Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания



Скачать 322.8 Kb.
Дата18.10.2014
Размер322.8 Kb.
ТипГлава


Глава 2.

Европейская цивилизация и мир

на рубеже ХХ века



вопросы, проблемы, задания

  1. Мировая экспансия европейской цивилизации – «зло» или «благо»?



§1

Нации и империи

Промышленная цивилизация сделала Европу гораздо более единой – все государства были связаны между собой сетью железных дорог; объемы международной торговли резко возросли, а с ними и экономическая взаимозависимость раньше никак не связанных между собой регионов; по телеграфу любые новости мгновенно достигали самых глухих уголков; возникли единые европейские моды и стандарты жизни. Потеряли свое былое значение религиозные споры между католиками и протестантами; дискриминация* иноверцев осталась в прошлом. Сблизились законодательства разных стран; границы между государствами стали «прозрачными», и люди беспрепятственно ездили из одной страны в другую.

Но одновременно появилась мощная сила, разъединяющая европейские народы, – национализм.



Национализм. Как ни трудно это сейчас себе представить, понятие «нация» относительно новое. Еще в начале XIX века границы государств на карте Европы имели мало общего с границами расселения народов, и никто не видел в этом ничего ненормального. На протяжении многих веков люди осознавали себя подданными своего государя, жителями своей «малой родины» – Бургундии, Баварии, Ломбардии – но не французами, немцами или итальянцами. Когда тот или иной монарх предъявлял свои права на какие-то земли, он доказывал их не тем, что там живут люди, говорящие на одном с ним языке, а тем, что эти земли когда-то принадлежали его предкам.

В XIX веке ситуация изменилась: именно принадлежность к нации теперь определяла самосознание европейца. При этом нацию стали представлять себе как некую «сверхличность», наделенную собственным сознанием, разумом, волей и точно так же способную страдать от несвободы, как отдельный человек. Появилась идея суверенитета нации, т.е. ее права самостоятельно определять свою судьбу. Отсутствие суверенитета, как и раздробленность нации, стали ощущаться как кровоточащая рана, требующая немедленного лечения.

Философы разных стран размышляли о смысле и предназначении своей нации, о ее своеобразии и месте среди других народов. Школьные учебники истории стали рассказывать не о судьбах королевских династий, а о рождении нации и ее пути к расцвету.

Столетие между окончанием наполеоновских войн и началом I Мировой войны породило огромное количество литературы, посвященной «национальным идеям» – германской, французской, итальянской, испанской…

Национализм стал основным источником военных конфликтов в Европе – все войны, которые велись между 1815 и 1914 гг., были так или иначе связаны с процессом национального «размежевания». В ходе этих войн объединились Германия и Италия, получили независимость от Османской империи и создали собственные государства греки, болгары, румыны, сербы, черногорцы. Постепенно в массовом сознании все прочнее укреплялась мысль, что каждая нация должна иметь свое собственное отдельное национальное государство. Старые многонациональные империи – Австро-Венгерская, Османская и Российская, – сложившиеся еще в «донациональную» эпоху, испытывали все большие трудности из-за сталкивающихся национальных амбиций входящих в их состав народов.


Шовинизм. В первой половине XIX века национализм был романтически-революционным: его острие было направлено не против других народов, а против «тиранов-угнетателей». Но после обретения национальной независимости националистические чувства не только не ослабевали, но и еще усиливались. В начале ХХ века национальные интересы, национальное могущество (или наоборот, национальное унижение) стали занимать огромное место в сознании миллионов европейцев. Воспитание национальной гордости стало необходимым элементом массового школьного образования. Политики всех партий и направлений принялись играть на национальных чувствах, видя в этом самый верный путь к сердцам избирателей.

Национализм повсеместно вырождался в шовинизм* – убежденность в превосходстве своей нации над всеми остальными. Взаимоотношения между нациями представлялись по аналогии с конкурентной борьбой на рынке (или с дарвиновской борьбой за существование биологических видов). Каждый «здоровый национальный организм» должен был, отталкивая локтями соперников, бороться за расширение своей территории. Ареной этого межнационального соперничества стал весь мир.

Британский премьер-министр маркиз Солсбери в начале ХХ века писал:

«Грубо говоря, все мировые нации можно разделить на живые и умирающие... слабые государства становятся еще слабее, а сильные – сильнее... Живые нации будут постепенно посягать на территории умирающих, а семена и причины конфликтов между цивилизованными нациями быстро произрастать».


Империализм: «второе дыхание». Разрушая старые европейские империи, национализм одновременно способствовал образованию новых – колониальных империй. В XIX веке Европу охватила настоящая лихорадка колониальных захватов.

Европейские купцы постепенно проникали во все уголки земного шара еще с XVI века, но до промышленного переворота они были более заинтересованы в приобретении заморских товаров, чем в продаже своих – Запад тогда еще мало что мог предложить Востоку1. В XIX веке ситуация резко переменилась. Теперь речь шла уже не просто о выгодной торговле – перед промышленно развитыми державами окружающий мир предстал гигантским рынком сбыта, «непаханой целиной», ждущей хозяйственного освоения и приложения европейских капиталов и предприимчивости.

Раньше торговцев мало интересовали внутренние порядки тех народов, с которыми они имели дело; теперь предприниматели нуждались в надежных гарантиях своих капиталовложений, а следовательно, в соответствующей администрации и законах. Поэтому степень вмешательства европейцев во внутренние дела других народов резко усилилась; «освоение» мира стало делом государственным и к концу XIX века превратилось в главное направление внешней политики всех промышленно развитых держав.

В Европе пробудившееся национальное сознание народов препятствовало экспансии любой, даже самой могущественной державы. Но остальной мир еще был полностью открыт для такой экспансии: там европейцам противостояли не сплоченные нации, а слабые, остро нуждающиеся в деньгах, часто враждующие друг с другом, и нередко презирающие собственный народ властители. Подчинить их своему влиянию, а потом и полному контролю обычно не составляло большого труда. Технологическое (прежде всего, военное) преимущество европейцев делало некогда великие цивилизации Востока беззащитными. Даже небольшие западные страны сумели установить свой контроль над обширными территориями (например, Бельгия объявила своей колонией бассейн реки Конго в Африке, а Голландия – огромную Индонезию). К началу ХХ века за пределами Европы и Америки почти не осталось народов, сохранивших национальную независимость.

