовится бой.

Здесь кончается роман Уэллса.

Роман, или рассказ, Михаила Булгакова кончился раньше.

Вместо крыс и крапивы появились злые крокодилы и страусы.


Самоуверенный пошляк-ученый, который, похитив пищу, вызвал к жизни силы, с которыми не мог справиться, заменен самоуверенным “кожаным человеком”.

Произведена также контаминация, то есть соединение, нескольких тем в одну.

Змеи, наступающие на Москву, уничтожены морозом. [....]

Я не хочу доказывать, что Михаил Булгаков плагиатор. Нет, он способный малый, похищающий “Пищу богов” для малых дел.

Успех Михаила Булгакова – успех вовремя приведенной цитаты”.2

Замечание Шкловского, по-видимому, Булгакова не смутило, ибо в следующей повести - “Собачье сердце” - так же угадывался уэллсовский сюжет. Герой романа Уэллса “Остров доктора Моро”, гениальный хирург, путем операции превращает людей в зверей. Созданные им существа восстают и убивают доктора, чтобы затем снова деградировать в начальное состояние. Так что обращение к Уэллсу было не случайным и вполне сознательным. А вот о причинах такого обращения приходится разве что догадываться.

Булгаков, конечно же, знал о посещении Гербертом Уэллсом России осенью 1920 года. Трудно сказать, был ли знаком Булгаков с его книгой “Россия во мгле”, созданной сразу по возвращении из революционной России. Описывая колоссальную страну, переживающую последствия ужасающей социальной катастрофы, Уэллс пытался разглядеть в ней силы, которые могут способствовать ее возрождению. Во взгляде Уэллса на положение этой страны в настоящем и оценку ее возможного будущего были моменты, перекликающиеся с общественно-политической позицией Булгакова.

Революцию в России Уэллс воспринял прежде всего как социальную катастрофу: “Основное наше впечатление от положения в России – это картина колоссального непоправимого краха. [...] История не знала еще такой грандиозной катастрофы”. Вместе с тем Уэллс полагал, что сегодня в России разрухе противостоит только большевистское правительство – “единственное правительство, возможное в России в настоящее время”.3

Это, с одной стороны, вполне соответствовало не только сменовеховским настроениям Булгакова 20-х годов, но и острому чувству катастрофизма, которое владело им в послереволюционное время. “Катастрофа” и “разруха” – два слова, которые постоянно повторяются в книге Г.Уэллса при характеристике России. По странному и вряд ли случайному совпадению, “катастрофа” – слово-лейтмотив повести “Роковые яйца”, а “разруха” – главная тема монологов профессора Преображенского в повести “Собачье сердце”.

Констатируя катастрофическую ситуацию, в которой очутилась Россия, автор “России во мгле” с изумлением констатировал очевидную волю к будущему, которая сохранилась в этой стране. С одной стороны, такую волю он видел в большевистском правительстве, прежде всего в Ленине, которого назвал “кремлевским мечтателем”, с другой - констатировал, что русская наука сохранила свой творческий потенциал вопреки ужасающим условиям, в которых она существует. “Дух науки – поистине изумительный дух”, - восхищенно писал Уэллс. И с тем же восхищением констатировал: “В Доме литературы и искусств мы слышали кое-какие жалобы на нужду и лишения, но ученые молчали об этом. Все они страстно желают получить научную литературу; знания дороже им хлеба”. 4

К людям науки Булгаков имел возможность присмотреться в Москве. М.О.Чудакова совершенно справедливо отметила роль, которую в жизни писателя сыграло знакомство с “обитателями Пречистенки и Остоженки” - представителями интеллектуальной московской элиты.5 Если Булгаков был для них провинциалом, на которого можно было смотреть свысока, то для него как для писателя это был не только колоритный материал, но и возможность почувствовать, как складываются взаимоотношения “старорежимной” русской интеллигенции с новой властью и новой жизнью. А главное, – какую роль отвела этой интеллигенции история начала ХХ столетия.

