Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики



страница1/2
Дата09.07.2014
Размер0.64 Mb.
ТипМетодические указания
  1   2

сборник текстов и

методические указания




по КУРСу
История

отечественной журналистики

XIX века


Для студентов факультета журналистики





Москва

Институт международного права и экономики имени А.С. Грибоедова

2002


сборник текстов и

методические указания



по КУРСу

История

отечественной журналистики

XIX века


Москва

Институт международного права и экономики имени А.С. Грибоедова

2002


УТВЕРЖДЕНО

кафедрой истории

журналистики и литературы

С о с т а в и т е л ь – канд. филол. наук, доц. Г.С. Лапшина
Сборник тестов и методические указания по курсу «История отечественной журналистики XIX века». – М.: ИМПЭ им. А.С. Грибоедова, 2002. – 33 с.

Подготовлен на факультете журналистики.

© Лапшина Г.С., 2002

сборник текстов
Осенью 1847 г. в журнале «Современник» (№№ 10, 11) были напечатаны «Письма из Avenue Marigny» А.И. Герцена, в которых автор, говоря об антинародной сущности буржуазии, вообще отрицал ее объективно-прогрессив­ную роль в истории: «Буржуазия не имеет великого прошедшего и никакой будущности». Эта публикация вызвала своеобразную полемику в личной переписке В.Г. Белинского и либерально настроенных западников — П.В. Анненкова, В.П. Боткина, Т.Н. Грановского, В.Ф. Корша.

Ниже приведены отрывки из писем В.Г. Белинского, связанные с этой полемикой.
В.Г. Белинский. Из письма В.П. Боткину от 2–6 декабря 1847 г.
[…] Теперь о письмах Герцена. Впечатление, которое произвели они на Корша, Грановского, тебя и других москвичей, доказы­вает мне только отсутствие у вас, москвичей, той терпимости, которую вы считаете главной вашею добродетелью. В твоем отзыве я, действительно, вижу еще что-то похожее на терпи­мость: ты хоть не сердишься на письма за то, что они думают не по-твоему, а по-своему, не краснеешь, как Корш, и не называешь ёрническим тоном того, что надо по-настоящему называть шуткою, остротою, отсутствием педантизма и семинаризма.
Ты, по-моему, не прав только в том отношении, что не хотел признать ничего хорошего во взгляде и мнении, противоположном твоим. Эти письма, особенно последнее, писались при мне, на моих глазах, вследствие тех ежедневных впечатлений, от ко­торых краснели и потупляли голову честные французы, да и мошенники-то мигали не без замешательства. Если и есть в письмах Герцена преувеличение — боже мой — что ж за преступление — и где совершенство? Где абсолютная истина? Считать же взгляд Герцена неоспоримо ошибочным, даже не стоящим возражения, — не знаю, господа, может быть, вы и правы, но я что-то слишком глуп, чтобы понять вас в вашей мудрости. Я не говорю, что взгляд Герцена безошибочно верен, обнял все стороны предмета, я допускаю, что вопрос о bourgeoisie — еще вопрос, и никто пока не решил его окон­чательно, да и никто не решит — решит его история, этот высший суд над людьми. Но я знаю, что владычество капита­листов покрыло современную Францию вечным позором, напо­мнило времена регентства, управление лакея Дюбуа, продавав­шего Францию Англии, и породило оргию промышленности. Всё в нем мелко, ничтожно, противоречиво; нет чувства нацио­нальной чести, национальной гордости. Взгляни на литературу — что это такое? Всё, в чем блещут искры жизни и таланта, все это принадлежит к оппозиции — не к паршивой парламентской оппозиции, которая, конечно, несравненно ниже даже консер­вативной партии, а к той оппозиции, для которой bourgeoisie — сифилитическая рана на теле Франции. Много глупостей в ее анафемах на bourgeoisie, — но зато только в этих анафемах и проявляется и жизнь и талант. Посмотри, что делается на театрах парижских. Умная тщательная постановка, прекрас­ная игра актеров, грация и острота французского ума прикры­вают тут пустоту, ничтожность, пошлость. Искусство напоми­нает о себе только Рашелью и Расином; а не то, напомнит его иногда своими «Ветошниками» при помощи Леметра какой-нибудь Феликс Пиа, человек вовсе без таланта, но достигающий таланта силою (a force) ненависти к буржуази.

[…] Я согласен, что одною буржуази нельзя объяснить a fond (вполне — франц.) и окончательно гнусного, позорного положения современной Франции, что это вопрос страшно сложный, запутанный, и прежде всего и больше всего — исторический, а потом уже, какой хочешь — нравственный, философский и т. д. Я понимаю, что буржуази явление не случайное, а вызванное историею, что она явилась не вчера, словно гриб выросла, и что, наконец, она имела свое великое прошедшее, свою блестящую историю, оказала человечеству величайшие услуги. Я даже согласился с Анненковым, что слово bourgeoisie не совсем определенно по его многовместительности и эластической растяжимости. Буржуа и огромные капиталисты, управляющие так блиста­тельно судьбами современной Франции, и всякие другие капи­талисты и собственники, мало имеющие влияние на ход дел и мало прав, и, наконец, люди, вовсе ничего не имеющие, т.е. стоящие за цензом. Кто же не буржуа? Разве ouvrier (рабочий — франц.), орошающий собственным потом чужое поле. Все теперешние враги буржуази и защитники народа так же не принадлежат к народу и так же принадлежат к буржуази, как и Робеспьер и Сен-Жюст. Вот с точки зрения этой неопределенности и сбив­чивости в слове буржуази письма Герцена sont attaquables (уязвимы — франц.). […] Но если в письмах есть такой недостаток, из этого еще не следует, что они дурны. Но это в сторону. Итак, не на буржуази вообще, а на больших капиталистов надо нападать, как на чуму и холеру современ­ной Франции. Она в их руках, а этому-то бы и не следовало быть. Средний класс всегда является великим в борьбе, в пре­следовании и достижении своих целей. Тут он и великодушен и хитер, и герой и эгоист, ибо действуют, жертвуют и гибнут из него избранные, а плодами подвига или победы пользуются все. В среднем сословии сильно развит esprit de corps (cословное чувство — франц.). Оно удивительно смышленно и ловко действовало во Франции и, правду сказать, не раз эксплуатировало народом: подожжет его, да потом и вышлет Лафайета и Бальи расстреливать пуш­ками его же, т.е. народ же. В этом отношении основной взгляд на буржуази Луи Блана не совсем неоснователен, только доведен до той крайности, где всякая мысль, как бы ни спра­ведлива была она в основе, становится смешною. Кроме того, он выпустил из виду, что буржуази в борьбе и буржуази торжествующая — не одна и та же, что начало ее движения было непосредственное, что тогда она не отделяла своих интересов от интересов народа. Даже и при Assemblee constituante (Учредительном собрании — франц.) она думала вовсе не о том, чтобы успокоиться на лаврах победы, а о том, чтобы упрочить победу. Она выхлопотала права не одной себе, но и народу; ее ошибка была сначала в том, что она подумала, что народ с правами может быть сыт и без хлеба; теперь она сознательно ассервировала народ голодом и капи­талом, но ведь теперь она — буржуази не борющаяся, а торжествующая. Но это всё еще не то, что хочу я сказать тебе, а только предисловие к тому, не сказка, а присказка. Вот сказка: я сказал, что не годится государству быть в руках капиталистов, а теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов. Это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значат только возвышение или упадок фондов — далее этого они ничего не видят. Торгаш есть существо, по натуре своей пошлое, дрянное, низкое и презренное, ибо он служил Плутусу, а этот бог ревнивее всех других богов и больше их имеет право сказать: кто не за меня, тот против меня. Он требует себе человека всего, без раздела, и тогда щедро награждает его; приверженцев же неполных он бро­сает в банкрутство, а потом в тюрьму, а наконец в нищету.

