Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001



страница2/3
Дата09.07.2014
Размер0.62 Mb.
ТипДиссертация
1   2   3
Глава 2.

Как было показано в предыдущей главе, впервые смерть предстала перед человеком как проблема еще во времена зарождения философской мысли. Первые философы уже рассматривали смерть как философскую категорию и видели всю ее абсурдность. С одной стороны о смерти невозможно думать и рассуждать, но с другой стороны понятно то, что думать о жизни невозможно без того чтобы не думать о смерти. И это пугало, как, впрочем, и пугает до сих пор. От Парменида требовалось огромное мужество, чтобы провозгласить бытие и характеризовать его как мыслимое бытие, все то, что можно помыслить, и тут же помыслить немыслимое – небытие, поскольку того требовало существование бытия. Сама мысль бытия требовала «наличия» отсутствия не мысли – небытия, того, чего нет. Понимание Парменидом бытия как целого, и бытия как единственного того, что есть, что существует, является ключевым для всей последующей человеческой мысли. Но надо сказать, что работа Парменида, пожалуй, самая серьезная работа для своего времени, впрочем как и для многих дальнейших поколений, по осмыслению бытия и небытия. Более никто не занимался осмыслением небытия и смерти на протяжении античности и средних веков. Смерть всегда табуировалась.

Эпикуром было подчеркнуто "отношение " к смерти. Он говорил о том, что в смерти быть нельзя, но также и смерти в бытии нет, хотя всегда существует такой момент, когда она случается. Кроме того, он подчеркнул невозможность описания и объяснения смерти в бытии фразой: "Смерть не имеет к нам никакого отношения".

В диалогах Платона мы встречаем фразу, вложенную в уста Сократа о том, что единственное, чем занимается философ это смерть. И это вместе с тем, сколько Платон написал о жизни, бытии, государственности. Фразой Сократа Платон подчеркивает то, что наше бытие всегда необходимо ограничено и ограничено небытием, которого нет. Собственно, именно поэтому, потому что нет небытия и что-либо говорить, писать, думать о нем не представляется возможным (мысль Парменида о том, что помысленное, есть бытие) текстов и мыслей о существовании бытии у Платона много больше. Небытие табуируется им за пределы чего-либо. Но без понимания того, что за любыми объяснениями и построениями Платона стоит осознание ограниченности, осознание существования отрицания бытие и этих объяснений, теряется смысл его философских текстов и их целостность.

Не только во времена античности, но и в средние века на присутствие смерти обращали внимание. Собственно сама смерть никогда не давала человеку расслабиться и забыть о ней. Но всегда говорили о ней с осторожностью, и говорили лишь тогда, когда невозможно было уже не говорить. Иначе же предпочитали отводить глаза, отстранять ее присутствие молчанием. И зачастую лишь косвенным путем можно выделить в философских текстах присутствие категории небытия.

Более пристальное внимание небытию начинает уделяться лишь в период возрождения и в новое время.
Но это лишь прелюдия к современной философии, к обращению взора философии уже более не на бытие, такое, какое оно есть, а на бытие такое, какого его еще нет, на небытие, на смерть.

Нами уже было отмечено формирование понятия символа в эпоху возрождения. В «символ» как в инструмент мышления, инструмент отыскания, закладывается в это время принципиальная пустотность. Первая серьезная попытка включить в человеческое повседневное понимание ничто. Осознание ничто уже присутствует, но оперируют им лишь некоторые избранные – художники, поэты, музыканты, философы. Поскольку это всегда то, что не ухватываемо и не объяснимо. Формирующееся научное мировоззрение и научный способ мышления имеет дело лишь с тем, что можно зафиксировать, имеет дело лишь с телами, которые можно «пытать» посредством эксперимента, с телами, которые длятся. Оно отказывается оперировать символами, с которыми невозможно работать, которые невозможно изучать, но можно лишь наполнять смыслами, от чего они не становятся более осмысленными. Символы остаются творчеству и философии и провозглашаются ими как инструментарий, с которым можно работать.

