Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии »



страница14/44
Дата01.12.2012
Размер3.22 Mb.
ТипКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   44
VI
Отцвёл и оделся сад, целый день пел соловей в саду, целый день были подняты нижние рамы окон в моей ком­нате, которая стала мне ещё милее прежнего стариной этих окон, составленных из мелких квадратов, тёмным дубовым потолком, дубовыми креслами и такой же кро­ватью с гладкими и покатыми отвалами... Первое время я только и делал, что лежал с книгой в руках, то рассеянно читая, то слушая соловьиное цоканье, думая о той «пол­ной» жизни, которой я должен жить отныне, и порой не­жданно засыпая коротким и глубоким сном, очнувшись от которого я всякий раз как-то особенно свежо изум­лялся новизне и прелести окружающего и так хотел есть, что вскакивал и шёл или за вареньем в буфетную, то есть в заброшенную каморку, стеклянная дверь которой вы­ходила в зал, или за чёрным хлебом в людскую, где днём всегда было пусто, - лежал только в тёмном углу на горя­чей и сорной печи один Леонтий, длинный и невероят­но худой, густо заросший желтой щетиной и весь шелу­шившийся от старости, бывший бабушкин повар, уже много лет зачем-то отстаивавший от неминуемой смерти своё непонятное, совсем пещерное существование... На­дежды на счастье, на счастливую жизнь, которая вот-вот должна начаться! Но для этого часто бывает достаточно вот так очнуться после внезапного и короткого сна и по­бежать за коркой чёрного хлеба или услыхать, что зовут на балкон к чаю, а за чаем подумать, что сейчас надо пой­ти оседлать лошадь и закатиться куда глаза глядят по вечереющей большой дороге...

Ночи стояли лунные, и я порой просыпался среди ночи в самый глубокий час её, когда даже соловей не пел. Во всём мире была такая тишина, что, казалось, я просыпался от чрезмерности этой тишины. На мгновение охваты­вал страх, - вдруг вспоминался Писарев, чудилась высо­кая тень возле двери в гостиную... Но через мгновение тени этой уже не было, виден был только просто угол, темнеющий сквозь тонкий сумрак комнаты, а за раскры­тыми окнами сиял и звал в своё светлое безмолвное цар­ство лунный сад. И я вставал, осторожно отворял дверь в гостиную, видел в сумраке глядевший на меня со сте­ны портрет бабушки в чепце, смотрел в зал, где провёл столько прекрасных часов в лунные ночи зимой... он ка­зался теперь таинственней и ниже, потому что луна, ходившая летом правее дома, не глядела в него, да и сам он стал сумрачней: липа за его северными окнами, густо по­крывшаяся листвой, вплотную загораживала эти окна своим темным громадным шатром... Выйдя на балкон, я каждый раз снова и снова, до недоумения, даже до не­которой муки, давился на красоту ночи: что же это такое и что с этим делать! Я и теперь испытываю нечто по­добное в такие ночи.
Что же было тогда, когда все это было внове, когда было такое обоняние, что отличался за­пах росистого лопуха от запаха сырой травы! Необык­новенно высокий треугольник ели, освещенный луной только с одной стороны, по-прежнему возносился сво­им зубчатым острием в прозрачное ночное небо, где теп­лилось несколько редких звёзд, мелких, мирных и на­столько бесконечно далёких и дивных, истинно господ­них, что хотелось стать на колени и перекреститься на них. Пустая поляна перед домом была залита сильным и странным светом. Справа, над садом, сияла в ясном и пу­стом небосклоне полная луна с чуть темнеющими релье­фами своего мертвенно-бледного, изнутри налитого яр­кой светящейся белизной лица. И мы с ней, теперь уже давно знакомые друг другу, подолгу глядели друг на дру­га, безответно и безмолвно чего-то друг от друга ожи­дая... Чего? Я знал только то, что чего-то нам с нею очень недостает...

Потом я шёл вместе со своей тенью по росистой, ра­дужной траве поляны, входил в пёстрый сумрак аллеи, ведущей к пруду, и луна покорно следовала, за мной. Я шел, оглядываясь, - она, зеркально сияя и дробясь, кати­лась сквозь чёрный и местами ярко блестящий узор ветвей и листьев. Я стоял на росистом скате к полноводному пруду, широко сиявшему своей золотой поверхностью возле плотины вправо. Я стоял, глядел - и луна стояла, глядела. Возле берега, подо мной, бы††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††м напротив лежали в упор ос­вещённые луной глинистые косогоры, а дальше - по­ночному светлый деревенский выгон и ряд чернеющих за ним изб... Какое молчание - так может молчать только что-нибудь живое! Дико-тревожный крик внезапно про­снувшихся и закачавших под собой своё зыбкое зеркальное небо уток громом звучал по окрестным садам... Когда же я медленно шёл дальше, вдоль пруда направо, луна опять тихо катилась рядом со мной над тёмными верши­нами застывших в своей ночной красоте деревьев...