Экономические выгоды были далеко не единственным (а нередко и не главным) побудительным мотивом, втягивающим государства в колониальную гонку. Устройство эффективно работающей администрации в далеких землях было дорогим удовольствием, колонии требовали больших расходов, которые далеко не всегда окупались. Новые территории захватывались не столько ради сегодняшней (и часто сомнительной) выгоды, сколько из боязни опоздать и завтра отстать от конкурентов.

Авантюристы-торговцы, не успев даже толком разведать новую территорию, требовали от своих правительств ее юридического закрепления в качестве колонии. Для того, чтобы объявить любой район Африки своей колонией, претендующее на него государство должно было лишь объяснить своим конкурентам, зачем ему эта земля понадобилась, и доказать, что метрополия* реально осуществляет управление ею.

Обладание собственной колониальной империей на рубеже XIX–ХХ веков считалось делом национального престижа, непременным признаком «великой державы».
Великие державы. Весь мир к началу ХХ века зависел от Европы. В самой же Европе судьбами мира распоряжались несколько «великих держав».

Великие державы – это не просто сильные в экономическом и военном отношении государства, а страны, стремящаяся свою силу постоянно демонстрировать и доказывать, активно вмешиваясь во все международные дела.

США, например, великой державой не считались: хотя уже в начале ХХ века они были самой богатой и промышленно развитой страной мира, но при этом они имели маленькую армию и старались не вмешиваться в «большую» мировую политику. Напротив, Италия не обладала ни экономической, ни особой военной мощью, но очень активно действовала на международной арене, добиваясь, чтобы и ее все считали «великой державой».

Реально европейская и мировая политика находилась в руках пяти держав – Великобритании, Франции, Германии, России и Австро-Венгрии.

Эти государства ревниво следили друг за другом, и если одно из них получало возможность «слишком» усилить свои позиции, остальные готовы были объединиться, чтобы помешать этому.

Так было в 1878 году, когда Англия, Франция, Германия и Австро-Венгрия не дали России единолично воспользоваться плодами ее победы над Турцией и захватить Стамбул с черноморскими проливами; так было всегда, когда какая-либо из держав намеревалась обзавестись новой колонией (остальные требовали себе обязательных «компенсаций»). Когда Япония впервые вышла на международную арену, разбив в 1895 году китайскую армию, европейские державы дружно отобрали и разделили между собой практически все плоды ее военной победы.

Слабые, но «соблазнительные» для европейцев государства (такие как Китай, Османская империя, Персия, Афганистан) сохраняли свою (хотя и весьма относительную) независимость только благодаря этой «ревности» великих держав друг к другу.
Великобритания была лидером колониальной гонки и во многом «эталоном» для других европейских держав – англичанам завидовали, у них учились2. Обширные британские колонии во всех частях света к началу ХХ века составляли с метрополией единый экономический организм. 80% необходимого англичанам продовольствия завозилось морем из колоний, и во многом благодаря этому Англия стала самой «городской» страной мира (в начале ХХ века в городах жило уже 75% ее населения). Британская промышленность всегда была в достатке обеспечена заморским сырьем, в колониях же находила широкий сбыт значительная доля товаров, производимых британской промышленностью.

Империя была не только основой экономического могущества Англии, но и составляла предмет ее национальной гордости, именно в ней нашла свое наиболее полное воплощение «британская идея». Многие англичане искренне думали, что их страна, приобретая все новые и новые колонии и «сферы влияния», выполняет великую миссию – несет свет цивилизации отсталым народам, причем делает это лучше, чем любое другое европейское государство. Они были убеждены в том, что чем больше в мире британских колоний, тем лучше для мира. Англичане гордились тем, что именно их страна первой запретила работорговлю и вообще рабство, что она не допускает такого «беспредела» своих торговцев и чиновников в подвластных странах, как другие, и меньше прибегает к грубо-насильственным методам расширения империи.

Гигантскую империю нужно было охранять от любых посягательств конкурентов, и с этой целью англичане не жалели средств на свои военно-морские силы. Традиционно Британия считала себя в безопасности только в том случае, если ее военный флот превосходил по мощи два следующих за ним флота вместе взятых (это означало, что даже если две европейские державы, имеющие самые мощные военно-морские силы, объединятся против Англии, она сможет обеспечить не только неприступность самих Британских островов, но и защитить морские коммуникации империи). Ради той же цели Британия стремилась не выпускать из своих рук контроля над важнейшими морскими путями (Ла-Манш – Гибралтар – Суэцкий канал – Аден – Сингапур, Кейптаун).

Охраняли свою империю англичане очень активно, наступательно. Стремясь, например, оградить от возможных вторжений Индию, Англия расширяла свое влияние в сопредельных государствах – Афганистане и Персии (Иране); чтобы надежно контролировать драгоценный Суэцкий канал, прочно подчинила себе Египет; для того, чтобы защитить британские интересы в Южной Африке, раздавила бурские республики и т. д. и т. д.


Франция пережила за столетие четыре революции, дважды вводила республиканское правление, сменила на королевском и императорском престоле три династии, испытала страшное поражение от Пруссии и германскую оккупацию, после чего, наконец, в 1870 году в третий раз – и уже окончательно – стала республикой. В первые десятилетия своего существования эта «третья республика» переболела всеми «болезнями» молодой демократии. Общество сотрясали следовавшие один за другим громкие политические скандалы: торговля государственными наградами в президентском дворце, откровенная продажность большинства депутатов парламента, разорение сотен тысяч мелких вкладчиков при крушении жульнических компаний («Панама»*), продажа секретных документов Генштаба немцам и осуждение по этому делу невиновного («дело Дрейфуса»)... Все это не раз ставило Францию на грань политического кризиса, раскола общества. Но самой острой болью для французов оставалось неотмщенное национальное унижение позорно проигранной франко-прусской войны, потеря былого авторитета страны в мире.