Кьеркегор и Ницше особенно остро чувствуют необходимость оперировать именно символами, поскольку они стоят перед ними, и просто вынуждены их видеть в силу сложившихся обстоятельств, видеть и осмыслять их. «Вера» Кьеркегора – символ, который проходит сквозь всю его философию и всю его жизнь. Бог – не раз и навсегда утвержденный догмат, который можно принять или не принять и быть соответственно религиозным человеком или атеистом, но то, чего еще нет, и что еще предстоит наполнить через веру собой.

Ницше – тяжело больной человек, человек, смерть которого явлена ему наиболее остро, вынужден порвать с академической философией и вытесненный своей болезнью на границу жизни и смерти, вынужден искать смыслы своего отчаянного положения, смыслы своей смерти, которая постоянно находится рядом с ним и дает о себе знать через невыносимые боли и страдания. И он вынужден «бежать» от смерти, каким-то образом постоянно превращать ту пустоту, которая вот-вот его поглотит в полноту жизни. Превращать бессмысленность смерти в смысл жизни. Поэтому жизнь для него так важна. Так важна для него каждая малая толика движения радости и горести, каждая частичка наполненности, поскольку именно они делают его смерть, которая неотвратимо наступает, жизнью, которая все время неотвратимо исчерпывается. Философия жизни и вместе с тем философия смерти, философия нигилизма.

Нигилизм есть ничто иное, как открытое признание существования смерти и страха перед нею. Нигилизм ­– открытое НЕТ, которое всегда присутствует. И это откровенное ДА этому самому НЕТ с тем, чтобы в последствии заполнить пришедшую к нам пустоту НЕТ новыми ДА, которые способен произвести лишь сверхчеловек, поскольку человек уже от себя отказался. Человек себя уже перечеркнул, убил себя своим нигилизмом, как он убил бога и уничтожил весь мир вокруг себя. Но он не может выстроить ничего нового, кроме как снова мир, снова бытие, которое он уже уничтожил. Оно будет, несомненно, другое, но оно будет бытие ­– человеческое бытие, поскольку своим строением этого мира сам же сверхчеловек себя превращает в человека – существо, предназначенное жить, но не умереть. И это «вечное возвращение», которое суть – человеческое, сопровождает жизнь, а вместе с ней не только радости жизни, но и ее горести и страдания, всю ее полноту. Пока мы живы, мы будем жить вечно. Пока я остаюсь человеком, я буду жить, и буду получать радости жизни и страдания, буду бороться со своими страданиями, буду чувствовать приближающуюся смерть и ужас перед нею. И вместе с тем я буду жить, стремясь к покою, прекращению страданий, стремясь к смерти. И французский философ Жиль Делез отмечает в своей работе «Ницше» что за сверхчеловеком следует другой – жаждущий смерти.

Фридрих Ницше всем своим творчеством заостряет проблему существования человеческого ничто. И главная его заслуга перед всей последующей философией как раз не в том, что он написал, а в том, что он не мог написать, не мог написать в принципе. Не мог он написать смерть, поскольку, заполняя ее смыслами, философскими текстами, в которых мы силимся отыскать истину или какое-то знание, он не избавлялся от пустоты, которая постоянно сопровождала его, а лишь подчеркивал ее. Поддавшись своей страстности, он настолько лихорадочно любил жизнь в своих произведениях, что уже невозможно не замечать смерть за его произведениями. «Поэтому пора наконец раз навсегда оставить школьные вопросы: чего хотел Ницше? Что думал Ницше? К какой системе, к какому мировоззрению он стремился? Ницше ничего не хотел...» (111 с. 120)

Это же чувство – чувство ничтожности бытия рядом с небытием, чувство незначительности разума по сравнению с не-разумом, чувство нахождения сознания лишь как чего-то ограниченного, чего-то находящегося в бессознательном, не оставляло и другого мыслителя того времени – Зигмунда Фрейда. Возрождение и новое время сделали свое дело, возвысив ratio до неимоверных высот, с которых стала видна значительность бездны иррационального. И в эту бездну иррационального, бессознательного и обратил свой взор Фрейд, когда изучал человека как практикующий психолог. В ней он и начал искать те фундаменты, на которых держится наше сознание, наши разумные действия. Но бездна оказалась действительно бездной. И, в конце концов, Фрейд вынужден был констатировать, что наряду тем, что он называл эросом, или инстинктом жизни, который и создает нашу жизнь, наполняет ее, существует как часть человеческого «танатос» или инстинкт смерти – то самое бессознательное чувство безграничного, ужасающего ничто, которое с необходимостью должно постоянно заполняться жизнью.

