Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях



страница1/9
Дата10.12.2012
Размер1.33 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9



Андрей Хохлов. Страсти по Черубине



Андрей Хохлов
Страсти по Черубине
Драма в двух действиях

Обманите меня... но совсем, навсегда...

Чтоб не думать, зачем, чтоб не помнить, когда...

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте, наобум...

И не знать, кто пришёл, кто глаза завязал,

Кто ведёт лабиринтом неведомых зал…

Максимилиан Волошин
Замкнули дверь в мою обитель

Навек утерянным ключом;

И Чёрный Ангел, мой хранитель,

Стоит с пылающим мечом.

Но блеск венца и пурпур трона

Не увидать моей тоске,

И на девической руке –

Ненужный перстень Соломона...

Черубина де Габриак
Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, -

Тому в любви не радость встреч дана,

А тёмные восторги расставанья…

Максимилиан Волошин

Действующие лица:
Максимилиан Волошин (32 и 34 года)

Марина Цветаева (19 лет)

Черубина де Габриак (23 года)

Елизавета Дмитриева, «Лиля» (22 года)

Николай Гумилёв (23 года)

Сергей Маковский (32 года)

Иннокентий Анненский (54 года)

Вячеслав Иванов (43 года)

Михаил Кузмин (34 года)

Александр Блок (29 лет)

Осип Мандельштам (18 лет)

Алексей Толстой (27 лет)

Горничная Маковского (23 года)

Два секунданта

Человек из сна Дмитриевой (45-50 лет)
Место и время действия:

Мастерская и балкон на втором этаже дома Волошина в Коктебеле, май 1909 г. и май 1911 г.

Редакция журнала «Аполлон» в Петербурге, 1909 г.

Квартира Сергея Маковского в Петербурге, 1909 г.

Декорационная мастерская в Мариинском театре, 1909 г.

Квартира Волошина в Петербурге, 1909 г.

Место дуэли Волошина и Гумилёва, 1909 г.
Пролог

Коктебель, 6 мая 1911 года по старому стилю, вторая половина дня. Мастерская Максимилиана Волошина на втором этаже его дома. Облокотившись на стол спит Волошин, рядом с ним лежит раскрытая книга. На сцене (или экране) разворачивается пророческий сон Максимилиана Волошина:

мелькают картины народного бунта, потом – сцена расстрела поэтов: на краю ямы стоят Николай Гумилёв, Александр Блок, Владимир Маяковский, Осип Мандельштам, Максимилиан Волошин, Марина Цветаева и др.
, некоторые из них опираются на лопаты, которыми только что копали яму. Напротив них – группа людей в шинелях и кожанках, заряжающих свои винтовки и маузеры и выстраивающихся в линию для расстрела.

БЛОК. Рождённые в года глухие Пути не помнят своего.

Мы – дети страшных лет России – Забыть не в силах ничего.

ВОЛОШИН. Но мы не покорились: Ослушники законов естества – в себе самих укрыли наше солнце,

На дне темниц мы выносили силу Неодолимую любви, и в пытках Мы выучились верить и молиться За палачей…

ЦВЕТАЕВА. Не стыдись, страна Россия! Ангелы – всегда босые... Сапоги сам чёрт унёс. Нынче страшен – кто не бос!

ГУМИЛЁВ (с вызовом). Как в этом мире дышится легко! Скажите мне, кто жизнью недоволен,

Скажите, кто вздыхает глубоко, Я каждого счастливым сделать волен!

Расстрельщики поднимают винтовки и маузеры, целятся. Музыка достигает кульминации.

МАНДЕЛЬШТАМ. Век мой, зверь мой, кто сумеет Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит Двух столетий позвонки?..

Раздаются выстрелы, все падают. Когда расстрельщики уходят, Волошин шевелится, поднимается и смотрит на окровавленные трупы. Осознаёт, что он единственный, кто выжил.

ВОЛОШИН (бормочет). Кто передаст потомкам нашу повесть? Ни записи, ни мысли, ни слова

К ним не дойдут: все знаки слижет пламя И выест кровь слепые письмена...

Шатаясь, Волошин доходит до какой-то хибары, открывает дверь и в прихожей видит женщину, висящую в петле, он подходит ближе, неверный свет качающейся лампы падает на её лицо, и Волошин узнаёт в ней Марину Цветаеву1. Повешенная вдруг открывает глаза и зовёт его голосом молодой Цветаевой: «Макс! Макс!».

Волошин в ужасе просыпается и обнаруживает себя в своей мастерской на втором этаже дома в Коктебеле в 1911 г.
Действие первое
Сцена 1

6 мая 1911 г. Коктебель, мастерская Волошина. Из окна доносится голос Марины Цветаевой: «Макс! Макс!». Волошин (ему 34 года) стряхивает остатки сна и ужаса, бросается к окну, видит Марину и облегчённо вздыхает. Он одет в рубаху из холста до колен, подпоясанную верёвкой, из-под неё выглядывают загорелые толстые икры портового грузчика, ноги босые, его пышная шевелюра перехвачена тесёмкой на лбу, рыжая борода ещё не стала окладистой, как у Карла Маркса – шире ушей, а подстрижена клином, продолжающим линию скул. Его могучая фигура, щедро наделённая плотью, ясные, чуть близорукие глаза и тихий, нежный голос создают образ добродушного богатыря. Стеллажи с книгами до потолка, на стене висят японские деревянные гравюры (Хиросигэ, Хокусаи, Утамаро), пейзажи кисти Богаевского2, копия «Демона» Редона3, рисунки углём и этюды Волошина (написанные темперой), фотографии, посмертные гипсовые маски Петра Первого, Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, в глубине мастерской расположен огромный белый бюст египетской царицы Таиах.