[…] Я не принадлежу к числу тех людей, которые утверждают за аксиому, что буружуази — зло, что ее надо уничтожить, что только без нее все пойдет хорошо. Так думает наш немец — Мишель; так или почти так думает Луи Блан. Я с этим соглашусь только тогда, когда на опыте увижу госу­дарство, благоденствующее без среднего класса, а как пока я видел только, что государства без среднего класса осуждены на вечное ничтожество, то и не хочу заниматься решением апри­ори такого вопроса, который может быть решен только опытом. Пока буржуази есть и пока она сильна, — я знаю, что она должна быть и не может не быть. Я знаю, что промышленность — источник великих зол, но знаю, что она же — источник и великих благ для общества. Собственно, она только последнее зло в владычестве капитала, в его тирании над трудом. Я согласен, что даже и отверженная порода капиталистов должна иметь свою долю влияния на общественные дела; но горе государству, когда она одна стоит во главе его. […]
В.Г. Белинский. Из письма П.В. Анненкову от 15 февраля 1848 г.
[…] что за благородная личность Вольтера! Какая горячая симпатия ко всему человеческому, разумному, к бедствиям простого народа! Что он сделал для человечества! Правда, он иногда называет народ vil populase (чернь — латин.), но за то, что народ невежествен, суеверен, кровожаден, любит пытки и казни. Кстати, […] наши славянофилы сильно помогли мне сбросить с себя мистическое верование в народ. Где и когда народ освободил себя? Всегда и всё делалось через личности. Когда я, в спорах с Вами о буржуази, называл Вас консерватором, я был осел в квадрате, а Вы были умный человек. Вся будущ­ность Франции в руках буржуази, всякий прогресс зависит от нее одной, и народ тут может по временам играть пассивно-вспомогательную роль. Когда я при моем верующем друге сказал, что для России нужен новый Петр Великий, он напал на мою мысль, как на ересь, говоря, что сам народ должен всё для себя сделать. Что за наивная аркадская мысль! После этого отчего же не предположить, что живущие в русских лесах волки соединятся в благоустроенное государство, заве­дут у себя сперва абсолютную монархию, потом конституцион­ную и, наконец, перейдут в республику? Пий IX в два года доказал, что значит великий человек для своей земли. Мой верующий друг доказывал мне еще, что избави-де бог Россию от буржуази. А теперь ясно видно, что внутренний процесс гражданского развития в России начнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуази. […]


Программные выступления русских либеральных деятелей – К.Д. Кавелина, Б.Н Чичерина и И.К. Бабста в период подготовки
и совершения александровских реформ

Неудачи в Крымской войне усилили критические настроения в обществе и активизировали умеренно-оппозиционные круги русского общества. Еще при жизни Нико­лая I либерально настроенные деятели размышляли о необходимости распространения своей руко­писной публицистической литературы. Со смертью Николая, которая была воспринята в обществе как возможность перехода к «новой эре», почва для деятель­ности либералов становилась значительно более благоприятной. Именно с середины 1850-х гг. и начинается настоящая история русского либерализма. Б.Н. Чиче­рин в рукописной статье 1855 г. (опубликованной потом в герценовских «Голосах из России») — «Современные задачи русской жизни» называл близкую ему по настроениям оппозицию либеральной партией в обществе. Конечно, говорить о партии было преждевременно, тем не менее либералы становились достаточно ясно выраженным общественным, в первую очередь литературно-общественным направлением, сознававшим себя таковым, что не исключало существования в нем многообразных оттенков, в том числе серьезных и заметных.

В том же 1855 г. было написано «Письмо к издателю», адресованное А.И. Герцену, где была как бы саккумулирована сущность позиции либералов в преддверии александровских реформ. Это «Письмо», коллективный труд К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина, было опубликовано в первой книжке «Голосов из России». Авторы открещивались от солидарности с революционной стороной герценовской пропаганды. «Вы удив­ляетесь, — писали они Герцену, — отчего вам не шлют статей из России; но как же вы не понимаете, что нам чуждо водружен­ное вами знамя? …Ваши революционные теории никогда не найдут у нас отзыва, и ваше кровавое знамя, развевающееся над ораторскою трибуною, возбуждает в нас лишь негодование и от­вращение». Однако авторы письма отнюдь не отказывались от теоретического приятия революции: «Значение революций мы понимаем; мы знаем, что там, где господствует упорная охранительная система, не дающая места движению и развитию, там революция является как неизбежное следствие такой политики. Это вечный закон всемирной истории». При этом ситуация в России — так, как они ее понимали — выглядела как господство такой охранительной системы: «…Европа бунтовала, меняла династии и формы правления, а нас за это наказывали. Система предупреждения политических преступлений дошла у нас до того, что русской мысли нельзя было дышать под невыносимым гнетом. …Под сенью сорокалетнего террора (со времени Венского конгресса — Г.Л.) успела возникнуть у нас, утвердиться и опутать всю Россию в свои сети — алчная, развратная и невежественная бюрократия… Это тирания нового рода, не известная ни древнему, ни новому миру… Царь русский не знает и не может знать своего народа, потому что совершенно отделен от него и не имеет к нему никаких прямых, непосредственных отношений».