И так мы обходили кругом весь сад. Было похоже, что и думаем мы вместе - и всё об одном: о загадочном, то­мительно-любовном счастье жизни, о моём загадочном будущем, которое должно быть непременно счастливым, и, конечно, всё время об Анхен. Образ Писарева, как живого, так и мёртвого, забывался всё больше. Что осталось от бабушки, кроме её портрета на стене в гостиной? Так и Писарев; думая о нём, я мысленно видел теперь только его большой портрет, висевший в диванной Васильевского дома, портрет той поры, когда он только что женился (и, верно, надеялся жить бесконечно!). Ещё при­ходило в голову прежнее: где теперь этот человек, что с ним сталось, что такое та вечная жизнь, где он будто бы пребывает? Но безответные вопросы не повергали боль­ше в тревожное недоумение, в них было даже что-то уте­шающее: где он - ведомо одному богу, которого я не по­нимаю, но в которого должен верить и верю, чтобы жить и быть счастливым.

Анхен мучила дольше. Даже днём, - на что бы я ни глядел, что бы ни чувствовал, ни читал, ни думал, - за всем была она, нежность к ней, воспоминания, связан­ные с нею, боль, что уже некому сказать, как я её люблю и сколько на свете прекрасного, наслаждаться которым мы могли бы вместе; про ночь же и говорить нечего - тут она владела мной всецело. Но время шло - и вот посте­пенно стала превращаться в легенду, утрачивать свой жи­вой облик и Анхен: уже как-то не верилось, что когда-то она была со мной и что где-то есть она и теперь; уже думать о ней и чувствовать её я стал только поэтически, с тоской вообще о любви, о каком-то общем прекрасном женском образе...
VII
Как-то в начале лета я прочел в «Неделе», которую вы­писывал в тот год, о выходе в свет полного собрания сти­хов Надсона. Какой восторг возбуждало тогда даже в са­мой глухой провинции это имя! Я кое-что из Надсона уже читал и, сколько ни старался, никак не мог растрогать се­бя. «Пусть яд безжалостных сомнений в груди истерзанной замрёт» - это казалось мне только дурным пусто­словием. Я не мог питать особого уважения к стихам, где говорилось, что болотная осока растёт над прудом и да­же склоняется над ним «зелёными ветвями». Но все рав­но - Надсон был «безвременно погибший поэт», юноша с прекрасным и печальным взором, «угасший среди роз и кипарисов на берегах лазурного южного моря...». Когда я прочел зимой о его смерти и о том, что его металли­ческий гроб, «утопавший в цветах», отправлен для тор­жественного погребения «в морозный и туманный Пе­тербург», я вышел к обеду столь бледный и взволнованный, что даже отец стал тревожно поглядывать на меня и успокоился только тогда, когда я объяснил причину сво­его горя.

- Ах, только-то и всего? - удивлённо спросил он, уз­нав, что причина эта заключается в смерти Надсона.

И сердито прибавил с облегчением:

- Какой вздор лезет тебе, однако, в голову!

Теперь заметка «Недели» снова ужасно взволновала меня. За зиму слава Надсона возросла ещё пуще. И мысль об этой славе вдруг так ударила мне в голову, внезапно вы­звала такое горячее желание и собственной славы, доби­ваться которой нужно было начинать сию же минуту, не медля ни единого мгновения, что я завтра же решил отправиться за Надсоном в город, чтобы узнать уже как следу­ет, что он такое, чем он, помимо своей поэтической смер­ти, всё-таки приводит в такое восхищение всю Россию. Ехать было не на чем: Кабардинка хромала, рабочие лоша­ди были слишком худы и безобразны, - нужно было идти пешком. И вот я пошел, хотя до города было не менее тридцати вёрст. Я вышел рано, шагал по жаркой и пустой боль­шой дороге без отдыха и часа в три уже входил в библио­теку на Торговой улице. Барышня с кудряшками на лбу, одиноко скучавшая в узкой комнате, заставленной свер­ху донизу книгами в обитых переплётах, взглянула на ме­ня, заморенного дорогой и солнцем, почему-то очень лю­бопытно.

- На Надсона очередь, - сказала она небрежно. - Раньше как через месяц не дождётесь...