Волошин и Цветаева знакомы полгода (с декабря 1910), Цветаева приехала в Коктебель из Гурзуфа вчера вечером. Она входит в мастерскую. Ей 19 лет, она невысока, крепко сбита, но достаточно стройна и порывиста в движениях, круглое лицо, огромные серо-зёлёные глаза, брови дугами, русые волосы с золотистым отливом, чёлка до бровей. С её девическим видом диссонируют тяжёлый подбородок и грубые кисти рук с короткими пальцами, напоминающие руки чернорабочего; они унизаны множеством цыганских серебряных перстней и браслетов. В разговоре она начинает контратаковать ещё до того, как на неё нападают.

ЦВЕТАЕВА. Макс! Там такой чудный день! Такое море, горы! Что ты тут делаешь?

ВОЛОШИН. Я читал. «Боги жаждут» Франса.

ЦВЕТАЕВА. На французском?

ВОЛОШИН. Да. Это о Великой революции.

ЦВЕТАЕВА. Стоит прочесть?

ВОЛОШИН. Стоит. Очень сильно. Тем более, что нас скоро ждёт нечто подобное…

ЦВЕТАЕВА. Книги мне дали больше, чем люди. Воспоминание о человеке всегда бледнеет перед воспоминанием о книге. Мы с тобой, Макс, слишком много читаем! А ведь каждая книга — кража у собственной жизни. Чем больше читаешь, тем меньше умеешь и хочешь жить сам. Это ужасно!

ВОЛОШИН. Ты преувеличиваешь, Марина.

ЦВЕТАЕВА. Книги — гибель! Много читавший не может быть счастлив. Ведь счастье всегда бессознательно, счастье – только бессознательность!

ВОЛОШИН. Это пока так тебе кажется, Марина, в твои восемнадцать…

ЦВЕТАЕВА. Девятнадцать!

ВОЛОШИН. Есть и другое счастье. Знание и душевный опыт несут не только печаль. Они дают и силу претворять свои печали в радость других людей.

ЦВЕТАЕВА. Да, но неумолимая ясность понимания! И неизбежное одиночество! Я мысленно всё пережила, всё взяла!

ВОЛОШИН. Уже?

ЦВЕТАЕВА. Моё воображение всегда бежит вперед. Я раскрываю еще нераспустившиеся цветы, я грубо касаюсь самого нежного и делаю это невольно, не могу не делать! Могу ли я быть счастливой? Искусственно “забываться” я не хочу. У меня отвращение к таким экспериментам. Естественно — не могу из-за слишком острого взгляда вперед или назад. Остается ощущение полного одиночества, которому нет лечения. Тело другого человека — стена, она мешает видеть его душу. О, как я ненавижу эту стену!4

ВОЛОШИН. Как я понимаю тебя, Марина! Даже своё тело – балласт, не дающий душе взлететь столь высоко, как она стремится. Но поверь: эту стену можно преодолеть.

ЦВЕТАЕВА. И рая я не хочу, где все блаженно и воздушно, — я так люблю лица, жесты, быт! И жизни я не хочу, где все так ясно, просто и грубо-грубо! Мои глаза и руки как бы невольно срывают покровы — такие блестящие — со всего. Жизнь — бабочка без пыли. Мечта — пыль без бабочки. Что же бабочка с пылью?

ВОЛОШИН. Только люди проводят черту между мечтой и действительностью.

ЦВЕТАЕВА. Должно быть что-то иное, какая-то воплощенная мечта или жизнь, сделавшаяся мечтою! Но если это и существует, то не здесь, не на земле!

ВОЛОШИН. Кто знает, Марина. Может, и здесь.

ЦВЕТАЕВА. Здесь?.. Знаешь, Макс, я сейчас на берегу встретила юношу… Его зовут Сергей… Сергей Эфрон. Ты с ним знаком?

ВОЛОШИН. Сергей Эфрон? Нет. Чем он тебя заинтересовал?

ЦВЕТАЕВА. Он очень необычен… очень красив, высок… У него такой голос!

ВОЛОШИН (с едва уловимой иронией). Тебя привлекают красивые юноши, Марина?

ЦВЕТАЕВА. Он не просто красив! Он умён, тонок, благороден, у него потрясающие глаза! Две огромные тёмные звезды!

ВОЛОШИН (по его лицу пробегает тень ревности). Ну, что ж, раз глаза, то – конечно.

ЦВЕТАЕВА. Его мать и отец – народовольцы! Но теперь он сирота!

ВОЛОШИН. Приводи его к нам, Марина, - усыновим. Пра5 будет рада.6

ЦВЕТАЕВА. Хорошо. (Стараясь поскорей перевести тему разговора, берёт с полки отшлифованный морем кусок старой виноградной лозы причудливой формы). Какой замечательный!

ВОЛОШИН. Это – Габриах.

ЦВЕТАЕВА. Кто?

ВОЛОШИН. Габриах. Я так назвал этого чёрта.

ЦВЕТАЕВА. В честь Черубины де Габриак?

ВОЛОШИН (загадочно улыбаясь). Ну, да… Ты угадала.

ЦВЕТАЕВА (разглядывает Габриаха). С характером! А морда у него – собачья, добрая… Но почему-то только одна нога… Бедняжка… Знаешь, Макс, лет до семи мне всё время снился чёрт. Я Его обожала!

ВОЛОШИН. Чёрт?