И эта мысль, мысль о ничто, была подхвачена многими философами XX века. Хайдеггер очень подробно разбирал метафизику бытия и небытия. Экзистенциализм Сартра делает смерть инструментом продолжения жизни. Философия абсурда Камю выстроена на понимании абсурдности жизни как «вечного возвращения» из смерти. Структурализм так же наследует проблематику небытия, но решение ее, и отношение к этой проблеме, предлагается несколько иное, нежели теперь уже в ставшей классической метафизической мысли. Символ, сформировавшийся как философское понятие, сопряженное с процессом творчества и перекочевавший в литературоведение и семиотику, становиться главным инструментом работы с такими понятиями как небытие или смерть.

Поскольку наука до сих пор не работала с принципиально пустыми понятиями, научные факты не включают в себя такие категории как бог, мудрость или смерть, научная литература описывает лишь «затвердевшее» бытие, то естественно, что философская мысль для рассмотрения символов обратилась к богатой традиции человеческого творчества, и в первую очередь литературного творчества. Анализу подвергаются тексты: художественные, исторические, фольклор, устные тексты, в которых вычленяются знаки, как указатели на что-либо конкретное и символы, как стройобразуюшие и структуросозидающие текста. Хорошо известны исследования русской сказки Пропом в которых воспроизводится совершенно новый подход, делается попытка понять текст в своей целостности, но не только лишь вычленить персонажей и их значимость. Открывается значимость действия, а именно – структуры действия самого по себе, вне зависимости от совершающего эти действия персонажа. Другие исследователи так же обращаются не к научным трудам и научным фактам, но пытаются найти отражение сущности бытия и небытия в литературных произведениях. Работы Ролана Барта, Жоржа Батая, Делеза, Деррида и других основаны именно на понимании мира как текста, его структуры, и прочтение этого текста, всматривание в него может приоткрыть завесу бытия и небытия.

Обращение к символу, как к инструменту для работы с пустотой приводит зачастую к сложностям в интерпретации текстов. Мы уже говорили, что особенность символического заключается в том, что смыслами это символическое заполняет тот, кто в данный момент его использует. И нет никакой гарантии, что другой исследователь того же явления вложит в символ тот же самый смысл. Символ и его смысл непередаваемы. Передаваемо лишь некоторое обозначение символа и настроенность на него. Поэтому зачастую так сложно воспринимать авторов, широко пользующихся символами в своей работе. Фуко, Делез, Деррида, Батай, Барт, Бланшо, Нанси, все они работают в символическом ключе, и знание, которое можно вынести из их произведений – знание персонифицированное. Это уже не объяснение ими каких-то принципов бытия-небытия, но создание настроения на предмет, о котором говориться, создание у читающего желания осознать символ и построить понимание (не объяснение, а именно понимание) этого символа. Символ автора и смерти автора у Фуко. Если мы прочитываем его работу «Что такое автор» с целью найти в нем точный ответ на этот вопрос, мы почти наверняка потерпим неудачу. В работе целью ставиться как раз создание символического образа автора с тем, чтобы пройдя путь автора, облачившись в «шкуру»-символ автора, читатель сам стал автором и через это понял себя-автора.

И наше человеческое бытие как текст испещрено такими символами, которые для их понимания необходимо «примерять» на себя, становиться самим символом и наполнять его смыслами. Сам человек есть такой символ. Таким образом, не дефиниции, ни доказательства, ни «научные» методы не могут нам дать знание о том, что такое «человек» или что такое «смерть человека». Они могут лишь сказать, что при заданных условиях данный символ может характеризоваться тем-то и тем-то, но что такое он сам по себе, этот вопрос так и остается за рамками рассмотрения в границе научного мышления. Для понимания символа необходимо скорее некое мифологическое мировоззрение и мифологический подход к символизированному бытию. И не случайно именно антропологи и семиотики первыми начинают широко использовать символ и символологический подход. Поскольку именно они не чужды человеческим мифам и именно они в силу избранной сферы деятельности владеют мифологическим мышлением.