Даже если Булгаков был вовсе незнаком с “Россией во мгле”, он объективно задумывался над ситуацией, имеющей “уэллсовский” подтекст - противоречие между утопическими намерениями новой власти, проектирующей будущее страны, и теми возможностями, которые может предоставить в ее распоряжение наука. Дух независимости, творчества, аристократически-горделивого сознания важности своего дела – все это привлекало Булгакова в фигуре русского ученого. Но поскольку в послереволюционной России торжество политической утопии парадоксально совпадало с необычайно интенсивным развитием научной мысли, то в этом Булгаков провидел опасность катастрофы. Более того, здесь этот “провинциал” зорко усмотрел слабые, чрезвычайно уязвимые стороны людей этого типа.

Знакомство с “пречистенcкими мудрецами”, вероятно, не в последнюю очередь стимулировало обращение Булгакова к научной фантастике Уэллса, наглядно показавшей, какие возможности способна открыть наука в практическом жизнеустройстве человечества и какие опасности этому сопутствуют. В романе “Пища богов” один из его персонажей ученый по имени Бенсингтон говорит: “Мы, ученые, [...] всегда трудимся ради результата теоретического, чисто теоретического. Но при этом подчас, сами того не желая, вызываем к жизни новые силы”.6 Эта фраза вполне могла бы стать эпиграфом к сатирическим повестям Булгакова 20-х годов, написанным после “Дьяволиады”.

Соединение научно-фантастического, “уэллсовского” сюжета с темой злободневно-политического характера было неслучайным и еще по одной причине. Сама коммунистическая утопия, навязанная России, ведь тоже являлась “чисто теоретическим” результатом кабинетной мысли, который вызывал к жизни “новые силы”. Уэллсовский сюжет был насыщен в повести Булгакова мотивами, которые не только перестраивали его изнутри, но и сообщали ему художественную новизну и оригинальность.

Проза Булгакова развивался в духе требований, предъявленных Евгением Замятиным (“сплав реальности и фантастики”), но автор “Дьяволиады” был резко отрицательно настроен к замятинской идее о том, что революция присутствует “всюду, во всем”, ибо законы ее носят “космический”, “универсальный” характер.7 Отношение к революции как катастрофе заявляло о себе на первых же страницах повести, где слово “катастрофа” в одном и том предложении повторяется два раза подряд: “Начало ужасающей катастрофы [...] равно как и первопричиною этой катастрофы [...]” (II, 45). И хотя по сюжету речь шла о катастрофе, вызванной открытием профессора Персикова, это дела не меняло. Повесть начиналась с описания катастрофической эпохи “19-го” и “20-го” годов, в которой стали вымирать тараканы, демонстрирующие “свое злостное отношений к военному коммунизму” (II, 47).

Как будто в пику Замятину Булгаков писал: “[...] И 20-й год вышел еще хуже 19-го. [...] Но все на свете кончается. Кончился и 20-й, и 21-й год, а в 1922-м началось какое-то обратное движение” (II, 46-47). С точки зрения “революционера духа” Замятина “обратное движение” сказалось в тенденции к построению тоталитарного государства, в котором дух казармы и порядка возобладал над духом революционной динамики. У Булгакова же это сказалось прежде всего в том, что “соединенная американско-русская компания выстроила, начав с угла газетного переулка и Тверской, в центре Москвы 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраинах 300 рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919-1925” (II, 48).

Говоря иными словами, повесть начинается проявлением “глубокого скептицизма в отношении революционного процесса [...] и противопоставления ему излюбленной и Великой Эволюции”, как напишет позже Булгаков в письме “Правительству СССР” от 28 марта 1930 года (V, 446). Позиция его оказывалась настолько противоречащей и даже прямо противоположной позиции Замятина, что после “Дьяволиады” автор романа-антиутопии “Мы” ни словом не обмолвился о Булгакове публично – как критик. И это несмотря на то, что отношения Булгакова с Замятиным были вполне дружескими до отъезда последнего заграницу и далее вплоть до смерти Евгения Ивановича.