ЦВЕТАЕВА (восторженной скороговоркой). Это была моя страшная тайна! Чаще всего Он сидел в комнате Валерии, на её кровати, — голый, в серой коже, как дог, вытянув руки вдоль колен, как рязанская баба на фотографии или фараон в Лувре. Сидел так смирно, точно его снимали. Шерсти не было, была полная гладкость и даже бритость, из стали вылитость. Я называла Его – Мышатый. А однажды он меня спас, когда я стала тонуть… ночью на середине Оки… Совсем уже потонула и вдруг – взлёт! Я – на его руках, высоко над рекой! И я совсем не боюсь, потому что я Его безумно люблю, и жмусь к нему всем своим мокрым лицом и платьем, обняв за шею – по праву всякого утопающего... А когда Он ставил меня на землю, шепнул с громовым смехом: «А когда-нибудь мы с тобой поженимся, черт возьми!»

ВОЛОШИН (добродушно улыбавшийся в течение рассказа). Чёрт возьми!

ЦВЕТАЕВА. Именно так: «Чёрт возьми!». Мне это так нравилось из его уст… А потом ещё у нас была игра «Чёрт-чёрт, поиграй да отдай!». Это когда вдруг пропадает заветная вещь… (Волошин кивает. Цветаева бережно ставит корень на место, рассматривает фотографии на стене.) А чьи это фотографии?

ВОЛОШИН. Это – Амори… Маргариты7,

ЦВЕТАЕВА. Твоей жены?

ВОЛОШИН. Да… бывшей… А это – Лили… Елизаветы Дмитриевой. Она учительница, поэтесса. Она гостила у меня два года назад.

ЦВЕТАЕВА. В 9-ом году? Я тогда сбежала в Париж! Совсем одна.

ВОЛОШИН. А я как раз вернулся из него в Петербург.

ЦВЕТАЕВА. И что эта Дмитриева?

ВОЛОШИН. С Лилей я был знаком уже год, мы дружили, переписывались.

ЦВЕТАЕВА (иронично). Ты давал ей наставления? Ты ведь – психопомп, проводник душ.

ВОЛОШИН. Да, нет… Я не учу, я пробуждаю… Мне хотелось помочь ей разобраться в себе, найти свой путь… Она считала себя некрасивой, заметно хромала из-за тяжёлой болезни, перенесённой в детстве, мучилась…

ЦВЕТАЕВА (неожиданно горячо). Да, мужчинам подавай красавиц! Душа никому не нужна! (Ревниво) Даже Пушкин женился на кукле!

ВОЛОШИН (с улыбкой). Марина, ты говоришь так страстно, как о личном, о пережитом.

ЦВЕТАЕВА. А как же можно не возмущаться этой беспощадной мужской несправедливостью! Они не ищут в красавице души, но с умницы непременно требуют красоты! Причём все: умные и глупые, старые и молодые, красивые и уроды! Любят красивых, некрасивых — не любят...

ВОЛОШИН. Лиля говорила то же самое… Но писала хорошие стихи… А приехала сюда вместе с Гумилёвым.

ЦВЕТАЕВА. Тем самым Гумилёвым, что пишет критики в «Аполлоне»? И назвал мой сборник8 «милой книгой девических признаний»?

ВОЛОШИН. Да, с Николаем Степановичем. Той весной Сергей Маковский как раз затевал издание нового журнала современного искусства и пригласил Иванова, Анненского, Гумилёва и меня участвовать в его организации, отбирать стихи для публикации, писать статьи, критические очерки. Назвать его решили «Аполлон»9. Маковский добился разрешения, нашёл деньги на издание…

ЦВЕТАЕВА. Судя по качеству бумаги и оформления, деньги неплохие.

ВОЛОШИН. Видимо… Не знаю, где и когда Гумилёв познакомился с Лилей, но приехали они сюда вместе в последние дни мая…

Сцена 2

Коктебель, 31 мая 1909 г. Николай Гумилёв (23 года) и Елизавета Дмитриева (22 года) находятся на открытом балконе второго этажа дома Волошина, с которой открывается вид на Коктебельскую бухту и охватывающие её предгорья, расцвеченные заходящим солнцем. В глубине дома, за их спинами – мастерская Волошина. Дмитриева некрасива, полновата, заметно прихрамывает, но на её одутловатом бледном лице сияют огромные, ясные, неустанно вопрошающие глаза; взгляд – пристальный, немигающий; выпуклый лоб, тёмные волосы, собранные в пучок. Она остроумна, насмешлива и становится весьма обаятельной, когда шутит.

Николай Гумилев высок, тонок, щупловат, но держится очень прямо, навытяжку, надменно, церемонно, поворачивает голову медленно, говорит с остановками, словно задерживая слова, чтобы они звучали внушительнее, заметно картавит, не выговаривая ни «л», ни «р». Лицо некрасиво и невыразительно: бесформенный большой нос, белёсые, почти незаметные брови, серые глаза с длинными светлыми ресницами, заметно косящий взгляд, мальчишеский рот, толстоватые бледные губы. Привлекают внимание его изящные белые кисти с длинными пальцами. Он одет с иголочки: белая тройка, белая шляпа, трость. В его облике и манерах есть нечто павлинье.

На балкон из мастерской выходит Волошин (32 года), широкоплечий, крепко сработанный, большеголовый, брадатый, загорелый. Он, как обычно, одет в рубаху из холста до колен, подпоясанную верёвкой, ноги босые, его пышная шевелюра перехвачена тесёмкой. С его обликом контрастируют городские костюмы Гумилёва и Дмитриевой, их бледность и хрупкость.
ГУМИЛЁВ. Вы необычайно колоритны, Максимилиан Александрович!