Но либералы полагали, что в России нет сил для революции: «Доказательства перед глазами: сорок лет у нас пренебрегали мыслью, и какой же этому результат? — Революции у нас от этого не было, а Россия померкла извне, замерла физически и нравственно внутри». К тому же авторы «Письма» надеялись, что «нынешний благонамеренный го­сударь», кажется, чувствует «потребность восстановить связь и живую, непосредственную струю между царем и народом».

В «Письме» Кавелина и Чичерина очень кратко и как бы попутно излагалась положительная программа либерализма: «Мы думаем о том, как бы освободить крестьян без потрясения всего общественного организма», «мы мечтаем о введе­нии свободы совести в государстве, об отменении или по крайней мере об ослаблении цензуры», «мы готовы толпиться около всякого сколько-нибудь либерального правительства и поддерживать его всеми силами, ибо твердо убеждены, что только через правительство у нас можно действовать и достигнуть каких-нибудь результатов». В это же время Кавелин сообщал в письме к М.П. Погодину, что он составляет понемногу «нечто вроде программы того, что бы у нас должно было быть иначе». В этой «программе» особо оговаривалась «совершенная необходимость сохранить неограниченную власть государя, основав ее на возможно широких местных свободах и участии всех в местных делах и управлении».

Относительно позиции по вопросу о самодержавии как Каве­лина, так и своей собственной рассказал впоследствии в воспоминаниях («Москва сороковых годов») Чичерин, говоривший о своей статье «Современные задачи русской жизни». Действительно, в ней содержалось прямое заявление: «Нам нужны не сословные права, не ограниче­ние царской власти, о которой никто в России и не думает. Нам нужна свобода!»

Такой отказ от чисто конституционных требований был характерен для большинства либеральной оппозиции этих лет. Так, Н.А. Мельгунов в написанной в 1855 г. статье «Россия в войне и мире», доказывая необходи­мость внутренних преобразований, делал многозначительную оговорку: «Под словом преобразования мы отнюдь не разумеем ограничения верховной власти: безумно прибавлять к существующей безурядице безурядицу представительную; не конституционные сделки нам нужны, а самодержавные реформы. Наш век исцеляется от слепой веры в конституционный, как и во всякий другой, формализм... Мы не гонимся за бумажными га­рантиями и готовы ввериться личной гарантии царского ума, совести и горьких опытов».

Таким образом, русский либе­рализм не всегда и не во всех своих ответвлениях может быть отождествлен с конституционализмом. Особенно на первом этапе он прямо отрекался от кон­ституционализма: в одних случаях — из соображений внутренней дипломатии, оппортунистической тактики, в дру­гих — принципиально и искренно, но всегда и во всех случаях — по неверию в общественные и народные силы, а отсюда по убеждению в неосуществимости ограничения царской власти.

Упорнее многих других либералов до конца дней своих про­тивником конституционализма для данного исторического этапа в жизни России оставался К.Д. Кавелин. Он отстаивал мысль о надклассовом или всенародном характере царской власти. «Было бы, — писал он в «Записке об освобождении крестьян в России» (1855 г.), — очень ошибочно полагать силу власти русского императора и нашего теперешнего государственного порядка в интересах исключительно одного дворянства. Она неизмеримо выше всех вообще сословных интересов и до тех пор останется незыблемою и недосягаемою, пока не унизит себя сама исключительным, при­страстным предпочтением пользы одного класса выгодам и преиму­ществам всех прочих». Именно от «незыблемости» и «недосягаемости» императорской власти Кавелин ожидал отмены крепостного права, а в конституционных планах (когда он столкнулся несколько позднее с фактом «кон­ституционного» движения в определенных кругах дворянства) готов был усмотреть угрозу и опасность для желаемого им хода крестьянского дела. Кавелин решительно противо­полагал политическую конституцию, представительное правление «коренным преобразованиям в законодательстве и управлении», которые должны, по его мнению, предшествовать «политическим гарантиям», подготовляя народ к политическому представительству.

Размышляя в брошюре «Дворянство и освобождение крестьян» (1861–1862 гг.) о двух «составных стихиях народа» — крестьянстве и дворянстве («О сред­нем сословии, — заявлял он, — нечего говорить: оно малочисленно и пока так еще незначительно, что не идет в счет»), Кавелин кате­горически отрицал в «массах народа» готовый элемент представи­тельного правления, а вместе с тем не допускал конституции на исключительно дворянской основе. Вместо «праздной мечты» о представительном правлении Кавелин указывал дворянству дру­гое поприще — «гражданской деятельности в сфере провинциаль­ной, губернской», т.е. в проектируемом местном самоуправлении.

С каким упорством Кавелин держался подобных взглядов, показывают его высказывания, относящиеся даже к 1880-м гг. В конце 1882 г. он заявлял в «Вестнике Европы», что признает возможными и желательными «коренные преобразования», но «только в административном, а не в полити­ческом направлении и смысле».

Конкретная либеральная программа 1855–1856 гг. как раз и сводилась к попытке сформулировать требования административных преоб­разований в ходе крестьянской реформы без нарушения принципа самодержавия. Наиболее четко такая программа была изло­жена в записке Чичерина «Современные задачи русской жизни»(1855 г.)

Чичерин исходил из некой исторической концепции и из своего понимания природы государства и государственной власти. «Правительство и народ, — писал он, — это два основных элемента, из которых слагается общество. Каждый имеет свое назначение и каждый должен иметь надлежащую самостоятель­ность. Народ составляет государственное тело, а правительство есть глава и распорядитель. Первый живет и действует, рождает из себя разнообразные стремления, потребности, интересы; второе все это разнообразие сводит к единству, установляет в обществе согласие... побуждает народ к тому, что необходимо для блага», при этом «правительственная дея­тельность не должна уничтожать самостоятельности народа, ибо самостоятельность есть необходимое условие жизни... Каждый общественный интерес... должен жить и развиваться самобытно, согласно с законами внутренней своей природы, а не по мерке, данной извне. Но для этого ему необходимо свободно высказывать свои потребности и свое отношение к установленному правитель­ством порядку». «Народ, — заключал Чичерин, — живет как самобытная цель, и для него установляется и самое правительство, которое не имеет другого значения, как содействовать народному благу. Народ есть самое общество, для пользы которого существуют все государственные учреж­дения».