Я опешил, растерялся, - каково отмахать тридцать верст задаром! - однако оказалось, что она хотела толь­ко немножко помучить меня.

- Но ведь вы тоже поэт? - тотчас же прибавила она, усмехаясь. - Я вас знаю, я вас ещё гимназистом видала... Я вам дам свой собственный экземпляр...

Я рассыпался в благодарностях и, весь красный, от смущения и от гордости, так радостно выскочил с драго­ценной книгой на улицу, что чуть не сбил с ног какую-то худенькую девочку лет пятнадцати в сереньком холстин­ковом платье, только что вышедшую из тарантаса, кото­рый стоял возле тротуара. Тарантас был запряжён трой­кой странных лошадей, - все они были пегие, все креп­кие и небольшие, масть в масть, лад в лад. Ещё странней был кучер, сутуло сидевший на козлах: донельзя сухой, поджарый и донельзя оборванный, но чрезвычайно щего­леватый рыжий кавказец с заломленной назад коричне­вой папахой. А в тарантасе сидела дородная и величавая барыня в широком чесучовом пальто. Барыня взглянула на меня довольно строго и удивлённо, девочка же отшат­нулась в сторону с настоящим испугом, чудесно мельк­нувшим в её чёрных чахоточных глазах и на всём тон­ком и чистом личике несколько сиреневого оттенка с ка­кими-то трогательно-болезненными губами. Я потерялся ещё более, с излишней горячностью и изысканностью воскликнул: «Ах, простите, ради бога!» - и, не оглядыва­ясь, полетел вниз по улице, к базару, с единственной мыслью поскорее заняться хотя бы беглым просмотром книги и выпить чаю в трактире. Однако встрече не суж­дено было кончиться так просто.

Мне в этот день решительно везло. В трактире сидели батуринские мужики. Мужики эти, увидев меня с тем ра­достным удивлением, с которым всегда встречаются в го­роде односельчане, дружно закричали:

- Да никак это наш барчук? Барчук! Милости просим к нам! Не побрезгуйте! Подсаживайтесь!

Я подсел, тоже чрезвычайно обрадованный, в надежде доехать с ними домой, и действительно, они тотчас же предложили подвезти меня. Оказалось, что они приехали за кирпичами, что подводы их за городом, на кирпичных заводах возле Беглой Слободы, и что «вечерком» они трогаются обратно. Вечерок, однако, весь прошел в накладывании кирпичей. Я сидел на заводах час, другой, третий, без конца смотрел на пустое вечернее поле, про­стиравшееся передо мной за шоссе, а мужики всё накла­дывали и накладывали. Уже и к вечерне отзвонили в горо­де, и солнце совсем низко опустилось над покрасневшие полем, а они всё накладывали. Я просто изнемогал от скуки и усталости, как вдруг один мужик насмешливо ска­зал, через силу таща к телеге целый фартук свежих розо­вых кирпичей и мотая головой на тройку, пылившую по дороге возле шоссе:

- А вон барыня Бибикова едет. Это она к нам, к Уварову. Он мне ещё третьего дня говорил, что ждёт её к се­бе гостить и баранчика на зарез торговал...

Другой подхватил:

- Верно, она и есть. Вон и этот живодёр на козлах... Я взглянул пристальней, тотчас узнал пегих лошадей, стоявших давече возле библиотеки, и вдруг понял, что именно тайно тревожило меня всё время с той минуты, как я выскочил оттуда: тревожила она, эта худенькая де­вочка. Услыхав, что она едет как раз к нам, в Батурино, я даже с места вскочил, засыпал мужиков поспешными вопросами и сразу узнал очень многое: что барыня Бибикова мать этой девочки и что она вдова, что девочка учится в институте в Воронеже, - мужики называли инс­титут «дворянским заведением», - что живут они в сво­ём «именьишке» под Задонском бедно-пребедно, что они родня Уварову, что лошадей им дал их другой родствен­ник, их задонский сосед Марков, что его пегие лошади на всю губернию известны, равно как и живодёр-кавка­зец, который был у Маркова сперва, как обыкновенно, объездчиком, а потом «прижился» у него, стал его зака­дычным другом, связавшись с ним страшным делом: он до смерти запорол однажды нагайкой конокрада-цыгана, хотевшего угнать из марковского табуна самую главную матку...