ВОЛОШИН. Да, семь пудов натуральной мужской красоты. А в хитоне я всегда здесь хожу. Это естественно. Рекомендую и вам.

ГУМИЛЁВ. Непременно. Вам бы ещё – посох в руку и венок из полыни на голову. Совсем были бы греческий философ или апостол.

ВОЛОШИН (поддерживает шутливый тон и назидательно поднимает указательный палец). Я не учу – я пробуждаю.

ЛИЛЯ. Не надо полыни. Так Макс Александрович больше похож на Зевса. (Волошин расправляет плечи, приосанивается, поднимает подбородок).

ГУМИЛЁВ. Для Громовержца Макс слишком добродушен.

ЛИЛЯ. Для апостола – тем более!

ВОЛОШИН. Да, бог с ним, с Зевсом! Как вам Коктебель? Сердце моей Киммерии10?

ЛИЛЯ. За один день – столько впечатлений! Как красиво! Какое море, виды, скалы! И совсем нет людей! Николай Степанович катал меня на лодке, мы доплыли аж до Города мёртвых!

ГУМИЛЁВ (гордо). Мы прошли через Чёртовы ворота и бросили якорь в Бухте Последнего Корсара.

(Лицо Волошина выражает удивление: он такого названия не слышал. Но Гумилёв уверен в своём праве первооткрывателя.)

ЛИЛЯ. Мы искали там сердолики (показывает камешки на ладошке).

ВОЛОШИН. Да, сердолика и халцедона здесь очень много. Я одну бухту даже так и назвал: Сердоликовой. Она рядом с бухтой Барахты.

ГУМИЛЁВ. Как?

ВОЛОШИН. Бухта Барахты.

ГУМИЛЁВ. Странное название.

ВОЛОШИН. Вовсе нет. Здесь я обычно опрокидываю лодку с новоприбывшими гостями, устраиваю им бухты-барахты. Отсюда и название.

ЛИЛЯ. Ну, вы прямо Иоанн Креститель!

ВОЛОШИН. Да, в каком-то смысле. Предтеча… Хотя мне не хотелось бы сложить свою буйную голову на блюде. Даже если его будут держать нежные руки прекрасной девушки. (Бросает взгляд на Лилю.)

ГУМИЛЁВ. А если гости оказывают сопротивление?

ВОЛОШИН (добродушно). Это не имеет значения: когда я встаю на борт лодки, она переворачивается, невзирая на желания пассажиров. (Смеются.) Так что я настоятельно рекомендую вам, Николай Степанович, одеться завтра попроще.

ГУМИЛЁВ. Да, ну и варварские у вас тут обычаи!

ВОЛОШИН (поглаживая свою бороду). Это точка зрения колонизатора. Нам, коренным жителям, варварам, как вы изволили выразиться, всё видится иначе: мы так испрашиваем позволения Посейдона на общение с чужеземцами и совершаем ритуальное омовение.

ЛИЛЯ. А если он – против?

ВОЛОШИН (невозмутимо, обыденным тоном). Тогда, он забирает гостя к себе.

ГУМИЛЁВ. Сурово!

ВОЛОШИН (разводит руками: что поделать). Воля богов. Кстати, а вход в Аид вы нашли? (Гумилёв и Дмитриева вопросительно смотрят на него.) Немного не доходя до Чёртовых ворот, в прибрежных скалах есть пещера. Во время отлива вход в неё приоткрывается. Она очень глубокая, и ни один смертный ещё не доплыл до её конца. Значит, она ведёт в Царство мёртвых.

ГУМИЛЁВ (усмехается). Смельчак, желающий это проверить, наверняка туда и попадёт, когда начнётся прилив. Завтра я пойду на лодке один и разведаю эту пещеру. Извините, Лиля, я не могу рисковать вашей бесценной жизнью.

ЛИЛЯ. Ну, что вы, что вы. Я и сама не тороплюсь на экскурсию в Царство теней.

ВОЛОШИН. Одумайтесь, Николай Степанович! Только трое смертных смогли вернуться из него: хитроумный Сизиф, могучий Геракл и сладкозвучный Орфей.

ЛИЛЯ. Вряд ли у меня есть шансы попасть в их компанию.

ГУМИЛЁВ. Эти трое олицетворяют изобретательность, силу и творческий гений. Поскольку во мне сочетаются все эти качества, то Аид мне не страшен. Все трое смеются.

ВОЛОШИН (улыбаясь). Отправляясь в царство теней, вы всё-таки не забудьте привязать к запястью нить, чтобы был шанс вернуться.

ГУМИЛЁВ. В конечном итоге, вечный вопрос: «Куда лежит путь человека?» допускает только один определённый ответ: на тот свет.

ВОЛОШИН. Самое главное – куда мы успеваем зайти по дороге.

ЛИЛЯ. Или слегка отклоняясь от пути.

ВОЛОШИН. А вы видели мой профиль в скале над морем?

ЛИЛЯ. Да, удивительное сходство! Как будто скульптор-титан специально его высек!

ГУМИЛЁВ. Вы, Макс, устроились не хуже фараонов всея Египта!

ЛИЛЯ. Я смотрю в даль времён, возвышаясь над морем скалою…

ГУМИЛЁВ. «Время боится пирамид», – как говаривали у нас, в древнем Египте.