Наголову разгромленная объединившейся Германией в 1870 г., Франция потеряла главную базу своей тяжелой промышленности – богатые углем и железной рудой провинции Эльзас и Лотарингию, вынуждена была выплатить победителю огромную контрибуцию*. Страна понесла не только материальный и моральный урон, но и потеряла ощущение безопасности – на востоке от нее образовалось мощное германское государство, противостоять которому в одиночку Франция была не в состоянии (Германия могла выставить армию, вдвое более многочисленную, чем французская). Смириться с этим было очень трудно.

Широкой популярностью пользовались требования взять реванш*, вернуть Эльзас и Лотарингию, восстановить «величие Франции».

Однажды это чуть не погубило республику: под реваншистскими лозунгами едва не прорвался к власти в 1887 году безответственный авантюрист, стремившийся стать диктатором Франции, – генерал Буланже. Он триумфально выиграл муниципальные выборы в нескольких округах, включая Париж, и, доказав таким образом свою популярность, мог совершить военный переворот – но сдали нервы: испугавшись слухов о готовящемся своем аресте, генерал сбежал за границу, где вскоре застрелился.

Приобретение колоний стало для Франции в первую очередь способом восстановления национального престижа. Экономика страны (в отличие от британской) не слишком нуждалась в колониях: французской промышленности еще вполне хватало внутреннего потребительского рынка, а банкирам – денежных рынков европейских стран. Военные экспедиции и содержание колониальной администрации стоили дорого и не окупались прибылями от торговли с колониями. В целом Франция расширяла свою империю чуть ли не «себе в убыток» – но национальный престиж перевешивал чисто материальные соображения.

Когда в 1881 году Франция установила контроль над Тунисом, все газеты вынесли на первые полосы торжествующее восклицание премьер-министра: «Ура! Мы снова стали великой державой!»

За последнюю треть XIX века Франция расширила свои владения более чем в десять раз. В процессе этого расширения она не раз конфликтовала с Англией, но до серьезного столкновения дело так и не дошло. Миновали те времена, когда для Франции главной соперницей в Европе была Англия – теперь у нее был другой враг.
Германия. Объединитель Германии и ее первый канцлер (глава правительства) Отто фон Бисмарк понимал, что, разгромив Францию, его страна тоже не может чувствовать себя в безопасности. Сама по себе Франция была не слишком опасна, но она непременно присоединилась бы к любому государству, с которым у Германии испортились бы отношения. И Бисмарк посвятил всю свою энергию и дипломатическую изобретательность именно тому, чтобы лишить Францию возможных союзников. Ради этого во внешней политике он действовал очень аккуратно, старался не нажить своей стране врагов в Европе, стремился поддерживать добрые отношения со всеми великими державами.

В это время Европа переживала настоящую лихорадку колониальных захватов. В Германии также были влиятельные круги, стремившиеся включиться в эту гонку и требовавшие от правительства поддержать их. Однако Бисмарк готов был уступать подобным требованиям лишь в тех случаях, когда это не обостряло отношений с возможными в будущем союзниками Франции: Англией и Россией. Он считал, что погоня за колониями является для Германии непозволительной роскошью до тех пор, пока она не обеспечит себе гораздо более необходимого: прочной безопасности в Европе3.

Пока был жив первый кайзер (император) объединенной Германии Вильгельм I, Бисмарк крепко держал внешнюю политику страны в своих руках. Его усилия приносили плоды: Германии удалось заключить союз с Австро-Венгрией и Италией («тройственный союз»), а ни одна из великих держав военной союзницей Франции не стала.

Однако в 1888 году Вильгельм I умер. Новому кайзеру – молодому и амбициозному Вильгельму II – политика Бисмарка казалась слишком ограниченной, «старомодной», лишенной «мирового размаха». В 1890 году он отправил старого канцлера в отставку и взял бразды правления в собственные руки.

Вильгельм II и его новые министры считали, что стране, имеющей самую сильную сухопутную армию на континенте и самую мощную тяжелую промышленность (по производству стали Германия к концу XIX века вышла в европейские лидеры), не пристало, как «бедной родственнице», стоять в стороне, пока другие делят мир.

Германия успела принять участие в разделе Африки, «закрепив» за собой Того, Камерун и Намибию. Но в начале ХХ века былого простора для экспансии уже не было, и сильнейшая промышленная держава Европы чувствовала себя «обделенной».


Австро-Венгрия. Престарелый император Франц-Иосиф Габсбург правил государством, в котором большинство населения составляли не австрийские немцы, а венгры и славяне (чехи, словаки, словенцы, боснийцы, хорваты, украинцы, поляки, сербы). Из всех народов империи равноправия с австрийцами смогли добиться только венгры. В 1867 году Австрийская империя была преобразована в двуединую монархию Австро-Венгрию с двумя государственными языками, двумя парламентами, двумя правительствами, отдельными австрийской и венгерской армиями (общими для Венгрии и Австрии остались император, финансы и внешняя политика).

Полученное венграми равноправие подхлестнуло национальные чувства славянских народов Австро-Венгрии. Понимая, что рост славянского национализма ставит под угрозу само существование империи, и австрийское, и венгерское правительства ограничивали применение национальных языков не только в госучреждениях, но и в школах, пытаясь таким образом добиться ассимиляции* («растворения») славян.

Были в империи и более масштабно мыслящие политики. Например, наследник имперского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд был убежден, что единственный способ сохранить и укрепить «лоскутную монархию» Габсбургов – превратить ее из «двуединой» в «триединую», где третьим элементом будет славянское государство, наделенное такими же правами, как Австрия и Венгрия. Однако уступки имперского правительства славянам (например, признание чешского языка вторым государственным в Австрии в 1897 г.) вызывали яростный отпор немецкоговорящего населения. Лавирование между враждебными друг другу национализмами требовало от имперских властей большого политического искусства и дальновидности.
Соединенные Штаты Америки. В начале ХХ века в мире была лишь одна промышленно развитая и богатая страна, не имевшая имперских амбиций. Само слово «империя» звучало здесь не гордо, как в Европе, а осуждающе (примерно так, как оно звучит в наши дни).