Эпоха парадоксально поменяла их местами. Сторонник Вечной Революции, Замятин был вытолкнут из страны на Запад, который, в отличие от революционной России, пошел “эволюционным” путем. А поклонник Великой Эволюции Булгаков остался жить и творить в СССР. Замятин подвел этому горький итог в одном из писем к Булгакову от 28 октября 1931 года: “Стало быть, Вы поступаете в драматурги, а я в агасферы”.8

Несмотря на то, что повесть “Роковые яйца” сюжетно была весьма и весьма далека от “Белой гвардии”, в ней продолжали жить и развиваться мотивы, намеченные в первом романе Булгакова. Прежде всего стоит отметить, что все события в повести происходят по сути под светом красных звезд, о которых так много говорилось в финале “Белой гвардии”. Поэтому слово “красный” не только является основным цветом эпохи, но и ее метафизической характеристикой.

Когда к Персикову приходит Альфред Бронский, он оказывается сотрудником журналов “Красный перец”, “Красный огонек”, “Красный журнал”, “Красный прожектор”, “Красная вечерняя Москва” и, наконец, сатирического журнала ГПУ “Красный ворон” (II, 57). Газета, в которую попадвет информация о “куриной истории” в доме попадьи Дроздовой, носит название “Красный боец”. В свою очередь, открытый профессором луч жизни назван “загадочным красным лучом” (II, 61), “красным таинственным лучом” (II, 87), а совхоз Рокка украшен “вывеской под звездой: “СОВХОЗ “КРАСНЫЙ ЛУЧ” (II, 87). Даже гостиница, в номерах которой Рокку приходит в голову мысль о возрождении куроводства в республике при помощи таинственного луча, называется “Красный Париж”.

Не удивительно, что в сюжете повести внимание акцентировано на вмешательстве роковых, инфернальных сил. Пришедший к Персикову Бронский носит “лакированные ботинки с носками, похожими на копыта”, а его “не глядящие в глаза собеседнику агатовые глазки” совершенно “неуловимы” (II, 58). При встрече с ним, а особенно после нее, Персиков то и дело поминает черта: “Ну, тип. Ведь это черт знает что такое!” (II, 59). На предложение дать свою фотокарточку для журнала он восклицает: “Что? Мою карточку? Это в ваши журнальчики? Вместе с чертовщиной, которую вы там пишете?” (II, 59). Появляющийся в доме Персикова другой сотрудник газеты, не имеет вначале имени, но определяется как “механический человек”, “механический шар в одеяле”, “капитан дальнего плавания” “необычайной толщины” с “бритым круглым лицом, налитым желтоватым студнем”, левая нога его “щелкает и громыхает”. Лишь потом ему дается такая распространенная фамилия, как Степанов. Увидев себя самого на второй странице газеты, Персиков был потрясен, так как на него глянул “лысый, с безумными и незрячими глазами и с повисшею нижнею челюстью человек”, плод художественного творчества Альфреда Бронского, который словно “отдал” профессору свои “не глядящие” глаза. В то же самое время в рупоре на крыше “в черной пасти бесновался невидимый Альфред”, выл его “неприятнейший тонкий голос” (II, 61). А когда довелось профессору увидеть свое странное изображение “на крыше, на белом экране” “Рабочей газеты”, где Персиков “дробясь, и зеленея, и мигая, лез в ландо такси […] и физиономия у него была как у затравленного волка”, он пробормотал, имея в виду авторов: “Это какие-то черти, а не люди” (II, 66). При появлении нового гостя – “полномочного шефа торговых отделов” “ослепительного по убранству гражданина” - ученый яростно восклицает: “Черт бы его взял!” (II, 66). И этот гость исчез так, что “дрожащий от ярости Персиков через минуту и сам сомневался, был ли он, или это галлюцинация” (II, 67).

Не меньшее значение мотивы чертовщины имеют и в параллельной сюжетной линии “куриного мора”. “Это твоих кур кто-то заколдовал, - говорит Матрена попадье Дроздовой, возглавляющей “трудовую куроводческую артель” (II, 64). “Враги жизни моей! - воскликнула попадья к небу, - что ж они, со свету меня сжить хочут?” (II, 64). Как известно, враг - одно из народных именований черта.