Между тем, полагает Чичерин, в России оказалось серьезно нарушенным равновесие между правительством и на­родом. В течение столетий правительство вело народ за руку, и он «слепо повиновался своему путеводителю». В продолжение всей истории правительство «не встречало себе в народе опасных преград». Оно делалось все сильнее и сильнее и, наконец, об­ладает такой силой, какой никогда не имело: «Огромное войско, покорное единому его мановению», огромная «бюрократия, которая распространяется по всем концам русской земли и всюду приво­дит в исполнение исходящие из центра меры и распоряжения, всеобщая безропотная покорность, к которой приучили нас века прошедшей истории, — все это делает власть правительства без­граничною и безусловною».

Но в этой безграничной, чрезмерной силе заключена и слабость правительства. Преобладание правительственного элемента над народным «никогда не обходится даром». Как скоро вообще один из элементов берет «слишком сильный перевес над другим, так немедленно в обществе чувствуется реакция и начинается обратный ход истории для восстановления необходимого равнове­сия».

Отсюда и выводит Чичерин направление жела­тельных преобразований: ослабление всеобъемлющего, всепроникающего давления правительственной машины, устранение «страшного преобладания правительства в государстве», еще обостренного «принятой им ложной системой управления»; восстановление согласия между правительственным и общественным началами путем поднятия удельного веса второго из них.

Спасение России — в либерализме. Либерализм — «знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сосло­вий, всех направлений. …В либерализме вся будущность России. Да столпятся же около этого знамени и правительство, и народ с доверием друг к другу».

Чичерин формулирует в «Современных задачах русской жизни» свою либеральную программу: 1) свобода совести; 2) свобода от крепостного состояния; 3) сво­бода общественного мнения; 4) свобода книгопечатания; 5) сво­бода преподавания; 6) публичность всех правительственных действий и прежде всего бюджета; 7) публичность и гласность судопроизводства.

Самое большое значение Чичерин придавал свободе общественного мнения, свободному от цензуры слову. Он писал, что, пока существует цензура, подвер­гающая предварительному разрешению правительства всякое выражение мысли, «до тех пор существует только мнение прави­тельства, а народ должен безмолвствовать». Отмена цензуры — это «основание всякой либеральной системы, желающей опереться на общественное мнение». В связи с требованием об уничтоже­нии цензуры Чичерин подробно обосновывал право на оппозицию правительству, доказывая пользу его и для самого правительства: «Вместо тайного и всеобщего раздражения, хватающегося за все правильно и неправильно, она разовьет в народе понятия о ве­щах, воспитает в нем политический смысл и самому правитель­ству откроет правду, укажет на его недостатки, выскажет раз­личные потребности народа. Оппозиция есть именно выражение этих разнородных потребностей, в их столкновении и борьбе состоит вся политическая жизнь народа». Вместе с тем Чичерин допускал последующее преследование по закону произведений пе­чати. Правительство может предать суду писателя и запретить журнал, занимающийся «разрушительной пропагандой».

Особое место в публицистике Чичерина занимает его записка «О крепостном состоянии». Она не имеет даты, но, судя по отдельным местам в тексте, относится к 1855–1856 гг. В записке «Современные задачи русской жизни» Чичерин ограничивался краткой характеристикой кре­постного права как «одного из величайших зол», от которых страдает Россия и которое является отражением в еще худшем виде той же системы, господствующей в целом в стране. «Если правительство, — писал автор, — подвергается ответственности за нынешнее печальное положение государства, то, без сомнения, тяжесть вины должна падать и на дворянство». Освободив своих крестьян, дворяне принесли бы отечеству «дань, гораздо более полезную и благородную, нежели все тщетные жалобы и бес­плодные воздыхания». Но Чичерин отказывался рассматривать в данной статье то, каким образом можно совершить осво­бождение, так как работал над другой — по вопросу о крепостном праве.

В первой части специальной записки «О крепостном состоя­нии» Чичерин обосновывал необходимость срочно приступить к разрешению вопроса о крепостном праве, учреждении безнравственном, противном государственному порядку и вредном для материального благосостояния народа: «Крепостное состояние есть верига, которую мы влачим за собою и которая приковывает нас к одному месту, между тем как другие народы неудержимо стремятся вперед». При крепостном праве России невозможно идти «в уровень с Европою в своем экономическом развитии, а в то же время она находится с нею в постоянных и деятельных сношениях». Само политическое положение России требует «усиленной промышленной деятельности», предполагающей переход к «условиям быта нового времени».

Что делает правительство, видя отрицательное действие кре­постного права на государство и народ? Оно, кажется, понимает, что это — «установление обветшалое, несправедливое и вредное». Но оно не показывает «ни ясного понимания дела, ни достаточно энергии», действуя полумерами, раздражающими и помещиков, и крестьян. Недовольство среди крестьян усиливается. Что было бы, если бы неприятель «успел проникнуть в самую внутренность России» и если бы «весь народ должен был встать, как единый человек, для защиты отечества»? Отношения между помещиками и крестьянами с 1812 г. ведь «значительно изменились». Чичерин напоминал и о Пугачеве: «...пока есть элементы восстания, кто знает, не могут ли возобновиться пугачевские времена? …Чем более мы будем медлить, тем отношения двух сословий станут хуже и хуже, и кто может предвидеть, чем все это кон­чится?»

Чичерин твердо отстаивал необходимость переходного периода при отмене крепостного права — и в 1855 г., и позже, когда уже появились рескрипты Александра II конца 1857 г. Он писал в № 8 журнала «Атеней» за 1858 г.: «Освобождение крестьян должно совершиться не вдруг, а постепенно».

Меньшую твердость проявил Чичерин в рассуждениях о количестве земли, которую должны получить крестьяне. В записке «О крепостном состоянии» он выступает не только против безземельного освобождения, но и за необходимость сохранить существующий надел, которым пользовался крестьянин при крепостном праве в рамках общины. Однако в 1858 г. Чичерин высказался за выведение «средней пропорции отводимой земли» для каждого уезда или для отдельных частей уезда, с тем только, чтобы «добровольным сделкам» помещика с крестьянами под контролем губернского дворянского комитета было «предоставлено изменять ее в ту или другую сторону». При этом речь каждый раз шла о «соразмерном вознаграждении» помещиков.