Философы берут на вооружение символизм и очень успешно используют его, создавая новые подходы к восприятию мира. Деррида доводит понимание символа до абсолюта в своей работе «Differance». Исчезает знак и остается только символ. Беспрестанная игра слов и букв, необходимость читающему все время сосредотачивать свое внимание то на «diffrence» то на «differance» в конце концов приводят пониманию фразы о том, что язык фиксирует именно различения, именно пустоту, которая представляет собой НЕ-..., а следовательно не может быть знаком чего-либо, поскольку это что-либо есть чистое отрицание, от-личие, а не лицо. Само по себе прочтение этой фразы (о фиксации языком различений) не дает нам никакой информации, но как раз такая искусная демонстрация «differance» вводит читателя в настроение, из которого он непосредственно воспринимает это отношение языка и ничто, чувствует это ничто. И читатель уже не нуждается в этой фразе для объяснения явления, тем более что она все равно ничего не объясняет, поскольку он уже имеет понимание и из этого понимания уже способен сам выстраивать некоторые объяснения, которые могут и отличаться от заявленного.

Выстраивается подход, при помощи которого можно «изучать» такие структуры, как символы. Этот подход заключается в понимании и является в какой-то мере альтернативой объяснению. Объяснение выстраивается в рамках научного мировоззрения, когда мы имеем дело с аксиомами и выводимыми из них утверждениями. Когда перед нами знаки. Когда мы можем сослаться на знак, который в данной парадигме понимается однозначно и не предполагает трактовок. Объяснение формально логично.

Понимание же в свою очередь не обязательно предполагает наличие знаков. Они могут присутствовать, они могут сопутствовать пониманию и помогать ему, но они не являются обязательными. Поскольку понимание всегда выстраивается по поводу чего-либо, чего еще нет, сто существует лишь в виде символа ­– структуры, которая отсутствует, отсылка к однозначностям скорее мешает пониманию, нежели помогает. Основываясь на установленных понятиях, мы можем выстроить лишь объяснения, причем объяснения, которые не выходят за рамки установленных правил. Таким образом, мы можем описать и объяснить смерть как физиологический феномен или как некое социальное явление или как элемент эволюционного процесса. В случае, если мы объясняем смерть как социальное явление, мы можем о ней говорить на языке статистических данных – вводить коэффициент смертности, изучать феномен увеличения или уменьшения числа самоубийств как зависящий от некоего «здоровья» общества, его благополучия, от уровня стресса членов общества. Несомненно, что-то мы фиксируем, и что-то объясняем, но всегда остается вопрос: «Смерть ли это, или же некоторое проявление более глубоко спрятанных структур, до понимания законов и принципов функционирования которых мы еще не докопались?» При этом можно заметить, что, пытаясь объяснить какой-либо символ, мы вынуждены вводить в свою очередь новые символы, которые так же требуют объяснения. Ведь никто так с определенностью и не ответит нам на вопрос – что такое благополучие общества или что такое его здоровье. Никто определенно не знает что такое стресс. Мы выделяем лишь некоторые признаки, которые уже в свою очередь относим к тому, что называем стрессом. А что это такое, когда можно говорить что организм впал в стрессовое состояние, а когда состояние еще является нормальным можно говорить лишь условно. Понятие «норма» – тоже совершенно условное понятие, точно так же как и понятие «здоровье». Всем этим категориям в языке человека далеко до какой-то определенности и дискретности и прямому объяснению не поддаются. И таких понятий в языке, любом языке, очень много. Деррида как раз пытается показать, что как раз они и играют главенствующую роль, а то, что является знаком – лишь вторичное образование. Эти понятия – символы, которые поддаются лишь пониманию.

Понимание символа, который используется в том или ином объяснении естественным образом предполагается объясняющим. Без понимания ключевых символов не возможно построить объяснения и не возможно организовать передачу знания другим людям. Но понимание само в принципе не передаваемо. Понимание выстраивается как личностный акт. Можно лишь создать некие языковые условия, некоторые настроения могущие способствовать пониманию. И таким условием, прежде всего, является наличие понимаемого – наличие символа, а так же осознание его принципиальной пустотности, которую необходимо заполнить смыслами. Наполнение смыслами данного символа и составляет суть понимания, с которым происходит дальнейшая работа сознания, которое выстраивает возможные объяснения.