ВОЛОШИН. Коктебель – моя настоящая родина. Как и Париж. В остальных местах я только прохожий. А эта земля – моя. Я чувствую, что связан с этим краем, с моей Киммерией, общей кровеносной системой. Только мне эта земля раскрывает свои тайны, мне она нашёптывает свои предания и надежды. Я её глаза, уши, голос. Когда я брожу по Карадагу или пишу этюды, я чувствую, что природа хочет мне что-то поведать, и я должен рассказать это людям.

ГУМИЛЁВ. Похожее чувство я испытываю в Африке.

ВОЛОШИН. Его полынь хмельна моей тоской, Мой стих поёт в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива, Судьбой и ветрами изваян профиль мой…

ЛИЛЯ. Ваши этюды, Макс Александрович, похожи на самые нежные работы японских мастеров. Если в ваших стихах — ваш дух, то в акварелях – ваша душа, которую мало кто угадывает до конца.

ВОЛОШИН. Спасибо, Лиля. Наверное, вы правы. Я очень люблю эти места, и мои этюды и стихи – это признание в любви. Какие здесь удивительные рассветы и закаты! Какие нежные краски разливаются по небу, волнам и горам! Так и хочется воскликнуть: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» И руки тянутся к кисти…

ГУМИЛЁВ. «…перо к бумаге…»

ВОЛОШИН. Именно. За 15 лет я исходил здешние края вдоль и поперёк. Я знаю в лицо каждый камень, каждое деревце, каждый кустик полыни, я слышу их голоса. И они узнают меня и здороваются… Я даже уже выбрал место, где буду похоронен.

ЛИЛЯ. Ну, Вам рано об этом думать, Макс Александрович. Вам же только тридцать…

ВОЛОШИН. Нет, Лиля, уже почти 33. Возраст Христа… Это вам с Николаем Степановичем ещё рано: вы на десять лет младше.

ГУМИЛЁВ. Думать о смерти никогда не рано. Только, помня о смерти, можно по настоящему радоваться жизни, дышать полной грудью. Близость смерти, опасность делают всё ярким и острым.

ЛИЛЯ. Тот мир для меня бесконечно привлекателен с самого моего детства, с тех лет, когда я не могла ходить и ничего не видела. Мне кажется, что на том свете вся боль и вся ложь моей жизни превратится в правду, и там, оттуда, я сумею любить так, как хочу.

ГУМИЛЁВ. Смерть – это вызов. Борьба со смертью – основной стимул творчества и подвигов.

ЛИЛЯ. И ещё – любовь.

ВОЛОШИН. Вы правы, Николай Степанович. И творчество, и подвиги, и все религии – по сути, формы борьбы со смертью. Людям хочется, чтобы от них что-то осталось: стихи, картины, музыка, слава, душа, дети на худой конец. Так хочется верить, что весь ты не умрёшь…

ГУМИЛЁВ. «Душа в заветной лире мой прах переживёт…»

ВОЛОШИН. Да, да, да… Вон там, взгляните: немного левее, левее Хамелеона, есть гора, на её вершине – одинокое дерево. Видите? Вот, под ним…

ГУМИЛЁВ. Красиво. Подо мною – море, надо мною – небо… И 12 тысяч футов неба над моей утихшей головой…

ВОЛОШИН (читает стихи отчётливо выговаривая каждое слово, как бы высекая строки в мраморе).

Без радости, без слез, без сожаленья

Следить людей напрасные волненья,

Без тёмных дум, без мысли "почему?",

Вне бытия, вне воли, вне желанья,

Вкусив покой, неведомый тому,

Кому земля – священный край изгнанья…

ГУМИЛЁВ. И вот мне приснилось, что сердце моё не болит,

Оно — колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае

На пагоде пёстрой… висит и приветно звенит,

В эмалевом небе дразня журавлиные стаи…

ВОЛОШИН (слушает, кивает). Порой во сне я вижу девушку… Она стоит у моей могилы, на вершине горы, смотрит вдаль, в море, на мой профиль, запечатлённый в скале Карадага, вспоминает мои стихи… Я вижу, что её губы шевелятся, я прислушиваюсь и мне удаётся расслышать, что она шепчет: «Этой границы нельзя перейти живому. И с каждым годом – глубже её печать. От Вашего старого дома – к новому дому. Здравствуйте, Макс! Мне можно Вас так величать?»11 (Умолкает, задумавшись.)

ГУМИЛЁВ. Да, хотелось бы, чтобы те, кто придут за нами, помнили нас и чаще разговаривали с нами.

ВОЛОШИН. Каждый раз, когда я вижу этот сон, утром мне хорошо пишется. Мне хочется ей о многом рассказать. Эта девушка-поэтесса стала моей собеседницей. Я представляю, что она сидит рядом, ходит вместе со мной по Карадагу…

ЛИЛЯ. Девушка из будущего…

ВОЛОШИН. Она забытый сон веков, В ней – несвершённые надежды.

Я шорох знал её шагов И шелест чувствовал одежды…

ГУМИЛЁВ. И вечно – в даль, и вечно – мимо…

ЛИЛЯ (указывая на большой гипсовый бюст в глубине мастерской). А что это за изваяние, Макс Александрович?

ВОЛОШИН. Это царица Таиах, копия бюста из Лувра. Мать знаменитого фараона Эхнатона.

ЛИЛЯ. Это того, который попытался упразднить всех старых богов Египта и ввести одного нового?

ВОЛОШИН. Верно: Эхнатон ввёл культ бога Атона, солнечного диска и построил новую столицу Царства среди пустыни. Это был первый в истории культ Единого бога, ещё за пять столетий до Ветхого завета.

ГУМИЛЁВ. Но жрецы не простили ему покушения на святыни, на их власть и отравили его.