К 1855–1856 гг. относится и опубликованная только в январе 1886 г. в журнале «Русская старина» «Записка об освобождении крестьян в России» К.Д. Кавелина, которая тем не менее в момент ее создания обратила на себя исключительное внимание общества.

Кавелин против отдачи за выкуп всей земельной площади имения, ибо это, по его мнению, привело бы к исчезновению «частной поземельной собственности» (собственно, только крупного частного землевладения — Г.Л.), а с нею всех ее «благодетельных последствий» для промышленности и сельского хозяйства. Он против назначения количества земли на душу в соответствии с особенностями местности (поздний вариант Чичерина), так как это потребовало бы многолетних, неве­роятных трудов и огромных расходов, а главное — подало бы повод к тыся­чам злоупотреблений и столкновений, породило бы большую шат­кость и неопределенность поземельного владения на все время проведения реформы. Кавелин высказывается за выкуп той земли, которая находится в фактическом пользовании крестьянина. Этот способ, по его мнению, «бесспорно лучший и удовлетворяет всем требованиям, сохраняя и утверж­дая без всяких изменений поземельное владение, установившееся издавна и к которому привыкли и помещики, и крепостные»; он избавляет от «больших недоразумений и неизвестности прав».

Рассматривая вопрос о выкупе, Кавелин отстаивал вознаг­раждение помещиков не только за землю, но и за личность кре­постных. Выплата денег за одну землю, по его мнению, «была бы весьма несправедлива и неуравнительна». Она «несправедлива — потому что крепостные составляют такую же собственность вла­дельцев, как и земля; неуравнительна — потому что только в не­которых губерниях, преимущественно густонаселенных и земле­дельческих, земля имеет большую ценность, а крепостные — почти никакой или весьма малую; в других же губерниях, преимуще­ственно промышленных или хотя и земледельческих, но мало­населенных, владельцы получают доход не от земли, а от кре­постных». Кавелин предлагал «оценить крепостных с следую­щею им землею» по существующим на местах во время выкупа средним ценам «как можно добросовестнее, как можно ближе к истине» и выдавать всю выкупную сумму разом и сполна «при самом отчуждении крепостных из частного владения». Каве­лин был озабочен тем, чтобы при освобождении помещичьи хо­зяйства немедленно могли быть поставлены «на коммерческую ногу». Для этого требовались «значительные единовременные чрезвычайные издержки».
Для осуществления предложенного плана Кавелин проектиро­вал организацию особого банка. Выкуп крепостных по плану совершался ими самими — взносом выкупной суммы сполна или только частью, либо же банком — посредством выплаты вла­дельцу всей суммы или той ее части, которая не довнесена кре­постными. Выплаченная владельцам из банка сумма зачисля­лась бы долгом на выкупленном имении с уплатою в 37-летний или более продолжительный срок. «По совершенном погашении бывшими крепостными выплаченного за них помещикам выкуп­ного капитала» выкупленную ими землю надлежало «обратить в полную их собственность, на правах государственных крестьян».

На местах в осуществлении реформы должны были участво­вать специальные комиссии — уездные и губернские, для опре­деления количества земли, действительно находящегося во вла­дении крепостных и подлежащего выкупу, а также для назна­чения сумм, следующих помещикам за выкупаемые имения. Комиссии должны были состоять наполовину из выборных пред­ставителей от помещиков, наполовину из назначенных прави­тельством лиц, не принадлежащих к землевладельцам, но так же «коротко знакомых с местным бытом и условиями края». Пред­ставительство от крестьян, таким образом, не предусматрива­лось.

Определив основные черты своего плана освобождения крестьян, Кавелин, однако, не предлагал немедленного едино­временного его проведения в жизнь. Он предлагал предварительно провести «местный опыт». Он придаст твердость и уверен­ность правительству, «раскроет глаза» дворянству и успокоит его относительно сохранения «в совершенной целости и непри­косновенности» его «гражданских прав и материальных интере­сов». Опыт полезен и для крепостных, «теперешним неопределен­ным и потому часто диким мечтаниям их о вольности, принима­ющим иногда разрушительный характер».

Ход дел совсем скоро показал, что Кавелин, как и Чичерин, оказались «правее» правительства со своими капитулянтскими планами о «переходном» периоде и «предварительном опыте». Александр II и некоторые из его со­ветников уже почувствовали невозможность и неудобство даль­нейших оттяжек в общем решении вопроса об отмене крепостного права. Поэтому в ноябре и декабре 1857 г. появи­лись известные рескрипты царя по крестьянскому вопросу.

Весной 1858 г. в «Современнике» отрывки из «Записки» Кавелина опубликовал Н.Г. Чернышевский в составе своей статьи «О новых условиях сельского быта». Это давало возможность поставить вопрос об освобождении крестьян с землей, а также подвергнуть критике либеральную программу, противопоставив ей — демократическую

Принцип сохранения существующего надела без каких-либо урезок, принятый в «Записке» Кавелина, должен был импонировать «Современнику». На этом стоял А.И. Герцен и Н.П. Огарев, этого же требовал и Чернышевский на первом этапе обсуждения предстоящей реформы (до 1859 г., когда Чернышевский написал, что был глуп, когда хлопотал о деле, для которого нет гарантий).

Что из либеральных программ вошло в основу акта 19 февраля 1861 г.?

Можно признать, что ряд принципов, выдви­нутых Кавелиным и защищавшихся, кроме него, с теми или иными вариациями, и в некоторых других проектах, был потом учтен и использован составителями и окончательными редакто­рами «Положений» 19 февраля. Однако многие предложения подверглись важным изменениям, причем наиболее пострадали как раз относительно лучшие стороны кавелинского плана: тре­бование закрепления за крестьянами всего земельного надела, бывшего в их пользовании до реформы, убеждение, что прави­тельство должно поставить своей целью «возможно большее лич­ное и вещественное обеспечение крестьян» и при освобождении их от власти помещиков «не может допустить сохранения хотя бы тени зависимости бывших крепостных от их бывших поме­щиков», а должно, напротив, стремиться «совершенно развязать оба сословия так, чтобы всякие между ними взаимные претензии и столкновения кончились». Как известно, от прежних наделов были произведены громадные отрезки в пользу помещиков; от­ношения сословий не были «развязаны» ввиду установления временнообязанного состояния, идея которого была подсказана уже, впрочем, самим же Кавелиным (она содержалась и в статье Чичерина из журнала «Атеней», о чем говорилось выше). Ряд других вопросов (в том числе вопрос о размерах выкупа) был разрешен с наибольшей выгодой для владельцев и с наибольшим ущербом, самым обременительным и разорительным образом, для крестьян. Но это не особенно смущало Кавелина и мно­гих других либералов, которые сами достаточно близко к сердцу принимали выгоды и интересы помещичьего класса, с легкостью и готовностью отказываясь от сравнительно более про­грессивных, решительных предположений и планов.

