А. А. Пелипенко. Рождение смысла



Скачать 220.19 Kb.
Дата27.11.2012
Размер220.19 Kb.
ТипДокументы
А.А.Пелипенко.

РОЖДЕНИЕ СМЫСЛА
Современные представления о смысле почти необозримо широки. С одной

стороны, это указывает на то, что именно это понятие видится ключевым для

научно-философской интерпретации широкого круга феноменов – как

эмпирических, так и теоретических. С другой же стороны, безграничность и,

что самое главное несовместимость трактовок этого понятия у различных

авторов не оставляет решительно никаких надежд на достижение пресловутой

“договорённости о терминах”. Остаётся, не тратя силы на бесплодные споры,

“петь свою песню”, уповая на то, что время, в конце концов, всё расставит по

своим местам.

Нижеследующие представления об онтологии смысла вытекают из

концепции смыслогенетической культурологии, рассматривающей культуру,

прежде всего как системно организованное пространство смыслов. Этот

подход, разумеется, требует всестороннего обоснования, но здесь, в рамках

небольшой статьи, я позволю себе ограничиться лишь постулативным его

заявлением.

Начать хотелось бы с положения, вызывающего протест у наименьшего

числа представителей иных концепций.

Итак, представляется очевидным, что коренным отличием человеческого

мышления и практики от психики и поведения животного является

способность к порождению смыслов. Под смыслом, в свою очередь,

понимается такое дискретное психическое состояние, которое может быть

выражено в кодах.

Поясним. Поток психической активности животного непрерывен, и в этом

смысле не просто параллелен, а неотделим от текуче-сплошного континуума

реальности. В силу неких специфических и трудно определимых

обстоятельств, на завершающих стадиях антропогенеза психика предчеловека

совершила качественный отрыв от самотождественного пребывания в

континууме и перестала, в ряде своих функциональных аспектов подчинятся

универсальным природным биоритмическим регулятивам и импульсам.

Случилось это, разумеется, не внезапно. К этому было направлен вектор

всей биологической эволюции, и на завершающем её этапе – развитие высших

млекопитающих, у которых уже наблюдаются довольно сложные формы

ритаульного поведения. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что сбои,

спонтанные задержки психического потока и ситуативные из него “выпадения”

нарабатываются ещё в животном мире, что, собственно говоря, и требует в

качестве специальной упорядочивающей компенсации ритуальные формы

поведения.
Чем сложнее организация психики животного, чем выше

психическая автономность отдельной особи, тем чаще возникают ситуации

неадаптивного поведения в рамках автоматических инстинктивных программ.

Тем острее, соответственно, ощущаются надрывы в континууме универсальной

эмпатической связи и явственнее выступает необходимость коллективных

действий по вторичной концентрации психической энергии и её ретрансляции

с целью гармонизации и восстановлению целостности изначально

нерасчленённого физико-психического пространства. Эти функции выполняет

в животном мире ритуал. Но здесь эти диссистемные по отношению к

тотальности прямого инстинктивного поведения элементы психической

активности ещё не переходят той качественной грани, за которую вектор

эволюции выталкивает поздних гоминид. Здесь количественный фактор, т.е.

масштаб разрыва, перешёл в изменение качественного характера психической

конституции.

Таким образом, формирование человеческого сознания оказывается связано

с частичным разрывом универсальной природной, говоря языком

модернизаторских терминов, энергетическо-информационной связи всего со

все, атавизмом которой у современного человека выступает интуиция. Разрыв

этот был именно частичным, ибо полного разрыва психика просто не перенесла

бы. В известном смысле, “эволюция” этой связи от частичного надрыва к

максимальному отрыву (современное состояние) составляет один из сквозных

лейтмотивов всей человеческой истории.