«Национальная идея» Америки, сплачивавшая разноплеменных иммигрантов в единый народ, не походила на британскую, французскую, германскую или русскую. Граждане этой страны гордились не мощью своего государства, а скорее его слабостью – и собственной свободой. Величие своей страны американцы видели не в военной мощи и способности диктовать другим свои решения, а в осуществлении «американской мечты» – свободный труд свободного человека на свободной земле.

Поскольку ничье военное нападение США не грозило, ни одно правительство не смогло бы заставить ее налогоплательщиков раскошелиться на мало-мальски приличную армию, и любой кандидат на выборах был бы освистан и провален, заяви он о своем намерении заключить с какой-либо страной военный союз. «Национальные интересы» понимались в США как обеспечение мира, безопасности и свободной торговли для граждан страны. Лучшим способом обеспечения этих национальных интересов признавалась политика невмешательства ни в конфликты за пределами Америки, ни в дипломатическую игру европейских великих держав – как бы ни пытались их туда втравить «коварные империалисты».

В XIX веке население США выросло с 5 до почти 100 миллионов человек. Весь век через Атлантику шло, пожалуй, самое грандиозное в мировой истории переселение. Но это было не движение целых народов, а исход из Европы огромного числа отдельных людей (или семей), каждый из которых принял решение «начать жизнь сначала». Высадка их на восточном побережье Северной Америки была не концом, а только первым этапом долгого, часто опасного пути вглубь континента и тяжкой работы, – десятки тысяч фургонов вооруженных переселенцев медленно продвигались на закат солнца, на индейские территории, на «дикий Запад». За столетие переселенческий поток достиг тихоокеанского побережья и широко разлился по земле, не знавшей ни плуга, ни господина.

Здесь не было ни аристократии, ни особого «образованного класса», судьба человека здесь не зависела от его происхождения. Маленькая община, к которой он принадлежал, и местное самоуправление значили в жизни рядового американца гораздо больше, чем государство. Если человек не нарушал уголовный закон, он мог вообще не сталкиваться с властями в своей повседневной жизни.

«Американская мечта» – общество равных возможностей, где каждый добивается успеха в меру своих талантов и трудолюбия, – вдохновляла миллионы людей работать не покладая рук, и уже в начале ХХ века США стали богатейшей страной мира. Эта страна без «исторического наследия» оказалась идеальной почвой для новой промышленной цивилизации.

В 1914 г. США уже производили больше промышленной продукции, чем Англия, Франция и Германия, вместе взятые. 60% населения США были заняты в сельском хозяйстве, но это были не стремящиеся к самодостаточности и чуждые промышленным городам крестьяне (как на европейском континенте), а предприимчивые и динамичные фермеры. Соединенные Штаты были единственной страной, не знавшей ни общинного крестьянства, ни земельной аристократии, ни культурной пропасти между городом и деревней. Фермерское хозяйство изначально работало в большей мере на рынок, чем на себя. Все сельскохозяйственные земли находились в частной собственности.

Не только федеральное правительство, но и правительства отдельных штатов были лишены возможности как-либо вмешиваться в экономическую жизнь страны. Вся их роль сводилась к наблюдению за тем, чтобы никто не нарушал правил «честной конкуренции». «Нечестной конкуренцией» считалось не только мошенничество или монополия, позволяющее диктовать свои цены на рынке, но и объединение рабочих в профсоюзы для совместной забастовочной борьбы (не нравится зарплата – поищи другого хозяина, но не пытайся нарушать законы свободного рынка!4). Государство не занималось ни образованием, ни медициной, ни социальной помощью. Бедным помогали многочисленные религиозные благотворительные организации; из частных фондов финансировались и научные исследования, и образовательные программы.

Неизбежная жестокость свободной и неограниченной конкуренции несколько смягчалась общей религиозностью. В мировоззрении американцев, несмотря на смешение всех языков, рас и обычаев, по-прежнему господствовал заложенный еще «отцами-основателями» государства дух протестантских общин. Все вероисповедания были равноправны, но в условиях полной религиозной свободы «опротестантивались» даже католические и православные приходы. В Америке приживались все виды национальных кухонь, костюмов, искусств – но выжить и найти свое счастье в этой стране, полюбить ее как свое отечество мог лишь человек, проникшийся протестантским духом свободы, личной ответственности и собственного достоинства.

Крупная промышленность начала расти в США позже, чем в Европе: до тех пор, пока не были заселены все свободные земли на Западе, для фабрик просто не было достаточного количества рабочих рук. Промышленный бум начался лишь после того, как освоение «дикого Запада» закончилось, и вновь приехавшие иммигранты уже не могли получить свободный земельный участок. Однако и после этого рабочие руки в США были дороги и дефицитны, прислугу могли нанять только очень богатые люди, и не случайно именно в этой стране уже в начале ХХ века появились приспособления, экономящие домашний труд (электрические утюги, стиральные машины, одноразовая посуда и т.п.).

К началу ХХ века «романтический период» истории США (освоение «дикого Запада», войны с индейцами, гражданская война между Севером и Югом, «золотая лихорадка») остался позади. Сложилась относительно упорядоченная и эффективная система государственной власти, споры стали гораздо чаще разрешаться в судах, чем с помощью оружия. Однако и федеральное правительство, и правительства отдельных штатов были несравнимы по силе с местным самоуправлением и свободными объединениями граждан. Оборотной стороной свободы и самоуправления были сохраняющееся, несмотря на Конституцию, бесправие черного населения Юга, бессудные расправы («линчевания») и Ку-Клукс-Клан. Слабое и «дешевое» государство, не имеющее ни достаточных сил, ни денег, ни полномочий для насилия над народом, было частью американской «национальной идеи».

Общая атмосфера колониальной гонки не могла совсем не затронуть американских политиков – на рубеже XIX–ХХ веков они впервые заинтересовались мировыми делами. Американские военные опасались, что экспансия европейских великих держав может распространиться и на окружающие США страны Карибского бассейна и Центральной Америки5. Единственным выходом, по их мнению, было установление над этими территориями контроля США.