Все вышеуказанные документы либералов не предназначались все же для опубликования в легальной печати. Но русский либерализм в описываемое время располагал уже и вполне легальными возможностями. В 1856 г. стал выходить в Москве новый журнал — «Русский вестник» под руководством М.Н. Каткова и при ближайшем участии в делах редакции П.М. Леонтьева и Е.Ф. Корша. В первый период сво­его существования «Русский вестник» был журналом либераль­ного направления, и даже при своем основании он сделался на время наиболее последовательным и авторитетным органом ли­бералов. Либералы могли пользоваться тогда и газетой «Москов­ские ведомости». В большей или меньшей мере выражению либе­ральных настроений и идей служили старые петербургские журналы «Библиотека для чтения» и «Отечественные записки». Наконец, и в «Современнике» середины и второй половины 1850-х гг. рядом с Чернышевским, а затем и Добролюбовым продол­жали еще сотрудничать некоторые видные выразители либераль­ного общественного мнения. Надо, однако, заметить, что при чрезвычайной стесненности всей легальной прессы в цензурном отношении прямая формулировка не только демократических, но даже и либеральных стремлений в сфере чисто политической оказывалась крайне затрудненной, иногда почти немыслимой. Именно поэтому не только в 1855, но и в 1856 г. либералы широко использовали оружие рукописной публицистической лите­ратуры. Тем не менее некоторые программные или полупрограм­мные (не в общеидеологическом только, а в непосредственно политическом смысле) материалы проникали в открытую, легаль­ную литературу либералов.
Так, например, публичная речь профессора политической экономии Казанского университета (с 1857 г.— Московского) И.К. Бабста, одного из учеников Т.Н. Грановского, «О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала» была издана в 1856 г. брошюрой в Казани, а в 1857 г. переизда­на в Москве. Большие выдержки из нее были помещены в «Современнике», «Русском вестнике», «Биб­лиотеке для чтения». Чернышевский, дважды писавший о речи Бабста, в первом отзыве, сопровождавшем сделанные им же извлечения из нее, назвал речь произведением образцовым «по дельности и благородству мысли», а во втором отмечал, что речь Бабста «была одним из самых громких литера­турных событий прошедшего (т.е. 1856 — Г. Л.) года, когда яв­лялось и в науке, и в беллетристике так много произведений, привлекавших к себе общее внимание».

Бабст в своей речи исходил из необходимости использовать уроки закончившейся войны. «Встречая с радостию мир», он призвал возблагодарить и войну за принесенные ею «великие плоды». «Тяжкие народные борьбы и страдания, — говорил он, — застав­ляют народы осматриваться, проверять свою пройденную жизнь, проверять учреждения, изменять их...» Война раскрыла «во всей их наготе» «недостатки и упущения» в экономическом быте Рос­сии. Она указала «недостатки в путях сообщений, на монополь­ный характер многих сторон нашей промышленной деятельности, на отсутствие кредита, на исключительно еще почти естественный (т.е. натуральный — Г.Л.) характер народного и государствен­ного хозяйства, на медленное обращение капиталов, наконец, на недостаток в них». Для умножения народного богатства Бабст, как на одну из необходимых потребностей общества, ука­зывал на «распространение здравых экономических понятий». «Пора, наконец, — призывал он, — перестать жить зря, как гово­рится, делать все зря. Наступает для нас пора проверить все, что мы сделали, что совершили, и достойно ли совершили. Пора нам задать себе вопрос, так ли мы воспользовались и обширным про­странством нашей poдины, и громадными богатствами, кроющи­мися в ее недрах...» Внимательная самопроверка покажет отста­лость и бедность России. «Не хвастовство, не самоуверенность, — заявлял либеральный оратор, — приведут нас к добру, а истинный патриотизм и беспристрастное, благородное сознание в своих не­достатках».

Накопление и целесообразное употребление капиталов — такова, по мнению Бабста, важ­нейшая задача, разрешение «которой необходимо для благосостоя­ния государства». Но образование и накопление капиталов предпо­лагает наличность определенных общественно-политических усло­вий. «По песчинкам накопляются капиталы; но каждая песчинка пропитана трудовым потом рабочего сословия, и все силы верхов­ной власти, вся задача умного и благомыслящего правительства должны быть направлены на то, чтобы драгоценные сии песчинки не развеяны были по ветру и не прилипли бы к нечистым рукам». Первое и главное условие для накопления народного капитала — «полное обеспечение труда и собственности». «Когда мы уверены, что плоды наших трудов не пропадут, тогда все мы готовы тру­диться, тогда народная производительность делает чудеса, и капиталы вещественные, равно как и нравственные, быстро умножа­ются». Когда же «избытки народа так малы, что и копить их не­чего, когда он даже и в них не уверен, потому что каждую минуту его трудолюбие может быть потревожено произвольными наез­дами башибузуков самого разнообразного рода, — где же тут может быть возможность бережливости? Лучше пропить по­следнюю копейку, чтобы она только другому не досталась».

«Трудно себе представить, — писал Бабст, — до какой степени дурная администрация, отсутствие безопасности, произвольные поборы, грабительство, дурные учреждения действуют гибельно на бережливость, накопление, а вместе с тем и на умножение на­родного капитала. Междоусобные войны, борьба политических партий, нашествия, мор, голод не могут иметь того гибельного влияния на народное богатство, как деспотическое и произволь­ное управление... Против воров и разбойников есть управа, но что же делать с органами и служителями верховной власти, считающими свое место доходным производством? Тут иссякает всякая энергия труда и всякая забота о будущем, об улучшении своего быта». Бабст ссылался на пример Турции, а также Фран­ции XVIII столетия, но читателю было ясно, что то же положение прилагается им к России. Мысль об обусловленности уровня мате­риального благосостояния страны характером управления Бабст многократно оттенял на всем протяжении своей речи. Чернышевский в выборках из нее выписы­вал соответствующие места, а во второй статье, для которой поводом послужило новое издание речи Бабста, он специально подчеркнул строки, приведенные выше, сформу­лировав еще от себя заключенную в них мысль следующими сло­вами: «Влияние всех других причин, содействующих или препят­ствующих национальному благосостоянию, совершенно незначи­тельно по сравнению с влиянием гражданских учреждений».