Можно предположить, что сила и плотность универсальной эмпатической

связи в природном мире непосредственно связана не только со степенью

сложности психики, но и с рядом морфологических признаков. Так, в

частности, связь эта тем слабее, чем свободнее перемещение особи (или

группы) в физическом пространстве. У растений, лишённых возможности

перемещения, к примеру, эта связь сбоев не даёт. Когда жираф объедает

дерево, оно автоматически посылает сигнал другим, и те автоматически же

выпускают в листья некоторое количество яда, отбивающее у жирафа аппетит,

так, что ему приходится искать дерево подальше, которое не приняло сигнал. В

этой связи, двуногость гоминид, естественно развившаяся в условиях высокой

биопродуктивности среды, стала не только фактором существования в

энергосберегающем режиме, (1) но и фактором принципиально более

выраженного, чем у животных функционального дифференцирования верхних

и нижних конечностей. Одно из следствий этого – потенциальная возможность

(реализуемая, как правило, в условиях жизненной необходимости) в

перемещении и освоении новых территорий. Такого рода отрыв от локальных

экологических радиусов, в которых обитают даже тактически более

приспособленные, особенно в условиях низкой биопродуктивности среды

четвероногие, не мог не вызвать напряжения в континууме эмпатической связи,

приведшего к его неизбежным разрывам.

Эти частичные разрывы сопровождались шоком отчуждения,

экзистенциальной прострацией и естественным стремлением к восстановлению

утраченного единения, переживаемого как естественное состояние. Импульс к

восстановлению связи и есть первичный акт собственно человеческой

активности в отличие от животной инстинктивности и даже ритуальности.

Принципиальное отличие заключается в том, что первоначально

“растворённая” в текучем континууме реальности психика начинает

“проваливаться” в новообразовавшиеся бреши и лакуны, где на него не

действуют или действуют критически слабо внешние природные регулятивы, а

внутренние программы инстиктивного поведения, сталкиваясь с новым типом

ситуаций, дают сбои или вовсе не срабатывают. Психика, испытывая

отчуждающие задержки, неизбежно дискретизует континуум реальности,

мучительно от него отрываясь и превращаясь, тем самым, в сознание.

Стремясь вернуться в непротиворечивое континуальное состояние, т.е.

максимально комфортный психо-соматический режим, сознание пытается

заново “нырнуть” во всеобщую связь, но в результате, удаётся лишь создать

ситуации полагания дуальных субъектно-объектных отношений, которые

именно поэтому и выступают универсальным кодом описания мира и

адаптации в нём человека.

Дуальные отношения, целью которых является достижение целостно

переживаемого единства с “другим” осуществляются посредством

парсипипации (экзистенциального природнения) – особого психического

состояния, в котором сознание ситуативно архаизуется до переживания своей

слитности (нераздельности) с чем-либо изначально ей иноположенным.

Источником неизбывного и непреодолимого партисипационного импульса на

общеэволюционном уровне выступает коллективная память о дочеловеческом

животном прошлом, а на уровне отдельного субъекта – память о

внутриутробном состоянии. И то, и другое характеризуется

континуальностью, в смысле непрерывности психо-физиологических

процессов, непротиворечивостью существования и отсутствием какого либо

отчуждения. Это – генетически транслируемый идеал существования. И из

этой сферы идеального существования, человек выбрасывается в дуализованное

пространство, из которого он мучительно ищет выхода. Собственно, уже само

установление субъектно-объектных отношений с целью переживания

партисипационного единства отталкивается он актуально переживаемого

отчуждающего дуализма между я и другим.

Актуализация ностальгического переживания по непротиворечиво-

континуальному состоянию усиливается ещё и такой эволюционной

особенностью человека как неотения, т.е. сохранение инфантильных черт

ребёнка во взрослом состоянии, что согласно одной из гипотез стало

следствием высокого удельного метаболизма, унаследованного человеком от

его предков гоминид. Растянутость периода детства способствует смягчению

перехода к дискретно-прерывному режиму функционирования психики и, в то

же время транслирует принципиально неформаливуемый опыт не-дуального

существования в область формирующегомся сознания, где он может быть так

или иначе формализован в опосредованной, т.е. знаковой форме. (Многие, если

не все дети до трёх лет видят параллельную реальность, но сначала они не

могут выразить свой опыт в словах, а развитие речи, построенное, как и всё в

культуре на дуальных кодах, закрывает канал для получения этого опыта. А

если что-то и удаётся ухватить и донести, но взослые этого, как правило, не

слушают и не слышат, поскольку сигналы из другой реальности

воспринимаются стандартизованным социальным сознанием как

информационный шум. Для ребёнка же слабое выпадение из континуума

позволяет видеть те срезы реальности которые заблокированы культурой,

построенной на оперировании дуальными кодами.) Для взрослого же сознания

существуют иные обычно институализованные каналы по которым

внекультурная (докультурная) реальность вписывается в пространство

культуры, обретая о-смысленный вид.