ВОЛОШИН. Вполне возможно: умер он внезапно.

ГУМИЛЁВ. Его правление продолжалось лишь двадцать лет, и после его смерти все храмы нового бога были уничтожены, его великолепная столица Эль-Амарна была покинута жителями, и вековые пески вскоре поглотили её руины…

ВОЛОШИН. Поглотили. Но это была новая эпоха в искусстве Древнего Египта, эпоха художественной свободы и поклонения красоте. Остались великолепные барельефы, фрески, скульптуры, стихи. Вы, наверное, видели в Лувре бюст Нефертити, его жены, и портрет семьи Эхнатона с дочерьми?

ЛИЛЯ. Конечно! Очень трогательны эти солнечные лучи с ладошками!

ВОЛОШИН. Они так бережно и нежно осеняют их! Протягивают им анхи12.

ГУМИЛЁВ. Лиля, а ведь если присмотреться, эта царица чем-то похожа на вас.

ЛИЛЯ. Ну, что вы, Николай Степанович! Откуда?

ВОЛОШИН. Может быть, и есть некоторое сходство…13 Всё проходит… Власть, слава, любовь… Произведения искусства гибнут и разрушаются. Бессмертие не в них, а в силе, их создающей. Гениальность не достояние смертного человека, она откровение солнечного бога. А произведение искусства – всего лишь золотой сон, который всегда может быть разбит и развеян, это всегда – только чудо. Но в мире Аполлона закон выше чуда. Ритм смерти и возрождения священнее золотого сна.14

ГУМИЛЁВ. Что-то наша беседа всё время скатывается к смерти.

ВОЛОШИН. Прошу меня извинить, Николай Степанович. Давайте поговорим о жизни… Вот я только что получил из Питера от Иннокентия Фёдоровича Анненского экземпляр его "Второй книги отражений", вышедшей месяц назад (Волошин показывает Гумилёву книгу.)

ГУМИЛЁВ. Отличная книга. Я уже написал на неё рецензию. В газете «Речь».

ВОЛОШИН. Правда?!

ГУМИЛЁВ (важно кивает, открывает книгу, читает дарственную надпись). «Максимилиану Александровичу Волошину в воспоминание и в залог часов лучшего художественного настроения. И. Анненский. 5 мая 1909 года. Царское Село. Захаржевская, дом Панпушко".

ВОЛОШИН. Я познакомился с Иннокентием Фёдоровичем три месяца назад, когда мы с Сержем Маковским приехали к нему с предложением войти в редакцию «Аполлона». Мы искали, кого можно противопоставить в качестве теоретика аполлинизма Вячеславу Иванову с его Дионисом и менадами. В моём сознании тогда жили несколько "Анненских", которых я раньше не соединял в одном лице. Мы ехали к нему только как к известному эллинисту, переводчику Еврипида, а оказалось, что он же ещё и тонкий литературный критик, глубокий, оригинальный мыслитель, автор нескольких трагедий и книги стихов «Тихие песни».

ГУМИЛЁВ. Это замечательная книга! Она была опубликована им под псевдонимом «Ник Т-о». А четыре его трагедии написаны по мотивам мифов, разработанных Еврипидом в трагедиях, не дошедших до нас.

ВОЛОШИН. Да, он задумал стать не подражателем любимого трагика, а как бы его продолжателем и восполнителем.

ГУМИЛЁВ. Между прочим, это я посоветовал Маковскому привлечь Иннокентия Фёдоровича к изданию журнала.

ВОЛОШИН. Правда? Спасибо, Николай Степанович, за знакомство со столь самобытным, талантливым и тонким человеком.

ГУМИЛЁВ. Я знаю его уже более 5 лет, он был директором гимназии в Царском Селе, в которой я учился в старших классах.

ВОЛОШИН. А у меня с гимназией отношения не сложились, мои школьные годы – сплошное недоразумение. В московской гимназии у меня по всем предметам были годовые двойки, а по греческому – кол.

ЛИЛЯ. Не может быть!

ВОЛОШИН. Может, Лиля. Когда в 16 лет я переводился в феодосийскую гимназию, её директор заявил моей матери: «Мы, конечно, примем вашего сына, сударыня, но предупреждаю вас, что идиотов мы не исправляем». (Смеются.) С университетом тоже вышел конфуз: после первого курса меня выслали из Москвы за антиправительственную агитацию – сначала в Феодосию, а потом – в Туркестан.

ЛИЛЯ. Так вы опасный элемент?!

ВОЛОШИН. Да ну, ничего особенного я не делал. Просто говорил, что думаю, а не то, что надо.

ГУМИЛЁВ. А мне с гимназией повезло: хотя Иннокентий Фёдорович был плохим директором, но зато – изумительным поэтом и учителем.

ВОЛОШИН. Представляю! Его критические очерки, вошедшие в эту книгу, потрясают своей обнажённостью и прозорливостью писательского взгляда. Я думаю, что никто так не понимал Достоевского и Гоголя, как он. И какая утончённая гибкость образов! Жестокость его оценок – не жестокость приговора, но строгость судебного отчёта о процессе. Эта книга почти не книга, настолько в ней – трепетность письма или дневника. Заставляя исповедоваться писателей и их героев, Иннокентий Фёдорович исповедуется сам.

ГУМИЛЁВ. Да, он – очень искренний и ранимый человек, несмотря на то, что пытается прикрыть свою ранимость сдержанностью манер и ироничностью своих суждений. Впрочем, он сам дал свой автопортрет в стихах: «Игра природы в нем видна, Язык трибуна с сердцем лани, Воображенье без желаний И сновидения без сна».