Другая центральная мысль Бабста — осуждение «всякого рода монополии и привилегий и всех мер, стесняющих народную промышленность и обращение ценностей». «Каждая монополия, — писал Бабст, — есть зло, потому что это ни более, ни менее, как налог на промышленность в пользу лености или во­ровства». Он провозглашал лозунг «полной свободы промышлен­ности и торговли», считая, что хотя и медленно, но эта свобода должна «везде одержать верх». В связи с критикой «монопо­лий» Бабст косвенно затрагивал вопрос о крепостном праве (про­тив которого, конечно, направлено было отчасти и требование «обеспечения труда и собственности») и сочувственно приводил высказывание одного из современных экономистов, что народ, где одно сословие подавлено, походит на человека с раненой но­гой: здоровая нога также много стеснена в своих отправлениях. В целом борьба Бабста против монополий исходила из учений либеральной экономической науки. «Каждому человеку, каждому промышленному обществу» он предлагал предоставить «свободное поле деятельности», дабы не приучать народ к мысли, что «и в его хозяйственных делах нужна ему постоянно нянька»; государству, по его мнению, следовало ограничиться только надзором и «хоро­шими строгими законами против всякого покушения на чужую собственность». Тогда, говорил он, «частный интерес, личная вы­года приведет и каждого отдельного промышленника, и народную промышленность вообще к желанной цели».

Как и все либералы, Бабст выказывал себя горячим сторонником постепен­ного прогресса и противником революционных действий. «По­стоянный прогресс, — говорил Бабст, — это необходимое условие жизни и развития каждого органического тела, но прогресс совер­шается то медленнее, то скорее. Все попытки внезапной, быстрой реорганизации общества, как бы они ни были законны, как бы в них ни чувствовалась потребность, ведут к разрушению старого, к полному уничтожению всего существующего, к революции, а революция всегда будет злом, и тяжким недугом страдает общество после быстрого и разрушительного переворота... Во всех общественных вопросах победа всегда остается на стороне посте­пенных реформ и времени».

Против революции, в защиту мирного, постепенного прогресса почти в одно время с речью Бабста выступил в легальной либеральной печати Б.Н. Чичерин. Его статья «О политической будущности Англии» в одной из осенних книжек «Русского вестника» за 1856 г., несомненно, представляла собою попытку легально сформулировать некоторые положения либераль­ной политической платформы.

Чичерин выступал с пропагандой либеральных лозунгов законности, гласности, простора общественной самодея­тельности, он намекал на необходимость мирного, исходящего сверху, решения, крестьянского вопроса. Все это делалось в форме одобрительной оценки некоторых сторон английской го­сударственной и общественной жизни.

Политический смысл, писал Чичерин, развил в английском на­роде черту, служащую «надежным залогом мирного развития», именно — чувство законности, «единственное надежное основание чувству законности есть любовь к закону, а любовь эта все­ляется в гражданах, когда они в законе видят не притеснение, а защиту. В Англии личность и собственность каждого поддан­ного ограждены от произвола... Отсюда разлитое в обществе, из­давна укоренившееся уважение к закону. Англичанин любит в нем свое право, которое неразрывно соединено и с ревностным исполнением обязанностей...»

Лучшей опорой закона, «законного порядка» служит глас­ность. «Гласность удерживает исполнителей власти от злоупо­треблений, она же выводит на свет и недостатки учреждений». Эти недостатки «подвергаются неумолимой критике, а это ведет в свою очередь к исправлению, к улучшению законов и распо­ряжений». Гласность «дает возможность высказываться новым по­требностям народа». «Как скоро в обществе зародилась новая мысль, появилась новая потребность, так она естественным пу­тем занимает законное место между другими. Сдавленная, она перешла бы свои границы, она произвела бы глухой ропот, него­дование, скрытную борьбу, которая скорее, нежели явная, мо­жет повести к беспорядкам и восстаниям. Высказавшись, полу­чивши свободное течение и право на законную деятельность, она теряет свою разрушительную силу, ибо сама становится под защиту законности... Гласность есть клапан, необходимый для предупреждения взрывов».

Гласность формирует общественное мнение, поддерживает общественную самодеятельность. «Нужно ли провести какую-нибудь государственную меру? Созываются митинги, составля­ются союзы граждан; общества, владеющие огромными средствами, действуют неутомимо на общественное мнение, на выборы, на правительство, и предприятие приводится к желанному концу».
Весь общественный организм поддерживается «не столько стара­ниями правительства, сколько собственною деятельностью, соб­ственными усилиями граждан... Само правительство признает это право, опирается на эту чуждую ему инициативу, даже провоз­глашает себя неспособным сохранить порядок в государстве, если оно не найдет поддержки в доброй воле каждого гражданина. ...Лучший залог верного достижения цели есть постепен­ность хода, которая одна предохраняет общество от потрясающих революций и от губительных реакций». По уверению Чичерина, это знают англичане, которые «новый порядок установляют не иначе, как мудрыми сделками с старым».

Вся эта идиллическая схема применялась и к вопросу о кре­постном праве, причем здесь выдвигались похвальные свойства английской аристократии. Во Франции феодальная зависимость была «сильнейшею, может быть, пружиною» революции. В Англии аристократы сами «поняли, что одним нельзя быть сво­бодными без свободы других», что «один класс не должен быть безмерно отягощен против другого». Уничтожение феодальных прав произошло «без шума, без народных движений, без государ­ственных переворотов», потому что «привилегированный класс был сам зачинателем этого великого дела», «он не дожидался, чтоб оно было навязано ему народным восстанием или законо­дательною мерою».