Партисипация – это не просто некое психическое или психологическое

состояние. Это, прежде всего, универсальная экзистенциальная интенция,

органически присущая человеку и являющаяся, таким образом.

антропологической константой. Природа этой интенции определяется

спонтанным стремлением человека восстановить частично распавшуюся

всеобщую эмпатическо-энергетическую связь с универсумом, и вернуться в

естественно-непротиворечивое состояние, соотносимое с континуальным

природным психизмом или внутриутробным состоянием. Таким образом, в

смыслогенетической культурологии партисипация понимается широко, т.е. не

только как стремление ощутить себя частью некоей большой социальной

общности, но и вообще как всякое ситуативное снятие субъектно-объектных

отношений, достигаемых в акте экзистенциального природнения. Оказываясь,

таким образом у самых истоков всех смысло- и культурногенетических

процессов, партисипация обретает статус категории.

Ситуация партисипационного единства всегда конечна. (Объяснение

причин этой конечности требует отдельного детального разговора) На смену ей

неизбежно приходит состояние вторичного отчуждения. Что остаётся делать

сознанию? Задерживаясь (фиксируясь) на внешнем объекте, оно “отслаивает”

от него знаковый репрезентант (семиотический образ, эквивалент) и делает

его частью своего внутреннего ментального пространства. Если

утрачивается единство с объектом, то остаётся овладеть его знакообразом,

который всегда не равен самому себе. Будучи овеществлён, он имманентен

миру единичных объектов, но, являясь в то же время и знаком, он отсылает

сознание к ситуации первичного переживания партисипации. Так рождается

артефакт – феномен культуры. А сама задержка сознания на некоем

абстрактном нечто и затем оформление этого переживания в социально

воспринимаемый знакообраз – есть рождение смысла. При этом смысл не

исчерпывается значением. Значение – это лишь семантическая компонента

смысла, наряду с которой смысл включает в себя также и компоненту

экзистенциального переживания и ценностной окрашенности. Если по Г.Шпету

смысл - это значение, реализованное в контексте, то для нас смысл - это

ценностно переживаемое значение, иноположенное (выраженное) в кодах

(знакообраз), которое, социально транслируясь, реализуется в контексте

культуры.

Смысл, таким образом, выступает первоэлементарной основой вторичного

установления всеобщей связи, но уже не природно-эмпатического, неразрывно-

континуального характера, а опосредованного, дискретно-кодового, т.е.

собственно культурного. Эта связь, разумеется, изначально не всеобща и не

тотальна. Мышление, “проваливаясь” в спонтанные задержки и сбои,

оформляя в кодах точечные акты сознания, устанавливает лишь первые

опорные вехи, постепенно разворачивая вокруг них пространство культуры.

Это пространство отслаивается от мира природы в силу того, что здесь внутри

надорванного континуума непосредственно-эмпатической связи начинает

прорастать иной дискретно-кодовый тип связи, который осуществляется

между членами первичного социального коллектива. Собственно, социальный

коллектив в человеческом смысле и формируется на основе способности к

восприятию и адекватной интерпретации дискретных кодов. В ситуации

надорванной и постепенно утрачиваемой универсально-эмпатической связи,

всё большую экзистенциальную значимость приобретают культурные коды,

замещающие мир прафеноменов во вторичном партисиипационном

переживании. Социум, таким образом, возникает как общность людей,

объединённых общими базовыми кодами, то есть такими наличными

дискретными артефактуальными структурами, которые служат ключами или

проводниками к концентрации (прежде всего ритуальной) коллективной

психической энергии и её последующей трансляции вовне для “заделывания

дыры в космосе”. (Надо оговориться, что мы сознательно избегаем привязки

данных представлений к теории символизации. (Напр. по Э. Кассиреру.) Мы

исходим из того, что символ, как явление - продукт гораздо более поздней

стадии развития кодификационных систем, оформившаяся в зрелом виде к

эпохе монотеизма. По сравнению с первичными кодами, символ отражает

гораздо более условную и необязательную связь знака и денотата, тогда как

первичные коды выступают минимально опосредованными и соответственно

минимально отчуждёнными репрезентациями означаемых ими феноменов.

