Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление



страница6/34
Дата12.10.2012
Размер4.41 Mb.
ТипУказатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
принципиально. «Символика и мифология древних народов» Крейцера, как и «История мифов азиатского мира» Гёрреса усматривают в мифе аллегорически-символический язык, прячущий в себе скрытый глубинный смысл, чисто идеальное содержание, просвечивающее через образное выражение. Если же,

52

напротив, взглянуть на сам миф, на то, что он собой представляет и что он о самом себе знает, то станет ясно, что именно это отделение идеального от реального, этот рубеж между миром непосредственного бытия и миром опосредованного значения, это противопоставление «изображения» и «вещи» самому мифу чужды. Это только мы, наблюдатели, в нем не присутствующие и не живущие, а лишь его со стороны созерцающие, вкладываем в него эти различия. Там, где мы видим отношения чистой «репрезентации», для мифа, если он еще не отклонился от своей основной и изначальной формы и не утратил своей исконности, существуют отношения реального тождества. «Образ» не представляет «вещь» — он есть эта вещь; он не только ее замещает, но и действует так же, как и она, так что заменяет ее в ее непосредственном присутствии. Соответственно, можно рассматривать прямо-таки в качестве характерного признака мифологического мышления то обстоятельство, что в нем отсутствует категория «идеального» и что при встрече с чисто смысловыми явлениями ему приходится претворять эти смысловые явления в нечто вещное, в некое бытие. Это основное отношение воспроизводится на самых различных ступенях мифологического мышления, но в мифологическом действии оно проявляется гораздо яснее, чем в одном только мышлении. Во всяком мифологическом действии есть момент, когда происходит подлинное пресуществление, превращение субъекта этого действия в бога или демона, им изображаемого. Эта основная черта может быть прослежена от самых примитивных проявлений магического взгляда на мир до высших манифестаций религиозного духа. Справедливо подчеркивалось, что в отношениях мифа и ритуала ритуал является более ранним, миф — более поздним. Вместо того чтобы объяснять ритуальное действие содержанием верований как чистых представлений, следует идти обратным путем: необходимо понимать то, что в мифе принадлежит миру теоретических представлений, что в нем является чистым сообщением или принятым на веру повествованием, как опосредованное толкование человека, непосредственно живущего в делах, в своих аффектах и проявлениях воли. Однако при таком подходе все ритуалы изначально обладают совсем не просто «аллегорическим», подражательным или изобразительным, а реальным смыслом: они настолько вплетены в реальность воздействия, что образуют его необходимую составную часть. Всеобщий характер носит встречаемое в самых разнообразных формах и в самых различных областях культуры верование, предполагающее, что на правильном выполнении ритуалов основано продолжение человеческой жизни, более того, сохранение самого мира.
Пройс сообщает об индейцах кора и уитото, что исполнение священных ритуалов, соблюдение праздников и исполнение песнопений представляется им более важным, чем результат всех полевых работ — ведь от них зависит все процветание и рост. Культ является подлинным инструментом, с помощью которого человек подчиняет себе мир не столько духовно, сколько чисто физически — основное

53

попечение творца мира о человеке состоит в том, что он снабдил его различными формами культа, благодаря которым он покоряет силы природы. Ибо несмотря на свой регулярный ход, природа ничего не отдает без церемоний5. И этот переход, это растворение бытия в магически-мифологическом действии, как и непосредственное обратное влияние этих действий на бытие, верно как в субъективном, так и в объективном смысле. То, что танцор исполняет в мифологической драме, — не просто театр и игра, напротив, танцор и есть бог, становится богом. В особенности во всех ритуалах плодородия, празднующих смерть и воскрешение бога, то и дело выражается это фундаментальное чувство тождества, реального отождествления. То, что происходит в этих ритуалах, как и в большинстве мистерий, — не просто изображение, имитирующее некоторый процесс, это сам процесс и его непосредственное осуществление', это δρώμενοι-, это реальное и действительное событие, поскольку оно абсолютно действенное6. В этой форме мима, из коей мы можем вывести все драматическое искусство, речь нигде не идет о чисто эстетической игре, все совершенно серьезно, и это та серьезность, которая как раз и характеризует священное действо как таковое. Поэтому и выражение «аналогическая магия», обычно используемое для определенного направления магических действий, совершенно не соответствует их подлинному смыслу, ведь там, где мы видим только знак и подобие знака, для магического сознания и, так сказать, для магического восприятия присутствует сам предмет. Только так можно понять «веру» в магию: магия не нуждается в вере в действенность магических средств, поскольку в том, что мы называем средством, она обладает вещью как таковой и непосредственно овладевает ей.