Таким образом, две таинственные случайности, то есть открытие красного луча сугубо в лабораторных условиях при искусственном свете и куриный мор в республике, приводят к катастрофе с невероятными последствиями. Роковому совпадению этих двух независимых друг от друга событий способствует персонаж с говорящей фамилией Рокк. Затеянное им предприятие в народе не случайно вызывает толки об антихристе:

“ - А вы знаете, Александр Семенович, - сказала Дуня, улыбаясь, - мужики в Концовке говорили, что вы антихрист. Говорят, что ваши яйца дьявольские” (II, 93).

Кстати, впервые столкнувшись с Рокком, “со странным, старомодным человеком”, имеющем, как Бронский и “механический человек”, неприятный голос, профессор, конечно же, еще не зная, какую роковую роль в его жизни сыграет этот неизвестный, воскликнет: “Ах, черт!” А в зале Цекубу на Пречистенке, где Персиков делал доклад о луче, он “смутно заметил” Рокка, то есть скорее почувствовал, и перед ним тут же предстала страшная картина: “заслонило черным яркую люстру в вестибюле […], стало смутно, тошновато… почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко и жарко по шее…” (II, 80).

Булгаков парадоксально придает научно-фантастическому сюжету, заимствованному у Г.Уэллса, религиозно-мистическими смыслами. В деятельности профессора Персикова, как и в открытом им таинственном луче, есть нечто зловещее и опасное. Он экспериментирует с живыми существами, стоящими гораздо ниже его на эволюционной лестнице, как с материалом, совершенно пренебрегая основным его свойством - способностью чувствовать и прежде всего чувствовать боль.

При описании профессора, глядящего в микроскоп, Булгаков не случайно подчеркивает иерархически организованную эволюционную вертикаль, своего рода лестницу, на которой экспериментатор и его подопытные занимают разные места: “Минут пять в каменном молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над стоящим вне фокуса препаратом” (II, 50). По отношению к “низшим” существам “высшее” не только имеет никаких нравственных обязательств, но и не догадывается о невероятной злобе, которую оно вызывает “внизу”: “Лягушка тяжко шевельнула головой, и в ее потухающих глазах были явственны слова: “Сволочи вы, вот что...” (II, 50).

В момент триумфа Персикова, которому Иванов сообщает о совершенном им великом открытии, снова возникает замученная лягушка: “[...] Да вы гляньте, - Иванов за ножку поднял со стеклянного стола невероятных размеров мертвую лягушку с распухшим брюхом. На морде ее даже после смерти было злобное выражение, - ведь это же чудовищно!” (II, 56). “Чудовищно” - слово, которое на протяжении всей повести будет определять и открытие профессора, и его опыты над живыми существами, и дальнейшие события. Открытие луча – “чудовищная случайность”, которая “сулит черт знает что такое”. Персиков вторгается в запретные зоны естества, вызывая внутри них мощное возмущение. “История (куриный мор – О.Б.) приняла размеры странные и чудовищные”, - подчеркнет автор (II, 65). Как уже было сказано выше, важную роль в этом играют инфернальные силы, провоцирующие конфликт между “высшим” и “низшим”, нарушая тем самым порядок творения - и прежде всего присущую ему иерархию.

Более того, в силу своего верховного положения Персиков не связывает себя по отношению к низшим существам никакими моральными соображениями. Он просто присваивает себе право распоряжаться их существованием по-своему и в собственных целях. Особенно выразителен диалог Персикова с Ивановым о свойствах газа, полученного для нужд лаборатории. В ответ на просьбу первого проверить присланное средство второй отвечает:

“- Нужно отдать им справедливость, Владимир Ипатьич, превосходный газ.

- Вы на ком пробовали?

- На обыкновенных жабах. Пустишь струйку - мгновенно умирают” (II, 56).

Вот почему ненависть “низших” существ к “высшим” вполне закономерна, и в полной мере это проявляется в гигантских пресмыкающихся и земноводных, появившихся в результате эксперимента Персикова-Рокка. Если замученная в лаборатории лягушка бессильна отмстить людям за все, что они с нею сделали, то теперь у “низших” появляется возможность расквитаться с “высшими”:

“На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глаза этих мерцала совершенно невиданная злоба”. А главное, эта злоба усиливается, как только Рокк пытается сыграть мелодию из оперы “Евгений Онегин”: “Глаза в зелени тотчас же загорелись непримиримой ненавистью к этой опере” (II, 98). Мелодия флейты, которая традиционно способна заклинать змей, здесь не помогает, ибо иерархия оказывается перевернутой.