Здесь ещё имеет место связь на уровне энергетических субстанций и т.п.

Поэтому, применение понятия “символ” к архаическим ситуациям и даже к

классической древности представляется нам модернизацией.)

Оказываясь в дуализованном пространстве, человек стремиться из него

выбраться, расширяя пространство полагания субъектно-объектных и

партисипационных отношений. Тем самым умножается мир артефактов,

окружённых полями смысловых репрезентаций. Так разворачивается

пространство КУЛЬТУРЫ, квантом которого является единичный смысл.

Психо-биологическая энергия человека, направленная в сторону поиска выхода

из антропологически закреплённого состояния дуальности трансформируется в

энергию самоорганизации и развития пространства культуры и её временного

модуса – истории.

Смысл, таким образом, оказывается не просто неким феноменом

культуры, в ряду других. Смысл онтологически связывает докультурную и

культурную реальность, задавая своим эмпирическим единством и структурно-

функциональным дуализмом универсальную матрицу отношений культурного

и внекультурного в пространстве человеческого существования.

Неснимемость внутренних струкурно-функциональных оппозиций смысла –

прафеноменальной и знаковой его компонент, дискретной наличности и

отсылки к всеобщему, континуальному и т.д. выступает в качестве вечного

двигателя канализации психо-биологической энергии человека в область

социокультурной активности. Смысл есть ворота культурогенеза, и всё

многообразие задач и практик человеческого мира, будь то производство,

адаптация, социализация, развитие знаковых систем и т.д. суть - проекции

единых смыслогенетических принципов в различные проективные поля

существования. Смысл также есть и последний, т.е. неделимый элемент

культуры, ибо именно он устанавливает связь между диспараллельно

существующим континуумом реальности и пространством сознания,

возникающим из экзистенциальной прострации задержек и разрывов

психического потока на микроэлементарном уровне. Пока человек существует

в культуре иных способов установления этой связи нет. А если такая связь и

утанавливается в режиме ИСС (изменённые состояния сознания), то

полученный опыт никоим образом не может быть воспринят самим субъектом

и, тем более, социально транслирован вне осмысляющих процедур сознания. С

другой стороны, попытка аналитически препарировать смысл, с целью

механистического выявления и описания его составляющих, с неизбежностью

приводит к специфическому эффекту исчезновения субстанции, когда предмет

исследования растворяется в инструментальном поле и теряет онтологические

координаты. Дискретные и динамические компоненты смысла (если так

вообще можно говорить) представляют собой не механическую конструкцию, а

живое, органическое образование, перманентно меняющее свои координаты и

фиксирующие свою онтологию не столько в семантике, сколько в акте

партисипационного переживания сознанием. Выйти за пределы смысловых

положенностей означает для сознания не только вырваться за пределы

культуры, но и выйти за пределы самоё себя, что, собственно говоря, и тщилась

совершить европейская философская мысль на протяжении двух с половиной

тысячелетий безуспешно штурмуя вечные метафизические вопросы. Любой

ответ на вопрос о трансцендентном: континуальном, всеобщем, бесконечном и

т.д. попадает в клетку смысла и, будучи заключён в его дуалистическую

матрицу начинает своё прихотливое и непредсказуемое путешествие в

исторических контекстах. Если физическая форма это ответ организма на

импульсы окружающей среды, то содержание наличного актуального смысла

задаётся совокупностью импульсов культурного контекста. А базовое

семантическое значение смысла, к какой-то мере сродни исходной,

генетически воспроизводимой праформе организма. И то и другое подвержено

качественным трансформациям. Таким образом, структурно-онтологическая

связка: психологическая актуализация задержки сознания на иноположенном

прафеноменом – установление и переживание с этим прафеноменом

партисипационной связи – распад связи и фиксация семантического образа

прафеномена в его знаковом репрезентанте с последующей вторичной

партисисипацией и вписанием новообразованного артефакта в двойственный

реально-идеальный мир культуры – это всего лишь самая общая, и по

необходимости, статичная и упрощённая модель смыслогенетического

процесса..