В 1898 г. США поддержали на Кубе восстание против испанских колониальных властей, выиграли войну с Испанией и получили возможность распоряжаться судьбой ее бывших колоний. Куба была объявлена независимой, но роль «гаранта» этой независимости США взяли на себя: на острове были построены американские военно-морские базы, а американо-кубинский мирный договор предусматривал право США вмешиваться во внутренние дела Кубы в случае каких-либо политических кризисов. Другой карибский остров – Пуэрто-Рико – был просто аннексирован*, как и «стратегически важные» острова в Тихом океане – Гавайи и Филиппины.

Однако имперская политика, пусть и оправдываемая заботой о безопасности, с самого начала вызывала сильную оппозицию внутри страны. Очень многие американцы были убеждены, что они смогут сохранить свою свободу лишь в том случае, если не будут покушаться на свободу других народов: «Наш образ правления, наши традиции, наши нынешние интересы и наше будущее благоденствие – все это запрещает нам вступать на путь завоеваний». Общественное мнение эффективно сдерживало имперские поползновения политиков и военных, и до I мировой войны США так и не вошли в число великих держав.





§ 2

Конец замкнутых миров

В доиндустриальную эпоху европейская цивилизация, при всем ее своеобразии, все-таки в своих основах была похожа на остальные цивилизации Земли. Новая Европа настолько отличалась от всех культурных миров, когда-либо существовавших на планете, что по сравнению с ней различия между другими культурами казались незначительными. И эта новая, невиданная цивилизация не признавала географических рамок и стремилась распространиться на весь мир.

Прошли те времена, когда на планете могли существовать разные культуры совершенно независимо друг от друга. Фактически все неевропейские страны оказались перед принудительным выбором: либо покориться европейскому владычеству и потерять независимость (так случилось с Индией, Индокитаем, народами Африки), либо самостоятельно начать перестраивать на европейский лад свою экономику, политическую организацию и культуру. Так или иначе, самобытное существование многих традиционных обществ было прервано. С тех пор, как в Европе сложилась промышленная цивилизация, участью остального мира стало так называемое «зависимое», или «догоняющее» развитие.

Подавляющее большинство европейцев тогда еще не понимало, насколько драматичен тот конфликт цивилизаций, который вызывала экспансия* «белого человека» во всем мире. Убежденные в превосходстве своей культуры, они были полны решимости привить ее всем жителям Земли – «для их же блага». Строя в «диких» странах свои фабрики, прокладывая телеграфные линии, заводя школы и переводя Библию на языки прежде не знавших письменности племен, Европа гордилась своей «цивилизаторской миссией» и не останавливалась перед применением силы к тем, кто пытался этому сопротивляться.

Одни европейцы ехали в далекие страны в надежде обогатиться, другие искренне стремились исполнить «миссию белого человека». Видимо, никогда не закончатся споры о том, в каких пропорциях тут смешивались алчность и бескорыстие, жестокий расизм и христианское самопожертвование, вседозволенность и строгое служение долгу – положение «белого человека» среди «туземцев» позволяло каждому развернуться во всю ширь своих природных задатков. Трагедия колониальной эпохи заключалась не в том, что европейцы были плохими людьми, а в том, что, даже при самых благих намерениях, они с легкостью расшатывали устои местных традиционных культур, разрушали вековые ценности людей других цивилизаций, – но при всем желании не могли привить им свои.


«Черная Африка»6. Большую часть континента европейские державы поделили между собой за последнюю треть XIX века. Африканские племена были совершенно беззащитны перед белыми пришельцами. Но их хранила сама природа – непроходимые джунгли, безводные пустыни, тяжелый для европейцев климат их континента препятствовали массовому наплыву сюда людей из Старого Света.

Возвышение «новых» империй имело для африканцев то несомненное благо, что Англия и Франция решительно пресекли главное и самое отвратительное преступление «белых» перед «черным континентом» – работорговлю (которой в огромных масштабах промышляли, в основном, португальцы7).

Впрочем, в конце XIX века державы поделили между собой скорее карту Африки, – реально освоить континент им было пока не по силам (в основном делили «впрок», на будущее). Политики часто проводили границы колониальных владений по тем территориям, о которых могли рассказать лишь редкие охотники или миссионеры. Близко познакомиться с белыми африканцы имели возможность только в их немногочисленных поселениях, расположенных в устьях крупных рек.

Исключение составляли лишь отдельные внутренние районы Южной и Юго-Восточной Африки, где оказалось возможным вести фермерское хозяйство и добычу золота и алмазов.


Индия в составе Британской империи. Индия официально вошла в состав Британской империи в 1858 году – до этого здесь распоряжалась частная Ост-Индская компания.

Немногочисленная колониальная администрация, опираясь на местную знать и чиновников8, поддерживала «закон и порядок», необходимый для свободного развития английского предпринимательства. Искоренялись наиболее дикие на европейский взгляд местные обычаи (самосожжение вдов, убийства новорожденных девочек, ритуальные религиозные убийства и т. п.). Английские ученые – этнографы, лингвисты, историки – познакомили Европу с богатейшей индийской культурой. Во второй половине XIX века на Западе началась волна увлечения индийской культурой (и вообще – «Востоком»).

Но «рядовые» англичане в Индии сохраняли надменную уверенность в собственном безграничном превосходстве над «туземцами», проявлявшими полное безразличие к важнейшим ценностям «белого человека»: упорному, целенаправленному труду, комфорту, борьбе, личному успеху.

Индийская традиция учит человека считать свое «я» (со всеми его чувствами, желаниями, стремлениями) иллюзией, причиняющей страдания и мешающей увидеть истину. Чтобы освободиться от страданий, человек должен освободиться от своего «я». С этой точки зрения любой европеец (а англичанин в особенности), – существо низшего порядка, не имеющее ни малейшего понятия о смысле жизни и обреченное лишь увеличивать мировое зло своими пустыми хлопотами. Однако и борьба против англичан – тоже бессмысленна, поскольку внешний мир вообще не стоит большого внимания.