Персиков тоже становится жертвой “низшей” стихии, проснувшейся в обезумевших от страха людях. Толпы, которая громит его лабораторию, не имеет человеческого облика:

“Люди вылетели из дверей, завывая:

- Бей его! Убивай...

- Мирового злодея!

- Ты распустил гадов!

Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах, и кто-то выстрелил. Замелькали палки. [...]

Низкий человек, на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в разорванной манишке, сбившейся на сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки раскроил ему голову. [...]

Ни в чем не повинную Марью Степановну убили и растерзали в кабинете, камеру, где потух луч, разнесли в клочья, в клочья разнесли террарии, перебив и истоптав обезумевших лягушек, раздробили стеклянные столы, раздробили рефлекторы [...]” (II, 114).

Как уже было сказано, сущность катастрофы состоит в том, что “низ” и “верх” меняются местами. Разум становится жертвой безумия, которое сам же и вызвал из глубин жизни. А еще совсем недавно он, этот разум был высокомерен и мнил себя полновластным хозяином жизни.

Особое внимание в повести уделено появлению Рокка, который вырастает в значимую фигуру тоже в результате эксперимента - только не научного, а социального. Булгаков не случайно подчеркивает, что события повести относятся к 1928 году, то есть к тому времени, когда оказалась преодоленной эпоха военного коммунизма с ее тотальной разрухой. С появлением Рокка время как бы повернуло назад:

“В 1919 году этот человек был бы совершенно уместен на улицах столицы, он был бы терпим в 1924 году, в начале его, но в 1924 года, но в 1928 году он был странен. В то время как наиболее даже отставшая часть пролетариата – пекаря – ходили в пиджаках, когда в Москве редкостью был френч – старомодный костюм, оставленный окончательно в конце 1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет маузер в желтой битой кобуре. Лицо вошедшего произвело на Персикова то же впечатление, что и на всех, - крайне неприятное впечатление. Маленькие глазки смотрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями” (II, 80).

Рокк приходит в 1928 год из эпохи, связанной с именем Ленина, и потому его существование кажется уместным в интервале между 1919-м и началом 1924 года, то есть между гражданской войной и смертью вождя. До этого он находился на “низших” ступенях социальной лестницы, и это “низшее” происхождение получает в описании внешности Рокка “биологическую” подсветку: “маленькие глазки” и “ноги с плоскими ступнями”. В.Гудкова чрезвычайно точно заметила, что сквозь все три повести Булгакова (“Дьяволиада”, “Роковые яйца” и “Собачье сердце”) проходит один и тот же “человеческий тип, враждебный автору, грозящий социальной опасностью”: у самодура Кальсонера из “Дьяволиады”, Рокка из “Роковых яиц” и Шарикова из “Собачьего сердца” одни те же “дегенеративные” черты (II, 693). Говоря иными словами, Булгаков задумывался о том, какую роль в ее будущем сыграют люди этого типа, вынесенные на верхние этаж социальной жизни революционной катастрофой.

То обстоятельство, что Рокк является своего рода продуктом революционного эксперимента и своего рода “экспериментатором”, в повести подчеркнуто неожиданной симпатией Персикова к странному гостю, столь несокрушимо уверенному в успехе:

“ – Знаете что, - молвил Персиков, - вы не зоолог? Нет? Жаль... из вас вышел бы очень смелый экспериментатор” (II, 84).