Выехали мы только в сумерки и тащились всю ночь с ноги на ногу, - сколько позволяла малосильным лоша­дёнкам их стопудовая кладь. И что это за ночь была! В су­мерки, как только мы выбрались на шоссе, потянуло вет­ром, стало быстро и как-то неверно, тревожно темнеть от надвигавшихся с востока туч, стало тяжело греметь, сотрясая всё небо, и всё шире пугать, озарять красными сполохами... Через полчаса наступила кромешная тьма, в которой со всех сторон рвало то горячим, то очень све­жим ветром, слепило во все стороны метавшимися по чёрным полям розовыми и белыми молниями и поминутно оглушало чудовищными раскатами и ударами, с невероятным грохотом и сухим, шипящим треском разражав­шимися над самой нашей головой. А потом бешено по­несло уже настоящим ураганом, молнии засверкали по тучам, во всю высоту их, зубчатыми, добела раскаленны­ми змеями с каким-то свирепым трепетом и ужасом - и хлынул обломный ливень, с яростным гулом секший нас под удары уже беспрерывные, среди такого апокалипси­ческого блеска и пламени, что адский мрак небес развер­зался над нами, казалось, до самых предельных глубин своих, где мелькали какими-то сверхъестественными, до­временными Гималаями медью блистающие горы обла­ков... На мне, лежавшем на холодных кирпичах и укры­том всеми веретьями и армяками, какие только могли дать мне мужики, нитки живой не осталось через пять минут. Да что мне был этот ад и потоп! Я был уже в пол­ной власти своей новой любви...
VIII
Пушкин был для меня в ту пору подлинной частью моей жизни.

Когда он вошёл в меня? Я слышал о нем с младенчест­ва, и имя его всегда упоминалось у нас с какой-то почти родственной фамильярностью, как имя человека вполне «нашего» по тому общему, особому кругу, к которому мы принадлежали вместе с ним. Да он и писал всё только «наше», для нас и с нашими чувствами. Буря, что в его стихах мглой крыла небо, «вихри снежные крутя», была та самая, что бушевала в зимние вечера вокруг Каменского хутора. Мать иногда читала мне (певуче и мечтательно, на старомодный лад, с милой, томной улыбкой): «Вчера за чашей пуншевою с гусаром я сидел», - и я спрашивал: «С каким гусаром, мама? С покойным дяденькой?» Она читала: «Цветок засохший, безуханный, забытый в книге, вижу я», - и я видел этот цветок в её собственном де­вичьем альбоме... Что же до моей юности, то вся она про­шла с Пушкиным. Никак не отделим был от неё и Лермонтов:

Немая степь синеет, и кольцом

Серебряным Кавказ её объемлет,

Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет.

Как великан, склонившись над щитом,

Рассказам волн кочующих внимая,

А море Чёрное шумит, не умолкая...
Какой дивной юношеской тоске о далеких странстви­ях, какой страстной мечте о далеком и прекрасном и ка­кому заветному душевному звуку отвечали эти строки, пробуждая, образуя мою душу? И всё-таки больше всего был я с Пушкиным. Сколько чувств рождал он во мне! И как часто сопровождал я им свои собственные чувства и всё то, среди чего и чем я жил!
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   44

Похожие:

Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » icon0407 Благовещение Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии
Ведати подобает, яко навечерие Благовещения аще случится в субботу или неделю, поется сице
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconВо время безведрия
Или кто есть от вас человек егоже аще воспросит сын его хлеба, еда камень подаст ему; или аще рыбы просит, еда змию подаст ему. Аще...
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига первая Книга вторая Книга третья Книга первая Состязание первое Состязание второе Состязание третье
Охватывает большее, чем должно, то попробую его уточнить: мудрость – знание вещей человеческих и божественных, но только таких, которые...
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКниги бывают разные: отречённые, обманные, отвергнутые. Роман В. Куклева «Закрытая книга или «В поисках Андрогина» книга-призрак

Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига первая книга начал песнь первая Символическая Заря Песнь вторая Исход

Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига"Юности честное зерцало". Какая из цитат взята из неё-"Над яствами не чавкай, яко свинья"
В 1717г в России вышла книга"Юности честное зерцало". Какая из цитат взята из неё-"Над яствами не чавкай, яко свинья"
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconМолитва Честному Кресту
Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига первая Книга вторая Книга третья Книга четвёртая Примечания
Однако нужен был могучий универсальный ум, который сумел бы найти философскую форму для христианского учения и дать ему систематическое...
Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига первая содержит натуральную магию глава первая план всей работы

Книга первая I «Вещи и дела, аще не написаннии бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написаннии же яко одушевленнии » iconКнига духов аллан Кардек "Книга Духов" так же мало нуждается в рекомендациях, как и "
Охватываете всё; но усвойте себе хорошенько, что есть вещи, стоящие выше понимания самого умного
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org