Англичане строили в Индии школы и университеты, посылали местных юношей учиться в метрополию, надеясь воспитать европеизированную элиту, на которую можно будет опереться. Но результат оказался другим – именно эти выпускники Оксфорда и Кембриджа, впитав идеи свободы, экономического прогресса и национализма, стали главными врагами британского владычества и начали организованную борьбу против него. В начале ХХ века они развернули по всей стране кампанию бойкота английских товаров и ненасильственного гражданского неповиновения.
Исламский мир и Европа. Для мусульманских стран контакты с Европой не были чем-то новым – общение и борьба христианского и мусульманского миров длились уже много столетий, и Запад многое позаимствовал у исламского Востока. На протяжении всего средневековья мусульманский мир был богаче, мощнее, образованнее христианской Европы. Но к концу XVIII века соотношение сил изменилось в пользу Запада.

Способы установления европейского контроля над территориями, месторождениями полезных ископаемых и стратегически важными путями и пунктами были примерно одинаковыми: шахам и султанам предлагались крупные займы, помощь в перевооружении армий, и т. п.; затем, когда должники оказывались несостоятельными, над ними устанавливали финансовую опеку: иностранные консультанты брали под свой контроль сбор налогов и расходы казны. Кроме того, «опекуны» получали право разрабатывать природные ресурсы, строить железные дороги, беспошлинно продавать свои товары и контролировать внешнюю политику своих должников.

Правители Персии (Ирана) и огромной Османской империи к началу ХХ века попали в полную финансовую и политическую зависимость от европейцев.

Пятисотлетняя Османская империя на карте по-прежнему выглядела гигантом – под властью турок все еще оставались Ирак, Сирия, Аравия, Ливан, Палестина, Египет. Но в XIX веке это был «колосс на глиняных ногах». Власть султана уже не вызывала былого трепета ни у покоренных в прошлом народов, ни у самих турок. Некогда грозный повелитель стал игрушкой в руках дворцовых интриганов. Правители провинций все больше чувствовали себя самостоятельными и независимыми от Стамбула.

Одряхлевшая империя давно развалилась бы, если бы не поддержка европейских великих держав. Они тоже считали Османскую империю обреченной, но все никак не могли договориться между собой о дележе ее «наследства» – кто будет контролировать оставшиеся без «хозяина» территории.
Китай: гибель Срединной Империи под натиском новых «варваров». На рубеже XIX–ХХ веков Китай, как и сейчас, был самой многонаселенной страной в мире (420 миллионов человек в 1900 г.). Культура, основанная на иероглифической письменности, объединяла десятки народов, говорящих на разных языках (китайские «диалекты» отличаются друг от друга сильнее, чем европейские языки). Все завоеватели, с которыми приходилось сталкиваться Империи за тысячелетия ее истории, быстро растворялись в этой культурной среде и становились китайцами. Так что, убеждение жителей Срединной Империи в том, что за ее пределами обитают только варвары, и на Земле нет народа, у которого стоило бы чему-то учиться, было основано на солидном многовековом опыте.

В XVII веке китайские власти, неприятно пораженные «невоспитанностью» португальцев, запретили въезд в свою страну всем европейцам, и вплоть до середины XIX столетия Поднебесная оставалась для них «закрытой» страной.

В основе традиционной китайской культуры лежат идеалы и принципы, почти диаметрально противоположные тем, что захватили умы европейцев в XIX веке. Человек в этой культуре не существует сам по себе, он лишь часть целого – семьи, общины, государства. И именно поддержание гармонии этого целого должно быть главной целью каждого индивидуального существования. Поэтому можно представить себе, насколько дикими варварами выглядели в глазах культурных жителей Срединной Империи люди, не испытывающие ни малейшего почтения к «старшим», не признающие авторитета, не стесняющиеся открыто конкурировать и конфликтовать друг с другом и выпячивать свое «я». Страшным шоком для китайцев стало открытие, что эти «варвары» обладают подавляющим техническим и военным превосходством: во время нескольких войн в середине XIX в. имперские войска и флот были разгромлены относительно немногочисленными силами англичан.

Великая страна оказалась бессильной сдержать натиск европейцев. Вслед за англичанами, боясь отстать, в Китай устремились и другие западные державы. Власти были вынуждены постепенно расширять список городов, где разрешалось селиться «белым» пришельцам, позволить им не только торговать, но и арендовать землю, вывозить за границу китайских рабочих, строить порты и железные дороги – и при этом не подчиняться китайским законам и даже управлять местным населением в «своих» городских кварталах. Европейцы в Китае получили больше прав, чем китайцы.

Перед лицом такой беды правительство, возглавляемое императрицей Цыси, провозгласило «курс на самоусиление» Китая. Смысл этой политики заключался в попытках ускоренного заимствования европейской техники (прежде всего, военной) при сохранении китайских традиций и культуры. Высокопоставленные сановники заводили судоверфи и оружейные заводы; началось строительство железных дорог; открывались инженерные, медицинские, военные заведения западного образца. При этом вся политическая система Поднебесной оставалась в неприкосновенности, никаких отступлений от традиций предков не допускалось.

Однако в 1895 году, когда Китай потерпел поражение уже даже не от европейцев, а от соседней Японии, стало ясно, что «самоусиление» не состоялось. А в 1900 году по суверенитету Китая был нанесен последний удар. Тайное общество «Ихэтуань», члены которого верили, что особые приемы рукопашного боя сделают их неуязвимыми для пуль, начало восстание против «заморских дьяволов». Ихэтуани (или, как их называли европейцы, «боксеры») убивали иностранных подданных, грабили и разрушали их имущество, крушили железные дороги и прочие иноземные нововведения. Обвинив правительство Цыси в том, что оно не защищает европейцев и потворствует «боксерам», восемь великих держав ввели свои войска в Китай, разгромили повстанцев и императорскую армию. Оплатить эту карательную экспедицию, естественно, должно было китайское правительство, – а поскольку денег у него не было, то в счет «долга»…

От окончательного превращения в колонию страну спасало только соперничество великих держав.