О том, что Булгаков поставил в тесную связь экспериментатора Персикова с экспериментатором Рокком, заговорили уже первые рецензенты повести. Если А.Воронский осторожно размышлял о том, туда ли ведет писатель, “куда хочет идти наш новый читатель, которому дорог Октябрь”,9 “нападает ли автор на “коммунистический эксперимент” или имеет в виду “более узкий круг обобщений”,10 то И.Гроссман-Рощин определял главную мысль булгаковской повести совершенно определенно и прямо: “[...] Вы разрушили о р г а н и ч е с к и е с к р е п ы жизни; вы подрываете к о р н и бытия; вы порвали “связь времен”. [...] Мир превращен в лабораторию. Во имя спасения человечества как бы о т м е н я е т с я е с т е с т в е н н ы й п о р я д о к в е щ е й и над всем безжалостно и цепко царит великий, но безумный, противоестественный, а потому на гибель обреченный эксперимент”. 11

Рецензентам нельзя отказать в проницательности, хотя мысль Булгакова двигалась несколько иным путем. Его тревожила сама возможность возвращения революционной ситуации, существо которой заключалось в насилии теории над жизнью. Дух революции, подобно эпидемии, обладал способностью возврата, и опасность этого возвращения заключалась в том, что он мог смести с таким трудом восстановленный порядок вещей, позволив “низшим” элементам этого порядка снова вмешаться в проблемы более высокого уровня.

До революции Рокк “превосходно” играл на флейте в фойе кинотеатра. “Но великий 1917 год, переломивший карьеру многих людей, и Александра Семеновича повел по новым путям. [...] Выяснилось, что этот человек положительно велик, и, конечно, не в фойе “Грез” ему сидеть” (II, 92). Вторжение Рокка в лабораторию Персикова оказывалось ничем иным как вторжением 1917 года в 1928-й, то есть возвращением революционного эксперимента, казалось бы, в нормализовавшуюся жизнь. Бывшего флейтиста и гениального биолога сближало отсутствие ответственности перед жизнью, которая воспринимается как материал для эксперимента, и полное невежество относительно законом социального развития.

На уровне мотивной структуры повести флейта Рокка – символ чрезвычайно важный. Как наука в лице Персикова обещает рай в будущем, так и флейта – знак той идиллии, которую пытается осуществить Рокк, мечтательно произносящий: “Эх, и выведу я цыпляток!” (II, 93). Однако, как уже было сказано, эта флейта бессильна заклясть поистине сатанинскую ненависть низших существ к высшим. Как и в случае со Шполянским из “Белой гвардии”, Рокк – не антихрист, но один из тех, кто расчищает пути для торжества грядущего зла. Причем, если Персиков как кабинетный ученый стремится все-таки к экспериментальной проверке открытия и предупреждает, что спешность в использовании луча

В “Роковых яйцах”, как и в первом романе Булгакова, говорится об отсутствии каких-либо сил, способных это зло остановить. В “Белой гвардии” это было подано через беспомощность интеллигенции и бессилие армии. В повести воплощением такой жалкой беспомощности является церковь в лице отца Сергия, которому вдова Савватия Дроздова заказывает молебен: “Скорбная попадья, приложившаяся к кресту, густо смочила рваный рубль слезами и вручила отцу Сергию, на что тот, вздыхая, заметил что-то насчет того, что вот, мол, господь прогневался на нас. Вид у отца Сергия был такой, что он прекрасно знает, почему именно прогневался господь, но только не скажет” (II, 65). Жалкую роль церкви в раскладе основных сил эпохи Булгаков подчеркнет в “Беге” образом Африкана и в “Батуме”, где Николай тщетно пытается защититься от надвигающейся катастрофы Серафимом Саровским, канонизированным по его инициативе.

Логика зла такова, что ее невозможно пресечь ни силой, ни молитвой. Это - логика перевернутого порядка вещей, опрокинутой иерархии, поменявшихся местами “верха” и “низа”. Все возвращается на место в финале старым приемом deus ex mahina, который у Булгакова иронически переформулирован как “морозный бог из машины”. Гады гибнут в ночь с 19 на 20 августа (выбор числа автором, конечно же, неслучаен) в результате сильных морозов, то есть после праздника Преображения Господня. И в этой чудесной случайности прочитывается надежда автора на защиту свыше от ужасной катастрофы.

Примечания
1 Цитаты из Булгакова даются по изд. Булгаков М.А. Собрание сочинений в 5 тт. М., 1989-1990.