Итак, понимание всегда личностно, всегда не предаваемо. Пониманием невозможно оперировать в объяснительных конструкциях – конструкциях научного знания. Но понимание влечет за собой ответственность, в то время, как объяснение не влечет за собой никакой ответственности. В объяснении не присутствует человек, но лишь «независимые» от него аксиомы и правила выведения утверждений. Человек ни за что не отвечает, поскольку не производит собственно никаких действий, но лишь следит за тем, как выстраивается то или иное утверждение по заранее заданным канонам. Понимая же, человек ответствует прежде всего себе, а затем уже всем остальным. Это ответственность перед собой и своим окружением, перед символом, который человек пытается понять. С выстраиванием понимания, наполнением смыслами символа выстраивается и ответственность за смысл за то, будет ли он со-ответствовать другим смыслам, пониманию других людей, будет ли он «жизнеспособен».

Ответственность возникает лишь тогда, когда мы самостоятельно производим смыслы и самостоятельно производим обозначения этих смыслов, самостоятельно производим обозначения смыла жизни, смысла смерти, смысла здоровья, наполняем смыслом «мудрость», «счастье», но не пользуемся лишь указаниями дисциплинарных конструкций социальной жизни. Ответственность возникает как персонифицированная категория, создаваемая нами самими процессом отвечания. Возлагается на нас она опять таки самими нами. Властные структуры лишают человека ответственности, отчуждают его от ответственности, как перед другими, так и перед самим собой. Они дают возможность человеку в любой момент сказать, что он не виноват в сложившейся ситуации, сослаться на обстоятельства, на структуру, которая задает ему правила поведения. Солдаты «не отвечают» за выполнение приказов своих командиров, над которыми в свою очередь так же есть свое командование, а, в конце концов, выясняется, что конечной инстанции так и нет, что ответственность ложиться на структуру в целом. Ньюренбергский процесс после победы во Второй Мировой Войне показал это. Можно было бы во всех преступлениях фашизма обвинить Гитлера, но его уже не было, и не он отдавал каждый конкретный приказ. А что такое за структура, которую называю фашизмом?

Таким образом, властная структура образует из человека "дисциплинарное тело" – единицу функционирования властной структуры. Структуры, которые не в силах обозначить для нас власть, остаются за границами властного функционирования дисциплинарных тел и являются сферой персональной деятельности обозначения. Такими структурами являются символы, которые мы наполняем самостоятельно смыслами, самостоятельно наделяем знаками и за которые мы ответственны. Мы сами выстраиваем структуру снова и снова. И эта структура может, в конце концов, стать властной структурой. Так происходило со многими символами. Наглядный пример – символ здоровья. Превращение символа здоровья во властную структуру, в значение здоровья подробно в свое время изучал Фуко в своей работе «Рождение клиники». Очень тщательно рассматривает эту проблему В. И. Гуваков в своей работе «Здравоохранительная деятельность».

Пожалуй, единственный символ, который не поддается до конца осваиванию властными структурами – символ смерти. Смерть не встраиваема во властную функциональность, и именно пример смерти является наиболее показательным символом ограниченности функционирования властных конструкций. Именно символ смерти является неограниченным пределом, который всегда может оставаться неограниченным вне зависимости от применяемых к нему структур функционирования. Он не охватываем жизнью человека как дисциплинарного тела. Смерть остается всегда вне человека, вне властных объяснительных конструкций. Таким образом, она всегда остается источником ответственности, а так же возможностью выстроить со-ответствующее объяснение мира.