ВОЛОШИН. Изумительно точно!

ГУМИЛЁВ. Я стихи Анненского знаю и люблю с 17 лет, с тех пор, как моя семья обосновалась в Царском селе. Для меня он один из учителей: это тот редкий случай, когда читаешь и понимаешь, как надо, а не как не надо.

ВОЛОШИН. А почитайте-ка ваши новые стихи, Николай Степанович.

ГУМИЛЁВ. С удовольствием. (Читая, смотрит на Лилю и обращается к ней.)

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...

Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф…

ЛИЛЯ. Чудесно! (Волошин кивает в знак согласия.)

ГУМИЛЁВ. Теперь ваша очередь, Лиля.

ЛИЛЯ. Я потом. Сначала – Макс Александрович.

ВОЛОШИН. Читайте, Лиля.

ЛИЛЯ. В слепые ночи новолунья Глухой тревогою полна,

Заворожённая колдунья, Стою у тёмного окна.

Стеклом удвоенные свечи И предо мною и за мной,

И облик комнаты иной Грозит возможностями встречи.

В темно-зелёных зеркалах Обледенелых ветхих окон

Не мой, а чей-то бледный локон Чуть отражен, и смутный страх

Мне сердце алой нитью вяжет. Что, если дальняя гроза

В стекле мне близкий лик покажет И отразит её глаза?

Что, если я сейчас увижу Углы опущенные рта,

И предо мною встанет та, Кого так сладко ненавижу?

Но окон тёмная вода В своей безгласности застыла,

И с той, что душу истомила, Не повстречаюсь никогда.15

ВОЛОШИН. Хорошо! Как замечательно переданы желание и страх заглянуть в тёмные воды души, чтобы увидеть в них своего двойника, тень, другое Я!

ГУМИЛЁВ. Ваше стихотворение, Лиля, заставляет видеть, рождает зрительные образы. Это картина. Хотя палитра мрачновата.

ЛИЛЯ. Спасибо. Я люблю мои стихи, только пока пишу, а потом они – как упавшие снежинки. Оттого я их не собираю. Я всегда боюсь, что больше не буду писать, и всегда, когда пишу, думаю, что утратила способность писать.

ГУМИЛЁВ (менторским тоном). Стихотворение должно содержать мысль и чувство, стиль и жест, оно должно сочетать простоту и утончённость, обладать мягкостью очертаний юного тела и чёткостью статуи, освещённой солнцем.

ЛИЛЯ. Путь искусства – путь избранных, людей, умеющих претворить воду в вино. Таких как вы, Макс Александрович, и вы, Николай Степанович. А для других – это путь постоянной горечи; нет ничего тяжелее невозможности творчества, если есть стремление к нему.

ВОЛОШИН. Для ремесла и духа — единый путь: Ограничение себя.

Чтоб научиться чувствовать,

Ты должен отказаться От радости переживаний жизни,

От чувства отрешиться ради Сосредоточья воли;

И от воли — для отрешенности сознания.

Когда же и сознанье внутри себя ты сможешь погасить,

Тогда Из глубины молчания родится Слово,

В себе несущее Всю полноту сознанья, воли, чувства,

Все трепеты и все сиянья жизни.

Но знай, что каждым новым Осуществлением

Ты умерщвляешь часть своей возможной жизни:

Искусство живо — Живою кровью принесённых жертв.

ЛИЛЯ. Как точно и ёмко! Понимать, но не проникаться, — ведь это проклятие! Мне это понятно, потому что во мне этого так много: меня так тянет писать, и я так часто пишу, но ведь я знаю, что это не то, что этого не нужно писать, что всё это бледно и серо и по содержанию и по форме! Чувство моей обездоленности меня очень мучает. Я недавно пересмотрела все мои стихотворения, и ни одно не выражает того, что я хочу!

ВОЛОШИН. Всё придёт, Лиля. Всё придёт.

ЛИЛЯ. Хотелось бы в это верить. Но не удаётся. Вот и Маковский16 отклонил мои стихи, которые я по вашему совету принесла в редакцию «Аполлона».

ВОЛОШИН. Papa Mako ничего не принял?!

ЛИЛЯ. Ничего. Я перед отъездом получила от него письмо с рассуждениями о женской поэзии и вежливым отказом.

ВОЛОШИН. Ничего страшного. Мы все через это проходили. Главное – пишите. У вас есть талант. Правда, Николай Степанович?

ГУМИЛЁВ. Да, конечно. Каждый человек – поэт. Но Кастальский источник в его душе завален мусором, и надо только расчистить его. Лиля, читайте, совершенствуйте своё умение, учитесь ремеслу. Не бойтесь преувеличивать свои чувства в десять раз. А что вы сейчас пишете, Макс?

ВОЛОШИН. Я только что окончил цикл «Алтари в пустыне» и перевод оды Поля Клоделя "Музы". Это великолепная, но дьявольски трудная вещь! Я её с трудом одолел, но горжусь переводом. Я уже послал его Маковскому и Анненскому.

ГУМИЛЁВ (с улыбкой). Все мы вышли из Парижа, из Бодлера, из Верлена, из Ренье, Готье, Рембо.

ВОЛОШИН. Да, французский символизм – отец нашего, русского, французские романтики, парнасцы и «проклятые поэты» – вдохновители наших декадентов.

ГУМИЛЁВ. Лично я обожаю Бодлера и Теофиля Готье и перевожу их стихи.