После смерти властной Цыси незыблемый дотоле авторитет императоров Поднебесной был подорван, и, начиная с 1911 г., государство стало разваливаться. Провинциальные наместники отказывались повиноваться распоряжениям центральной власти, начались восстания. Судьбу Империи решили высшие сановники – двухлетний император «отрекся» от престола. Была сделана попытка избрать парламент и президента, но это не прибавило силы центральной власти. Страна фактически распалась на отдельные провинции, которые начали кровавую междоусобицу, растянувшуюся на четыре десятилетия.


Япония учится у врагов. Как и Китай, Япония в XVII веке прекратила контакты с внешним миром, испугавшись их разлагающего влияния на местные традиции. Самоизоляция проводилась настолько жестко, что даже потерпевшим кораблекрушение и случайно оказавшимся в чужих странах японским рыбакам под страхом смертной казни запрещалось возвращаться на родину.

Как и в Китае, «открытие» Японии не было добровольным – когда в 1853 году с «дружеским» предложением заключить торговый договор прибыла американская военная эскадра, сёгун9, учтя недавний опыт Китая, не смог отказать. Договор (такой же неравноправный, как договоры европейцев с Китаем) был подписан; два японских порта были открыты для американских торговых кораблей, а вслед за американцами интерес к Японии проявили и европейцы.

На этом, однако, сходство с Китаем закончилось. Унизительный опыт собственного бессилия перед иностранцами мобилизовал и сплотил Японию. Консервативное правительство клана Токугава в 1868 г. свергли, и страна стала жить под лозунгом: «Откроем страну, дадим свободу инициативе!» В Японии началась эпоха очень решительных и последовательных преобразований, подчиненных одной, всем понятной цели: сравняться в могуществе с великими державами Запада.

Переход от полной самоизоляции к ускоренному заимствованию европейской культуры был в Японии гораздо более резким, чем в любой другой стране. «Европеизацию» страны проводила национальная элита – и не для того, чтобы жить, как в Европе, пользоваться западными благами, а чтобы сделать свое государство сильнее всех.

Новое японское правительство подошло к делу очень серьезно и вдумчиво: поняв, что позаимствовать только военную технику, не меняя всего общества, невозможно, оно приступило к масштабным реформам. Начали с основы основ – поземельных отношений.

Государство принудительно выкупило земли у удельных князей, а княжества были реорганизованы в провинции – с феодальной раздробленностью в Японии, таким образом, покончили, и вся страна стала централизованно управляться из Токио. Бывшие зависимые крестьяне-арендаторы получили свои участки в собственность с разрешением их купли-продажи – расслоению деревни был дан «зеленый свет». Разорившиеся крестьяне могли искать себе заработка в городах – все былые ограничения на свободу передвижения по стране были сняты.

Новая налоговая система (деньги – вместо натуральных податей) дала правительству средства, необходимые для индустриализации страны. На казенный счет и с помощью иностранных специалистов строилась сеть железных дорог и «образцовые» промышленные предприятия, которые потом передавались в «доверенные» частные руки10. Конкуренция не поощрялась – напротив, правительство выращивало монополии (и, как следствие, японские товары в начале ХХ века «славились» своим отвратительным качеством). Однако главная цель индустриализации – наращивание военной мощи государства – была достигнута. Армия, которую с 1872 г. начали комплектовать на основе всеобщей воинской повинности, быстро перевооружалась11, появился современный флот12.

Офицерский «костяк» новой японской армии составили самураи, и своих солдат они воспитывали в духе традиционной самурайской этики. Делом чести для японского солдата было отдать жизнь за своих командиров и императора в любой момент – беспрекословно и с радостью. Стремление сохранить жизнь считалось низким и недостойным; вернуться с войны живым было менее почетно, чем погибнуть на ней. Слава или позор воина ложились не только на его семью, но и на весь его род. Воспитанная таким образом армия способна была яростно сражаться даже в войнах, не связанных с непосредственной угрозой национальным интересам (западные армии в таких случаях были гораздо менее боеспособны – европейские солдаты не могли хорошо сражаться за непонятные им цели).

В 1872 году – примерно в то же время, что и в Европе, – началось создание системы обязательного всеобщего образования по западным программам13 для детей обоего пола. Сеть университетов, средних и начальных школ охватила всю страну, вплоть до самых глухих деревушек. Школы были платными, и плата за обучение была не маленькой, но население привыкло выполнять распоряжения властей, и европеизированная система образования развивалось очень быстро – в этом отношении Япония к началу ХХ века не только догнала, но и перегнала многие европейские страны.

К середине XIX в. две трети населения страны уже умели читать и писать – это значит, что между «низами» и «верхами» культурной пропасти не было, общество было относительно единым. Одновременное переучивание всей страны на западный манер не раскололо, а еще более объединило японское общество.

Реформирование политического устройства страны завершилось принятием в 1889 г. конституции, в основу которой был положен германский образец. В Японии появился избираемый частью населения парламент, полномочия которого ограничивались утверждением законов и государственного бюджета; правительство отвечало только перед императором. Принятие конституции было в основном данью европейским «приличиям». О демократии речи не шло – реальная власть сосредоточилась в руках узкого круга лиц, окружающих императора, и из всех общественных сил политическим влиянием обладала только армия.

За полвека Япония прошла огромный путь – путь национального самоотречения ради национального самоутверждения. У тех, кого еще недавно не желали пускать в страну, теперь перенимали не только общественное и государственное устройство, не только науки, технику и военную организацию, но и архитектуру, фасоны одежды, прически, и т.д. и т.д.

Признав превосходство европейской культуры, японцы стали относиться к ней с глубоким почтением, и иногда даже второразрядные европейские писатели находили здесь восхищенных читателей. Самоотречение порой доходило до самоуничижения: некоторые японские политики, всерьез восприняв распространенные в Европе расистские теории, писали их авторам письма с вопросом: что же делать, чтобы как-то «улучшить» свою расу? – может быть, перейти на мясной рацион в питании, или поощрять смешанные браки?..