Это новое объяснение может соответствовать прежним объяснениям, быть выраженным на том же языке, использовать ту же грамматику, и в то же время оно выстроено на понимании, совершенно новом понимании, том, которое еще не проделывал никто. Именно из за соответствия не только старому объяснению, но и новому пониманию, возможно говорить о новом знании, о построении если угодно новых границ пространства истины. Но процесс этот не имеет каких либо границ в виде абсолютного знания всего или какой-то гипотетической истины, к которой можно приближаться бесконечно, но все таки он есть. Пустота всегда остается пустотой, небытие всегда есть небытие и смерть всегда то, чего нет сейчас у нас. И мы должны каждый раз заново осмыслять ее и заново объяснять. Символ, в нашем случае – символ смерти, таким образом, не дает возможности выстроить на его основе раз и навсегда какое-либо знание, но дает возможность именно выстраивать какое-либо знание, в то время как знак не дает возможности построения нового.

Состояние понимания представляет собой совершенно особое состояние. Мы не хотим сказать, что не каждому дано понимать, как раз наоборот. Но как можно увидеть из вышесказанного, необходимым, но не достаточным условием понимания является наличие символа и осознание его пустоты. А эта ситуация психологически очень сложна для человека. Почти каждый переживал состояние неизвестности будущего, состояние страха перед тем, что совершенно непонятно – тем, чего нет. Но всегда существует надежда, всегда существует структура, в которую человек изначально уже встроен, и сама структура длит настоящее в будущее человека. Смерть же отнимает такую надежду. Она не дает возможности продлить свои предположения куда-либо, поскольку представляет собой не заполняемую пустоту, принципиальное НЕТ. И по поводу смерти, своей личной смерти каждый раз выстраивается понимание, отношение и ответственность. И каждый раз оно выстраивается заново, каждый раз выстраивается исключительно из себя, но, не исходя из уже известных, заранее заданных знаниевых конструкций.

В этом отношении можно выделить три варианта отношения к символу, и к символу смерти в частности: человек – дисциплинарное тело, человек – публичное тело и человек – маргинальное тело.

Человек встраивается в эту структуру властвования как ее часть, функциональная единица, и выполняет определенную роль, которая может быть ролью субъекта властных отношений, ролью объекта властных отношений, ролью целеполагания или ролью получения результата. И только в границах своей роли в структуре власти человек наделен ответственностью, причем ответственностью лишь за то, что он в принципе должен произвести часть общей деятельности. Такой человек являет собой дисциплинарное тело – винтик в механизме. Он не должен наделять какими-то своими смыслами жизнеустраивающие символы. Для него их не существует. В самой структуре, в которой он функционирует, есть уже заранее готовое объяснение любому символу. Здоровье определяется определенной скоростью оседания эритроцитов, определенным кровяным давлением, отсутствием яиц гельминтов в каловых массах. Мудрость определяется количеством прочитанных книг, знанием работ Канта, Гегеля, Аристотеля... Смерти как символа в такой структуре нет, и не может быть. Смерть лишь продолжение жизни, продолжение твоего дела потомками, память потомков, твоя кровь, твое поколение, которое останется в веках. Или же это продолжение твоего же существования в другом качестве в «раю» или в «аду». Структура властвования устроена как структура закрывающая, по возможности, все подходы к самостоятельному определению смыслов, построению ответственности и обретению какой-либо свободы. Функции тела задаются занимаемой формой и не направлены на то, чтобы менять эту форму.

Человек имеет кроме своих функциональных назначений в обществе и другие качества. Студент, преподаватель, токарь, президент и т. д. – суть функциональные назначения. Муж, жена – так же функции людей в обществе. Но существует так же общение, которое можно было бы назвать неформальным или клубным общением. На дискотеке или в пивном баре с друзьями, в семейной обстановке, на лавочке перед домом, в обыденном общении человек определяется, прежде всего, не как исполнитель определенных функций, но как некое целостное существо – личность с характеристиками целостности и включенности в данное общество именно как целостное существо, а не как механизм-исполнитель. Такой человек – публичное тело. Он представляет окружению уже не продукт своей деятельности, не ожидаемую от него функцию, но представляет себя – сформированного человека. У него уже есть модель объяснения символов, в том числе и символа смерти. Именно эту модель он и представляет обществу, в котором у каждого есть своя модель объяснения этого же символа. Эти модели могут быть разными, и они зачастую разные. Общение строится на осознании общности предмета – символа, по поводу которого у каждого свое мнение. Но эта структура – структура публичных взаимоотношений, так же является в некоторой степени властной структурой. В ней человек выполняет уже не определенную функцию, но определенную роль, отказ от выполнения которой не приветствуется структурой публичного общества. Предполагается стабильность и фиксированность объяснений символов человеком. Понимание каждый раз заново и выстраивание объяснения каждый раз заново – суть деятельность человека уже несколько иной категории. Это характеризует маргинального человека.