Статья Чичерина заканчивалась большой тирадой в защиту мирных либеральных преобразова­ний: «Бесспорно, революционный путь производит неисчислимые бедствия; ни один здравомыслящий человек не предпочтет его мирному, хотя более медленному преобразованию... Революцион­ный путь, кроме временных бедствий, как-то: междоусобных войн, кровопролитных восстаний, жестоких возмездий, анархического брожения страстей, насильственного подавления свободы, произ­водит в народе и постоянный вред, который долго отзывается в его жизни. Он уничтожает в гражданах чувство законности и любви к своим учреждениям; он разрывает союз между прави­тельством и народом: правительство начинает смотреть на народ, как на опасного врага, народ видит в правительстве не защит­ника, а притеснителя... Народ начинает предпочитать смело воз­двигнутые теории зрелому практическому обсуждению вопросов, разжигаются его страсти, порождается в нем нетерпение, ибо гораздо легче кажется достигнуть цели внезапным переворотом, нежели мирным развитием учреждений. Наконец, что всего хуже, революции порождают временный упадок сил и недоверие народа к самому себе...»

Изучение либеральных документов первых лет александров­ского царствования позволяет соста­вить более или менее ясное представление о планах и стремлениях русских либералов и о средствах, которыми они надеялись достигнуть осуществления своих целей. Не составляя еще партии в точ­ном смысле слова, они складывались в значительное обществен­ное направление, имевшее — хотя и в «рассеянном» виде, в раз­бросанных по разным документам пожеланиях и требованиях — известную программу, намечавшее и известную политическую тактику. Конечно, поскольку не было еще у них настоящей пар­тии, с присущими таковой атрибутами (организованными совеща­ниями, определенным руководством и проч.), нельзя говорить о полной согласованности всех элементов этой программы. К тому же с самого начала стали намечаться оттенки мнений в либераль­ной среде, которые в дальнейшем иногда разводили отдельных представителей либерализма довольно далеко между собой. При всем том вполне допустимо, на основании рукописной и печатной публицистики, суммировать высказанные либеральными идеологами положения в определенную платформу.

Она, эта платформа, охватывала общие вопросы внутренней политики, крестьянский вопрос, до известной степени и эконо­мическую политику (сверх крестьянской).

Либералы в то время не посягали на полноту и целость едино­державной власти царя. Намечаемые преобразования мыслились в рамках сохраняющегося самодержавия. Либеральная платформа исходила из утопической идеи соединения самодержавия со свобо­дой («ограниченной свободой», по определению Чичерина). На первый план выдвигалось требование «гласности» — свободы пе­чати, слова, науки и т.д., которая помогла бы сформироваться влиятельному «общественному мнению». От правительства ожи­дали, что оно будет (по крайней мере — должно) прислушиваться к общественному мнению и сообразовываться с ним в своей дея­тельности, а от лица «общества» либералы обещали «сколько-нибудь либеральной» власти всемерную поддержку. Правительство должно было, согласно либеральным планам, приступить к упоря­дочению и улучшению аппарата управления, к преобразованию суда, к реформе армии, оно должно было стать на путь широкого поощрения просвещения и науки. Намечались некоторые пере­мены в политике по отношению к иноверцам, в национальной по­литике. Возбуждался вопрос о введении местного самоуправления, более или менее независимого от административной власти. Реко­мендовались меры, направленные к уничтожению стеснений для частной промышленности, к отказу от казенного предпринима­тельства. «Законность» и «гласность» должны были по либераль­ной схеме вести к наивозможному ограждению личности и соб­ственности.

Особенно насущным и неотложным считалось разрешение крепостной, крестьянской проблемы. В крепостном праве усма­тривался главнейший тормоз на пути развития страны, препят­ствие к сохранению его и достигнутого политического положения, а кроме того — прямая и опасная угроза внутреннему государ­ственному порядку. Поэтому либералами единодушно выдвига­лось предложение без промедления заняться вопросом об отмене крепостного права. Одни из либералов проявляли, однако, в этом деле большую робость, другие склонялись к известной решитель­ности, но отступали перед первыми трудностями. Все либералы были противниками безземельного освобождения и все они настаивали на полном вознаграждении помещиков, на выкупе, на сохранении и после реформы помещичьего землевладения.

Либералы категорически и безусловно отвергали путь «пере­воротов», революционных действий. Они допускали единственно и исключительно мирный путь и надеялись всего достигнуть дей­ствием сверху, со стороны монарха и правительства, при участии и поддержке призываемого царем на подмогу общественного мне­ния. Признавая наличие разрыва между привилегированной об­щественной средой и народной массой, они открещивались от всякой мысли о возможности политически сблизиться с народом и опереться на него на почве борьбы против существующего ре­жима. Народное движение пугало их больше застоя и реакции, и призывы торопиться с реформами, прежде всего с крестьянской, они настойчиво обосновывали ссылками на народное недовольство и народные волнения.
  1   2

Похожие:

Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconПрограмма дисциплины История отечественной журналистики для студентов 1-3 курса заочного отделения кафедры журналистики
Дисциплина «История отечественной журналистики XIX века» входит в блок общепрофессиональных дисциплин по подготовке специалистов...
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconРабочая программа по курсу: «История отечественной журналистики xix»
При составлении использовалась программа «История русской журналистики (1703-1917)», мгу, 2001
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconУчебно-методический комплекс дисциплины история отечественной журналистики (1702-1917) Для студентов факультета журналистики
Учебно-методический комплекс дисциплины «История отечественной журналистики (1702–1917)» / сост. Л. В. Овчинникова. – М. Импэ им....
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconРабочая программа по курсу: «История отечественной журналистики XVIII века»
При составлении использовалась программа «История русской журналистики (1703-1917)», мгу, 2001
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconРабочая программа по курсу: «История отечественной журналистики XVIII века»
При составлении использовалась программа «История русской журналистики (1703-1917)», мгу, 2001
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconМетодические материалы
«История зарубежной литературы 20 века» для студентов 4 курса факультета филологии и журналистики
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconСборник тестов по курсу «История отечественной журналистики XIX начала XX века». М.: Импэ им. А. С. Грибоедова, 2003. 68 с
Сборник тестов по курсу «История отечественной журналистики XIX — начала XX века». — М.: Импэ им. А. С. Грибоедова, 2003. — 68 с
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconПримерная программа дисциплины история отечественной журналистики
Есин Борис Иванович, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой истории русской литературы и журналистики факультета...
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconМатериалов по курсу история отечественной журналистики
Сборник методических материалов по курсу «История отечественной журналистики (1703–1917)». — М.: Импэ им. А. С. Грибоедова, 2004....
Методические указания по курсу История отечественной журналистики XIX века Для студентов факультета журналистики iconУчебно-методических материалов по курсу психология журналистики для студентов факультета журналистики
Сборник учебно-методических материалов по курсу «Психология журналистики». – М.: Импэ им. А. С. Грибоедова, 2006. – 70 с
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org