Между тем именно Япония в начале ХХ века стала самым наглядным опровержением расистских теорий, первой из неевропейских стран войдя в число «великих держав». И, как у всякой «великой державы», у Японии появилась масштабная стратегическая цель – господство в Восточной Азии.

Началось экономическое проникновение Японии в страны Тихоокеанского бассейна. Американской и европейской торговой экспансии в этом регионе японцы противопоставили собственную стратегию. Они учли, что борьба идет за районы с бедным населением и буквально наводнили азиатские рынки (и свой собственный внутренний рынок) огромным количеством сверхдешевых потребительских товаров. Платой же за низкие цены было качество продукции, – вплоть до Второй мировой войны определение «японский товар» означало откровенную «дешевку» самого низкого сорта. Выходить с таким товаром на «белые» рынки смысла, конечно, не имело, но в Корее, Китае, Индокитае, Индонезии неказистые японские изделия были вполне конкурентоспособны и приносили значительные прибыли.

Японскую военную аристократию манила мечта о великой империи. Как только японские вооруженные силы достаточно окрепли, страна – следуя примеру своих европейских «учителей» – устремилась за территориальными приобретениями. Самым «лакомым куском» был одряхлевший и не сумевший вовремя перестроиться Китай – страна, на которую японцы столетиями смотрели «снизу вверх», как на недостижимый идеал могущества и культуры. В 1895 гг. японская армия наголову разгромила в Корее численно превосходящие ее китайские силы. Китайское правительство вынуждено было принять все продиктованные ему условия мирного договора.

Япония получала возможность установить свой протекторат над Кореей и «арендовать» у Китая ряд прибрежных территорий. Однако этот первый триумф японского оружия был омрачен вмешательством европейских держав. Россия при поддержке Франции и Германии выступила в защиту Китая, и плоды японских побед были «украдены». Корея получила независимость, а китайские территории «защитники» вскоре поделили между собой.

Чтобы противостоять единому фронту «белых» держав, сил пока не хватало, так что японским правителям пришлось осваивать «большую» мировую политику. Японские дипломаты так и не научились элегантно носить европейские фраки, но быстро овладели искусством использовать разногласия между соперниками, чтобы добиваться собственных целей. Так, опираясь на английские и американские кредиты, Япония сумела еще больше нарастить свои вооруженные силы и изолировать от прежних союзников свою ближайшую соперницу, Россию. Теперь высокомерно третировать этого «новичка» в мировых делах стало опасно, – недооценившая противника Россия в 1904 г. была атакована в Маньчжурии (Северный Китай) и терпела поражение за поражением, пока не запросила мира.



Ценой величайшего напряжения всех сил и полного истощения казны Япония выиграла эту колониальную войну за преобладание на Дальнем Востоке. В результате армия окончательно превратилась в главную национальную святыню и гордость японского народа, – и это определило исторический путь страны на следующие сорок лет.

1 Еще в первой половине XVIII столетия английские хлопковые ткани не выдерживали конкуренции со стороны гораздо более искусно и добротно сделанных индийских.

2 Сравнительно небольшое число британских военных и гражданских служащих контролировали около 11 млн. кв. миль территории и почти 400 млн. местного населения.

3 По словам Бисмарка, захватывая колонии, Германия «уподобилась бы польскому шляхтичу, у которого есть соболья шуба, но нет ночной рубашки».

4 В начале ХХ в. в профсоюзах состояло менее 5% американских рабочих.

5 Еще в 1823 г. была провозглашена «доктрина* Монро», ставшая принципиальной основой американской внешней политики вплоть до 1918 года. В соответствии с ней мир должен быть разделен на две системы – европейскую и американскую. США заявляли о своем невмешательстве в дела Восточного полушария, и требовали такого же невмешательства европейских держав в дела Нового Света.

6 «Черной Африкой» называли всю территорию континента, лежащую к югу от средиземноморского побережья, заселенного арабоязычными мусульманами.

7 За два предыдущих века из малонаселенной Африки было вывезено на плантации Южной и Северной Америки до 60 млн. человек. Огромные людские потери понес континент и от арабской работорговли, процветавшей в средние века.

8 Колониальная администрация состояла из 5 тыс. англичан и 500 тыс. местных уроженцев (при численности населения около 250 млн. чел.).

9С XVII века император был лишь номинальным главой государства, – реально страной управляли сёгуны-военачальники из рода Токугава.

10 Многие из образовавшихся таким образом крупных фирм существуют и процветают в Японии и по сей день.

11 Японская сухопутная армия строилась по германскому образцу.

12 Японский военно-морской флот был создан по образцу английского.

13 Организация системы образования была принята французская, а программы обучения – американские.


Похожие:

Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconЕвропейская индустриальная цивилизация стартовый минимум факты
Проследите последовательность внедрения машинного производства в различных отраслях
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconПедагогические течения в начале двадцатого века
На рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий мир быстро технизировался, индустриализовался. Одна машина заменила труд многих людей...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconСредиземноморье и европейская цивилизация
...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconМир доживает свои последние десятилетия. На рубеже следующего века новые хозяева человечества
Возможности существующих сегодня систем информации и управления достаточны для того, чтобы эффективно координировать развитие мировой...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания icon«мир искусства»
«Мир искусства» заявило о себе выпуском одноимённого журнала на рубеже xix—xx вв. Выход первого номера журнала «Мир искусства» в...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания icon«Скользящие по мирам. Цивилизация геймеров»
...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconЦивилизация и природа История развития цивилизации
Цивилизация и природа – это не два противоположные друг другу мира, это скорее один и тот же мир, выражающий себя в двух частях –...
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconКонтрольная работа № Вариант Задания 1 уровня
Охватывает период 1 с V по XV века, 2 с V по XVII века, 3 с X по XV века
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconИнтеллектуальная проза XX века для старшеклассников
М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. Проблемы творчества Достоевского (в 2-х томах)
Европейская цивилизация и мир на рубеже ХХ века вопросы, проблемы, задания iconЗадания школьных олимпиад ■математика, русский язык, окружающий мир задания разного уровня сложности
П88 Задания школьных олимпиад: 1-4 классы. М.: Вако, 2010. 144 с. (Мастерская учителя)
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org