2 Шкловский Виктор. Гамбургский счет. Статьи – воспоминания – эссе (1914-1933) / Составл. А.Ю.Галушкина и А.П.Чудакова. Коммент. и подг. текста А.Ю.Галушкина.М., 1990. С. 300.

3 Уэллс Г. Россия во мгле // Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 тт./ Под общей ред. Ю.Кагарлицкого. Т. 15. М., 1964. С. 316.

4 Там же. С. 329.

5 Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988. С. 308-316.

6 Уэллс Г. Пища богов // Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 тт. Т. 3. М., 1964. С. 233.

7 Замятин Евгений. Я боюсь. Литературная критика. Публицистика. Воспоминания / Сост. и коммент. А.Ю.Галушкина. Подг. текста А.Ю.Галушкина, М.Ю.Любимовой. М., 1999. С. 95.

8 Из переписки М.А.Булгакова с Е.И.Замятиным и Л.Н.Замятиной 1928-1936 / Публ. В.В.Бузник // Русская литература. 1989. № 4. С. 182.

9 Воронский А. Писатель, книга, читатель // Красная новь. 1927. № 1. С. 238.

10 Воронский А. Писатель, книга, читатель // Красная новь. 1927. № 1. С. 237.

11 Гроссман-Рощин И. Стабилизация интеллигентских душ и проблемы литературы // Октябрь. 1925. № 7. С.129.





Похожие:

Бердяева О. С. Великий Новгород iconВремя проведения: 09-19 августа 2010 г. Место проведения: г. Великий Новгород Волховско-Ильменский бассейн, г. Санкт-Петербург на т/х «Господин Великий Новгород»
«Господин Великий Новгород», у/с «Михаил Балабан» и «Ильмера» государственного образовательного учреждения дополнительного образования...
Бердяева О. С. Великий Новгород iconГосударственный архив новгородской области записки филиала рггу в г. Великий новгород
Филиал российского государственного гуманитарного университета в г. Великий новгород
Бердяева О. С. Великий Новгород iconВеликий Новгород
Великий Новгород расположен на северо западе европейской части России на пути из Санкт Петербурга в Москву, в 180 км от Санкт Петербурга...
Бердяева О. С. Великий Новгород iconОтчет начальника умвд россии по городу великий новгород
«О результатах оперативно-служебной деятельности умвд РФ по городу Великий Новгород за 9 месяцев 2012 года»
Бердяева О. С. Великий Новгород iconМетодические рекомендации Великий Новгород
З 17 Конкурирующие научные концепции в школьном обучении: Методические рекомендации. Великий Новгород: Новгу им. Ярослава Мудрого,...
Бердяева О. С. Великий Новгород iconФилиал российского государственного гуманитарного университета в г. Великий новгород записки филиала рггу в г. Великий новгород
Филиал российского государственного гуманитарного университета в г. Великий новгород
Бердяева О. С. Великий Новгород iconУчебное пособие Великий Новгород 2000 ббк 71. 0 Печатается по решению з 13 риса НовГУ
Культура и культурология в жизни общества: Учебное пособие / Под научн ред. В. П. Большакова. – Великий Новгород: Новгу имени Ярослава...
Бердяева О. С. Великий Новгород iconДоклад «Невская битва 1240 г. Опыт комплексной реконструкции»
Научно-практическая конференция «Новгород и новгородская земля». Г. Новгород Великий
Бердяева О. С. Великий Новгород iconУчебно-методическое пособие Великий Новгород 2009 (075. 8) Ббк 67 П68 Печатается по решению рис новГУ
Правоведение: учебно-методическое пособие / Ю. В. Александров, Т. А. Антонова, И. А. Ионов, И. Г. Митюнова, В. А. Сомов; Новгу имени...
Бердяева О. С. Великий Новгород iconУказатель содержания Составители: Т. В. Игошева, Г. В. Петрова Великий Новгород 2001 Научный редактор Н. А. Богомолов
Журнал "Весы" (1904-1909 гг.). Указатель содержания / Составители: Т. В. Игошева, Г. В. Петрова. Великий Новгород, 2002. с
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org