Эта неспособность мифологического мышления к постижению всего лишь смысловых явлений, чисто идеального и сигнификативного, выражается наиболее ярко в позиции, приписываемой языку. Миф и язык находятся в постоянном взаимном соприкосновении — их содержание поддерживает друг друга, оно взаимообусловлено. Наряду с магией изображения существует магия слова и имени, являющаяся составной частью магического взгляда на мир. Однако и в этом случае решающая предпосылка заключается в том, что слово и имя выполняют не просто функцию изображения, но содержат в себе сам предмет и его реальные силы. Слово и имя также не обозначают и не значат — они существуют и действуют. Уже в простой чувственной материи, из которой образуется язык, уже в каждом звуке человеческого голоса присутствует своеобразная власть над вещами. Известно, как у первобытных народов угрозу и катастрофы отгоняют и «заклинают» пением, громкими криками и восклицаниями. Солнечные и лунные затмения, бури и грозы пытаются усмирить криками и шумами7. Однако подлинная мифологически-магическая сила языка проявляется лишь там, где он выступает в форме членораздельного, артикулированного звука. Оформленное сло-

54

во само является в себе ограниченным, индивидуальным — и потому ему подчинена определенная область бытия, своего рода индивидуальная сфера, и над ней он безраздельно властвует. В особенности имя собственное оказывается связанным таинственными узами со своеобразием существа. И в нас продолжает во многих случаях действовать эта своеобразная робость перед именем собственным — ощущение, будто оно не просто соединено с человеком внешне, а каким-то образом является его «принадлежностью». «Имя человека, — говорится в известном месте из "Поэзии и правды" Гёте, — не плащ, болтающийся у него на плечах, который можно прилаживать и одергивать, но плотно, точно кожа, облегающее платье, его нельзя скоблить и резать, не поранив самого человека»9*. Однако для изначального мифологического мышления имя даже больше чем такая кожа: оно выражает внутреннюю, существенную сторону человека, оно прямо-таки и «есть» эта внутренняя сторона. Имя и личность сливаются здесь воедино8. При посвящении в мужчины и при прочих инициациях человек получает новое имя, потому что обретает при этом новую личность9. Однако прежде всего имя бога составляет реальную часть его сущности и его воздействия. Оно обозначает силовое поле, в котором бог существует и действует. Поэтому в молитве, гимне и всех формах религиозной речи следует тщательно следить, чтобы каждый бог был поименован подобающим ему именем; ибо только если призыв адресован верно, бог принимает приношение. У римлян способность призывать в каждый момент подходящее божество в нужной форме стала особым искусством, культивировавшимся понтификами и зафиксированом в тщательно хранимых молитвенных формулах indigetamenta10. И в прочих случаях история религии постоянно дает примеры взгляда, согласно которому подлинная природа бога, сила и многообразие его действий заключены в его имени, словно сгущены в нем. В имени скрывается тайна божественного изобилия: многообразие божественных имен, божественная «полионимия» и «мирионимия» являются подлинными признаками неисчерпаемости божественных возможностей. Как эта вера в силу божественного имени непосредственно входит в писания Ветхого Завета, хорошо известно11. В Египте, классической стране магии и волшебных действий с именем, где и эта черта была наиболее ясно выработана в религиозной истории, не только вселенная считалась созданной божественным логосом, но и первый бог сам был порожден силой своего собственного мощного имени: в начале было имя, выделившее затем из себя всякое бытие, включая и божественное. Кто знает истинное имя бога или демона, тот может неограниченно пользоваться и силой его носителя; одна из египетских историй повествует о том, как Изис, великая волшебница, заставляет бога Ра открыть ей свое имя и как она тем самым получает власть над ним самим и над другими богами12.