Маргинальность – еще одно проявление человека в общественных отношениях. Проявление, которое зачастую не замечается исследователями. Маргинальный человек не встроен ни в одну из каких-либо структур. Он из них вышел и находится в состоянии полнейшей неопределенности, в состоянии пустоты. Именно такой человек способен осознать, «увидеть» пустоту символа, осознать свою смерть. И именно такой человек организует понимание символа и дальнейшее выстраивание объяснения, которое может быть принято обществом или не принято. Маргинальный человек всегда одинок в своем состоянии, ему всегда сопутствует состояние ужаса перед ничто, перед смертью. И уже, выстаивая объяснения, он выстраивает ответственность обществу, из которого он вышел, ответственность структуре, которой он сказал НЕТ, и в которую возвращается своим объяснением. И в это же время он покидает свою свободу – свободу в смерти, в которую он вышел, отказавшись от структуры жизни.

Именно такого человека, прежде всего, рассматривают и изучают авторы, которых относят к постмодернистскому направлению в философии. Это, прежде всего, творческие люди как наиболее чистый и частый вариант маргинальности. Творчество как таковое становится объектом пристального внимания философов потому, что именно в этом процессе можно отыскать движение жизни, отыскать пути возникновения нового, изменения ценностей, ориентиров, изменения мировоззрения, пути создания новой жизни. И нам представляется неправильным позволять себе не замечать или опускать эту сторону человеческого – смертельную сторону.
1   2   3

Похожие:

Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconВопрос познаваемости мира с точки зрения современного российского обывателя: опыт проведения социологического опроса в рамках студенческого проекта кадурина М. С., Денкс К. А. научный руководитель – канд филос наук, доцент Бухтояров М. С
Ется возможность и способы познания человеком мира [1]. Основной вопрос гносеологии: познаваем ли мир? Ответов на него столько же,...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconФилософский факультет
В. Голик; д-р филос наук П. М. Колычев; д-р филос наук Б. В. Марков; д-р филос наук В. Н. Сагатовский; д-р филос наук Е. Г. Соколов;...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconФилософский факультет
В. Голик; д-р филос наук П. М. Колычев; д-р филос наук Б. В. Марков; д-р филос наук В. Н. Сагатовский; д-р филос наук Е. Г. Соколов;...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconПарадигма
Редакционная коллегия: д-р филос наук Н. В. Голик; д-р филос наук П. М. Колычев; д-р филос наук Б. В. Марков; д-р филос наук В. Н....
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconИздается с 2005 года
Н. В. Голик; д-р филос наук П. М. Колычев; д-р филос наук Н. Х. Орлова (зам отв редактора); д-р филос наук В. Н. Сагатовский; д-р...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconДиссертация на соискание учёной степени кандидата экономических наук Научный руководитель к э. н., профессор Давтян М. А
Новая концепция и современный российский вторичный рынок акций
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconРедакции философской литературы
В. литвинова, зав редакцией (изд-во «Мысль»), д-р филос наук Г. Г. Майоров, д-р филос наук И. С. Нарский, акад. Т. И. Ойзерман, д-р...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconФилософский факультет
Редакционная коллегия номера: д-р филос наук Н. В. Голик; д-р филос наук Б. В. Марков; д-р филос наук Е. Г. Соколов; д-р филос наук...
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 icon«pr и социальный маркетинг в деятельности современного музея»
Научный руководитель – Демидова Ирина Джаваншировна, кандидат социологических наук, доцент
Диссертация Вагнера А. Н. Научный руководитель к филос н., доцент Гуваков В. И. Новосибирск 2001 iconКафедра философской антропологии Кафедра культурологии Центр современной философии и культуры (Центр «софик»)
Редакционная коллегия номера: д-р филос наук Н. В. Голик; д-р филос наук Б. В. Марков; д-р филос наук Е. Г. Соколов; д-р филос наук...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org