Прочность природного фундамента культуры и культурного сознания,

измеряется степенью проницаемости онтологических границ вещей,

пронизываемых ветрами эмпатических энергий. Сила этой нисходящей, всё

более вытесняемой в область подсознательных режимов психики линии

обратно пропорциональна линии восходящей – мерой дифференцирования

витального потока, становлением субъектной самости и наращиванием

артефактуального тела культуры. В этом смысле традиция – это культурное

инобытие инстинкта. Но именно инобытие, а не просто продолжение.

Дискретный характер актов сознания и семиозиса по определению разрушает

всякую спонтанно недифференцированную и самотождественную

интенциональность, каковой является инстинкт, и каковой стремиться быть

традиция. (Вспомним, в этой связи Ницше, который называл человека

существом с испорченными инстинктами) Дискретность сознания с

неизбежностью создаёт онтологическую бинарность акта переживания и кода,

с помощью которого это переживание транслируется, а также онтологическую

гетерогенность расчленяемого витального потока, где о-смысленный фрагмент

(точнее ритмически организованная последовательность фрагментов)

выделяется из не о-смысленного спонтанно переживаемого окружения. Уже

сама бинарная природа смысла (переживание-код) продуцирует

принципиально неснимаемое противоречие между субъективным характером

переживания и социальным характером его знаковой объективации. Это

притиворечие не снимается даже в результате растянутого на всю

человеческую историю процесса элиминирования из смысла в модусе

социальной коммуникации экзистенциально-энергетической компоненты.

(Если в архаике трансляция смысла была передачей экзистенциально-

энергетического переживания по поводу партисипации к тому или иному

феномену, то теперь - это почти нейтральное семантическое сообщение,

низведённое до максимально отчуждённых и инструментализованных форм –

информации). Можно сказать, что в структуре смысла сумма субъективных

переживаний значения образует подвижное облако вокруг относительно

статичного (во всяком случае, всегда запаздывающего в своих изменениях)

семиотического эквивалента. И облако это не просто “клубится” вокруг

семиотической формы, оно всегда направлено в сторону от неё. Вот почему

всякий текст культуры всегда по природе своей открыт и не равен самому

себе.

Противоречиво-двойственная природа смысла создаёт структурную

ситуацию, включающую в себя соответственно структуру бинарных

диспозиций с потенциальным набором вариантов их комбинаторного

взаимодействия. Каждый из этих вариантов рождает специфический

семантический результат и, таким образом приращивает смысловой тезаурус

культуры. И вот здесь-то она (культура) и создаёт для самой себя первое и

фундаментальное противоречие, вырастающее в первопричину исторической

динамики. С одной стороны, культура заинтересована в бесконечном, по

возможности саморасширении за счёт смыслопорождающей активности

человека. И поэтому она не упускает случая открыть ему все возможные

варианты смыслообразовательных комбинаций, заключённых в первичных

бинарных структурах, которые возникают в результате дробления

палеосинкретического витального потока. Но, с другой стороны, санкционируя

смыслообразование по всем возможным направлениям, культура

подхлёстывает распад синкрезиса и расшатывает свои собственные основы,

ибо стандартизация и традиционализации смысловой активности субъекта –

залог стабильного и неразлагаемого существования константных узлов

конфигурации системы. Оговоримся, что здесь речь идёт, разумеется, не о

культуре вообще, а о той или иной конкретной культурной системе. Можно

сказать, что радиальная (по Т.де Шардену) интенция культурной системы

приходит в противоречие с тангенциальной, и культурная история

человечества демонстрирует нам всю типологию возможных диспозиций в

этой борьбе.

Чтобы эти рассуждения не казались чересчур абстрактными, поясним:

формы природного поведения не дифференцируется. Его компоненты не

существуют и не функционируют по отдельности, ибо, не будучи осмысленны

и о-значены, они неотделимы от эмпирической ситуации их проявления.