Подобно имени, изображение личности или вещи также представляет собой яркий случай, позволяющий с непосредственной ясностью

55

продемонстрировать равнодушие мифологического мышления по отношению ко всем различиям «ступеней объективации». Для мифологического сознания, для которого все элементы содержания сбиваются на один-единственный уровень бытия, для которого все ставшее предметом восприятия уже само по себе обладает характером реальности, с увиденным изображением дело обстоит точно так же, как и с произнесенным и услышанным словом — оно наделено реальными силами. Изображение также не только представляет объект для субъективного восприятия третьего лица, зрителя, но и является частью его собственной действительности и воздействия. Подобно имени человека, его изображение является его alter ego: что происходит с изображением, происходит и с человеком13. Поэтому в магических представлениях колдовство с изображением нигде четко не отграничено от колдовства с предметами. Подобно тому как колдовство использует определенные физические части человека, вроде ногтей или волос, оно с тем же успехом может взять в качестве исходной точки изображение. Если пронзить изображение врага иглой или поразить его стрелой, то это тут же окажет магическое воздействие на самого врага. Но наряду с этой пассивной ролью изображение способно и на активное воздействие, совершенно равное воздействию самого предмета. Отлитая в воске копия предмета равнозначна ему и оказывает то же воздействие, что и объект изображения14. Ту же роль, что и изображение, может играть тень человека. Она также представляет собой реальную, уязвимую часть человека, и всякое поражение тени будет и поражением того, кто ее отбрасывает. Запрещено наступать на тень человека, потому что он может от этого заболеть. О некоторых первобытных народах известно, что их охватывает дрожь при виде радуги, потому что они полагают, что это сеть, раскинутая могущественным волшебником, чтобы поймать их тени15. В Западной Африке до сих пор, чтобы тайком умертвить человека, пронзают его тень гвоздем или ножом16. Вероятно, уже позднейшая рефлексия, задним числом вносимая нами в мифологическое мышление, приводит к попыткам анимистического объяснения значения тени, к отождествлению тени человека с его душой. В действительности же здесь скорее речь идет о более простой и исконной идентификации — той, которая соединяет вместе сон и явь, имя и вещь и т.п. и которая вообще не позволяет осуществить сколько-нибудь строгую дифференциацию форм «отображаемого» и «прото-типического» бытия. Ведь каждое подобное разделение потребовало бы и еще кое-чего помимо простого созерцательного погружения в само содержание: оно потребовало бы, чтобы отдельные элементы содержания, вместо того чтобы просто регистрироваться в их наличии, были возведены к условиям их возникновения в сознании и к каузальному закону, это возникновение регулирующему, — а это, в свою очередь, потребовало бы своего рода анализа, чисто мыслительной дифференцирующей операции, до которой здесь еще очень далеко.

56

В самом общем виде особое своеобразие мифологического мышления, как и решающее отличие, противопоставляющее его чисто «теоретическому» представлению о мире, может быть не менее ясно продемонстрировано не только на его понятии объекта, но и на его понятии каузальности. Ибо оба понятия взаимно обусловлены: форма каузального мышления обусловливает форму объектного мышления и vice versa. Общая категория «причины» и «действия» вовсе не отсутствует в мифологическом мышлении; более того, в определенном смысле она входит в его основания. Об этом свидетельствуют не только мифологические космогонии и теогонии, пытающиеся ответить на вопрос о возникновении мира и рождении богов, но и множество мифологических повествований, обладающих «объяснительным» характером, т.е. стремящихся дать частное «объяснение» происхождения какой-либо конкретной вещи, происхождения солнца или луны, человека или какого-либо вида животных или растений. «Культурные» мифологические повествования, возводящие определенное культурное достижение к какому-либо герою или «благодетелю», также входят в этот круг представлений. Однако каузальность мифа отличается от формы каузальности, требуемой и устанавливаемой научным познанием, той же чертой, к которой в конечном счете может быть сведена противоположность их понятий объекта. Постулат каузальности является, согласно Канту, «синтетическим основоположением», — постулатом, служащим для того, чтобы разбирать явления на значимые элементы, получая возможность «читать» их как опыт. Однако этот синтез понятия причинности содержит в то же время, как и синтез понятия объекта вообще, совершенно определенное направление анализа. Оба, и синтез, и анализ, оказываются и в данном случае взаимодополняющими, нуждающимися друг в друге методами. Основной недостаток психологических представлений Юма и его психологической критики понятия причинности состоит в том, что в ней эта аналитическая функция, присущая понятию причинности, не была постигнута и должным образом оценена. У Юма всякое представление о причинности должно быть в конечном счете выводимо из представления о простом сосуществовании. Два содержательных элемента, достаточно часто встречавшиеся в сознании совместно, срастаются в конце концов, благодаря опосредующей психологической функции «силы воображения», из отношений простой близости, пространственного сосуществования или временной последовательности, в каузальное единство. Пространственная или временная смежность преобразуется под воздействием простого механизма «ассоциации» в причинность. Однако в действительности способ, каким научное познание добывает свои понятия и суждения причинности, обнаруживает прямо противоположное действие. С помощью этих понятий и суждений то, что для непосредственного чувственного впечатления совмещено, последовательно разлагается на составляющие и развертывается в различные комплексы условий. В чистом восприятии за определенным состоянием А в момент Af следу-