ВОЛОШИН. Я ещё отметил бы Жозе Мария де Эредиа, Анри де Ренье, Вилье де Лиль-Адана, Барбэ д'Оревильи… Да всех не перечислишь! Я приехал в Париж в 1900 году, и он стал для меня родным городом, он научил меня всему: и краскам, и ритму, и форме, и строгости. Я даже рисовать начал в Париже.

ЛИЛЯ. Так поздно?!

ВОЛОШИН. В двадцать четыре года. Я как-то зашёл в мастерскую Кругликовой, и она со свойственным ей приветливым натиском протянула мне лист бумаги, уголь и сказала: «А почему бы тебе не попробовать самому?» Ну, я и попробовал. Образцами для меня тогда были молниеносные наброски Форена, Стейнлена и других рисовальщиков парижской улицы. В Париже легко пишется, это солнечный город, город Аполлона, в нём нельзя не быть художником, самый его воздух пропитан искусством, творчеством, вдохновением!

ГУМИЛЁВ. Ясный и светлый романский дух мне гораздо ближе, чем германский, с его мистическими туманами и хаосом.

ВОЛОШИН. Солидарен с вами. Уникален Ницше, который соединил в себе и германский, и романский дух, Диониса и Аполлона. Точнее, не соединил, а стал ареной их яростной борьбы.

ГУМИЛЁВ. Я бы сказал: душераздирающей борьбы! На какое-то время Аполлон восторжествовал, Ницше сумел выбраться из дремучего, сумрачного леса германской мистики, романтизма и символизма и с небывалой отчётливостью и смелостью увидел и сформулировал проблемы современного человека, европейского мира, морали, культуры...

ВОЛОШИН. Но потом Дионис всё-таки взял своё… и менады разорвали Орфея…

ГУМИЛЁВ. Да, чтобы свет побеждал, нужны постоянные усилия, борьба. Как только силы иссякают, всё поглощает мрак.

ВОЛОШИН. В физике есть какой-то закон про это… Что-то про энтропию…

ЛИЛЯ. Ой! Я, кажется, забыла на берегу свою книгу!

ВОЛОШИН. А что вы читаете, Лиля?

ЛИЛЯ. Как раз Ницше, «По ту сторону добра и зла». Вы мне сами рекомендовали.

ГУМИЛЁВ. Отличная вещь! Я читал её в последнем классе гимназии.

ВОЛОШИН (кивает). Я впервые прочитал Ницше, когда был в ссылке в Туркестане. Я узнал тогда, что такое пустыня, древность, вечность, почувствовал условность европейской культуры. Мне было столько же, как вам сейчас…

ЛИЛЯ. Да я видела ваши пометки на полях…

ВОЛОШИН. Так вы забыли на берегу МОЮ книгу?! Как же можно так обращаться с книгами?!

ЛИЛЯ. Простите ради бога!

ВОЛОШИН. Простите! Не ожидал я от вас, Лиля, подобного вандализма!

ГУМИЛЁВ. Я схожу, принесу книгу.

ВОЛОШИН. Ну, что вы, Николай Степанович, вы гость, не утруждайте себя! Я сам позабочусь о книге.

ГУМИЛЁВ. Это вы, Максимилиан Александрович, не утруждайтесь и не утруждайте лестницу. Я мигом. Мне можно доверить книгу.

ЛИЛЯ. Макс Александрович, пусть Коля сбегает.

Обращение «Коля» вызывает сполох удивления на лице Волошина. Но он склоняется перед дамой и жестом рук любезно приглашает Гумилёва спуститься по лестнице. Тот церемонно кланяется в ответ.

ВОЛОШИН. Лиля, вы недооцениваете меня. Я, конечно, не серна, но проворен и неутомим, как горный… горный… как архар. Все смеются.

ЛИЛЯ. Вы хотели сказать: кентавр.

ВОЛОШИН. Точно: кентавр. Вы как всегда угадали, Лиля.

Гумилёв уходит.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconДрама в двух действиях
Действие происходит в конце 16-го века в Севилье и расположенном недалеко от неё портовом городе Кадисе
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconАнатолий Сударев щетинка1 Драма в двух действиях Действующие лица
Петр Александрович Черевин, генерал-адъютант, начальник охраны Александра II и Александра III, 59 лет
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconРоберт фридман «обыкновенноеубийств о» Историческая драма в двух действиях
Он автор либретто для одного балета. М-р Фридман опубликовал более 150 рецензий на книги в газете St. Louis Post-Dispatch. В течение...
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconДрама в пяти действиях
С а в е л п р о к о ф ь е в и ч д и к ó й, купец, значительное лицо в город
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconЕвгений Клюев не хотите ли авокадо, мой друг? Драма в двух действиях пяти картинах
Алексей. А вот так! М-да… Очень все-таки странная жизнь. (Пауза). Слушай, а давай-ка мы поссоримся с тобой – навеки? А? Со слезами,...
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconАнтон Хохлов Совсем не герой
«Хохлов A. В. Совсем не герой: Фантастический роман»: армада: «Издательство Альфа книга»; М.; 2004
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconДрама в четырех действиях действующие лица
Боркин Михаил Михайлович, дальний родственник Иванова и управляющий его имением
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconПаспорт спектакля «Надоело бояться!» Трагикомедия в двух действиях по пьесе Киры Крейлис-Петровой
Трагикомедия в двух действиях по пьесе Киры Крейлис-Петровой. (продолжительность спектакля с одним антрактом 2 часа 20 мин.)
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconЛюбовь Черняева дорогая редакция производственная драма в 3-х действиях
...
Андрей Хохлов Страсти по Черубине Драма в двух действиях iconДрама в четырех действиях
Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org