Традиция же фрагментируется на дискретные блоки нормативных смыслов,

каждый из которых несёт в себе скрытую семантическую провокацию – набор

потенциальных смыслов, противоречащих легитимно-традиционным. И

смыслы эти рано или поздно реализуются и разрушат традицию.

Едва выйдя из природы, культура расширяется осторожно, как бы боязливо.

Её главная забота – самосохранение и защита завоёванного поначалу

преобладает над жаждой господства и расширения. Синкрезис распадается

медленно, комплекс мифо-ритуальных традиций предельно устойчив,

культурная норма господствует над сознанием, гипнотизируя его

экзистенциальным природнением к космическому порядку. Провокативные

потенции нелигитимного смыслотворчества практически не видятся, а если и

происходят, то отбрасываются как “неконструктивные” мутации в природе.

Отбрасываются, как правило вместе с субъектами носителями. Но что культуре

до этого. Она хоть и не гегелевский Дух, но и у неё строительного материала

более чем достаточно. И, тем не менее именно эта территория

несанкционированного культурой смыслотворчества и есть сфера творчества в

самом глубинной значении этого слова, ибо здесь человек переставая быть

агентом традиции, вступает в равноправный диалог с культурой. Диалог

сложный и, как правило, трагический. Трагедия человека-творца, ставшего на

путь создания диссистемных для культуры смыслов трагичен не только

отчуждением от задаваемых этой культурой ценностей и мотивационных

полей, что, в свою очередь, приводит к утрате смысла жизни. Культура

жестоко преследует своих оппонентов, стараясь вообще не допускать их на эту

пограничную полосу, откуда возможен выход на транскультурную позицию.

“Творцов-диссистемщиков” не слушают и не слышат, ненавидят и не

понимают, приклеивая им ярлыки циников, ниспровергателей или

сумасшедших. И лишь позднее, когда культура уже не в состоянии

игнорировать нарастающий поток диссистемных смыслов, выясняется, что

сумасшедшие и ниспровергатели, оказывается, просто опережали своё время.

Простая и удобная формула….
Примечания.

1. См. Клягин Н.В. От доистории к истории.

Похожие:

А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconВ поисках смысла: проблема методологии гуманитарного знания
Современное состояние культуры и ее философской рефлексии может быть охарактеризовано как «апокалипсис смысла» (1). Это состояние...
А. А. Пелипенко. Рождение смысла icon«Проблема смысла жизни в представлениях подростков»
На основе анализа литературы изучить проблему поиска смысла жизни в подростковом возрасте
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconЗдравого смысла
Чвалюк А. Я. Экономика здравого смысла. – Новосибирск: "Светлица", – 2010. – 110
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconРождение нового человечества
Далее следуют мои ответы на вопросы к трансляции "рождение нового человечества" от 26 мая 2010 года
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconРождение нового человечества
Далее следуют мои ответы на вопросы к трансляции "рождение нового человечества" от 26 мая 2010 года
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconСтановление теории смысла с позиций феноменолого-герменевтической версии в философии культуры © И. В. Михель
Хх века – феноменологической и герменевтической. Проблематика смысла выявляется в контексте интерсубъективизма, т е коммуникации...
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconВ. П. Буданова, А. А. Пелипенко, В. М. Хачатурян
При финансовой поддержке Программы целевых расходов Президиума ран «Поддержка молодых ученых» на 2006 г
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconА. А. Пелипенко культура как субъект в зеркале смыслогенеза
Имеет ли право исследователь, притязающий на теоретичность, отмахиваться от "подлого" вопроса о том, что
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconКонечность событийных смыслов как основа модели социальной реальности
Модель совмещает представление о бесконечности взаимосвязанных по смыслу событий с представлением о конечности каждого конкретного...
А. А. Пелипенко. Рождение смысла iconРождение Моше Рождение человека Оно как сотворение мира
И когда была поставлена первая точка, он рванулся в нее, но не вошел сразу, а окружил светящимся облаком. Оно давило на точку и требовало,...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org