57

ет другое состояние В в момент А2. Однако эта последовательность, сколько бы она ни повторялась, не привела бы к мысли, что А представляет собой «причину» В, post hoc никогда бы не превратилось в propter hoc, если бы здесь не появлялось новое среднее понятие. Из общего состояния А мышление выделяет определенный момент а, соединяемый сознанием с моментом β в В. И то, что а и β находятся в «необходимой» связи, в отношении «причины» и «следствия», «условия» и «обусловленного», не просто пассивно считывается с данного восприятия или множества восприятий, это положение испытывается путем создания условия а самого по себе и последующего изучения связанного с ним результата. В особенности в основе физического эксперимента, к которому в конечном итоге восходят каузальные суждения физики, всегда лежит подобное разложение события на отдельные круги условий, на различные уровни отношений. В силу этого поступательного анализа пространственно-временные процессы, изначально данные нам как чистая игра впечатлений, как «рапсодия ощущений», получают новый
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Похожие:

Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconЭрнст Кассирер Опыт о человеке Введение в философию человеческой культуры
Большая книга — большое зло”, — говаривал Лессинг. Когда я писал “Философию символических форм”, я был настолько поглощен самим предметом,...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconТема философия ее предмет и место в культуре человечества
Мировоззрение и его основные исторические типы: мифологическое, религиозное, философское, научное
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconСовременная западная философия
Неокантианство. Марбургская школа неокантианства (Г. Коген, П. Наторп, Э. Кассирер). Баденская (Фрейбургская) школа неокантианства...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconАнтичность в современности
Сознание наших предков частично перешло и к нам, а вместе с ним и их мифологическое мышление. Те образы, которые создали наши предки,...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconПонятие «критическое мышление» и его характеристики. По поводу понятия «критическое мышление»
«логическое мышление», «творческое мышление» и т д. Хотя термин «критическое мышление» известен очень давно из работ таких известных...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconТема Философия и биология. Исторические аспекты и современность. 12 часов
Понятия вида, формы, энтелехии и витализм как философское обоснование жизни. Платоновский и Аристотелевский образ науки: типологическое...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconС. Ф. Мартынович Коммуникативное самоопределение философии интерсубъективности
Исторически философия самоопределялась как мышление бытия, как мышление мышления. Та и другая версии философии опираются на определенные...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconД. С. Жуков Позитивистская социально-политическая философия О. Конта и Г. Спенсера Возникновение позитивизма: О. Конт
Таким образом, говорит он, истинное положительное мышление заключается преимущественно в способности видеть, чтобы предвидеть, изучать...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconЭрнсты к. К. (1), К. К. (2) и Е. И. — Пешковой е. П
Эрнст константинович, родился в 1860-е. Полковник царской армии. Служил начальником Рижской каторжной тюрьмы, после революции не...
Эрнст Кассирер философия классических форм том Мифологическое мышление iconС. С. Неретина Начала философствования и современность
«философское мышление давно стало атавизмом», а с другой – что «философия нарциссична и потому даже первый и главный вопрос ее —...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org