Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта



страница1/4
Дата26.01.2013
Размер0.52 Mb.
ТипЗаседание
  1   2   3   4
Открытый научный семинар:

«ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА В ЕГО ЭВОЛЮЦИИ И ДИНАМИКЕ»

ЗАСЕДАНИЕ № 18. 14 февраля 2007 г.

Докладчик: Ф.Е. Василюк

Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта.

Хоружий С.С.: Ну что же, коллеги, мы можем открывать заседание семинара. В сегодняшнем заседании доклад будет делать Федор Ефимович Василюк, специалист по целому ряду исследовательских направлений психологии, психотерапии. Кроме того, он специалист в направлении, которое специально обращено в сторону синергийной антропологии. Я бы мог сказать, что Федор Ефимович является членом ученого совета нашего института не с самого его основания, а прежде его основания. Когда еще и института не было, а мы только обсуждали его проект, как где и что нам учреждать, Федор Ефимович был непременным и ценнейшим участником в своей главной роли консультанта уже не только психотерапевтического. Хотя, может быть, нам и психотерапия требовалась, но Федор Ефимович выступал, прежде всего, в институциональной роли. И сегодня он выбрал тему, как я понимаю, не такую магистральную для его собственных работ в исследовательской психотерапии, а тему, которая как раз для нас очень важна и сегодня становится все более актуальной. Тема институционализации. Мы постоянно сталкиваемся, как вновь работающий институт, с этим самым словом «институционализация». Происходит новое распределение академической жизни, собственно исследовательских областей, и смещаются все границы. В первую очередь, конечно, мы все-таки не будем ставить телегу впереди лошади, решающая инстанция – это сам предмет и наше в нем предметная деятельность. Сегодня Россия - чиновничье государство и достаточно распространен противоположный взгляд: важно нечто учредить, институализировать, а сама предметная почва к чиновничьим решениям будет смиренно подстраиваться. Такой взгляд укореняется и в государстве столоначальников, это крайне естественно. Но в науке, в нашей исследовательской деятельности мы все-таки не торопимся переходить на такие позиции. Мы занимаемся нашей предметной деятельностью и видим, что она по-новому распределяет исследовательские территории, и в зависимости от этого в качестве второго этапа возникают и проблемы институционализации. И вот, как я понимаю, сегодня Федор Ефимович поделится с нами соображениями как раз такого плана. Имеет место обширная его психотерапевтическая проблематика, в которой он практикует новые методики, и Федор Ефимович расскажет, к каким институциональным размышлениям это выводит. Здесь он выделил две главные темы, он их и осветит. А я хотел бы сказать, что мы будем иметь в виду с позиции нашего института и нашего семинара еще и третью тему. Как эта институционализация психотерапии затрагивает и взаимодействует с институционализацией антропологии, непосредственно с нашей сферой.
Мы сотрудничаем активно с новосибирскими антропологами, с Сергеем Алевтиновичем Смирновым, который ведет сайт и выпускает альманах, где на первом плане присутствует в последнее время именно институционализация антропологии. Очень хороший повод для нашей встречи дают эти институционализации, которые надо сопоставить и подумать. Прошу, Федор Ефимович.
Василюк Ф.Е.: Спасибо. Дорогие коллеги, для тех, кто не получил рассылку, я обозначу свою тему: «Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта». И я бы хотел начать с некоторого факта, который известен всем, но его нужно назвать. Сейчас психотерапия, особенно в западной Европе, в Соединенных Штатах, да и уже у нас, в больших городах, пронизала собой всю культуру. Трудно найти какую-нибудь область искусства, политики, спорта, повседневности, в которых бы, так или иначе, не встроилась психотерапия, причем, в разных своих изводах. И как консультирование, и как коучинг. Сейчас каждый уважающий себя бизнесмен, руководитель корпорации обязательно консультируется со своим коучером. Словом, пронизало, вошла в каждую пору культуры. И это мы видим на экранах. Если без обнаженной натуры современный американский фильм как-то еще обойдется, то без психоаналитиков, пусть пародийно изображенного, это уже выглядит как-то непристойно. Вот факт. Конечно в разных странах и регионах степень психологизации культуры больше или меньше, но то, что это очень мощный и интенсивный процесс, который не останавливается, это, мне кажется, факт. Один эпизод, который на нашей с вами памяти. В 96-ом году был издан первый указ новоизбранного нашего президента Бориса Николаевича Ельцина. Мимо философской общественности это дело не прошло, не осталось без внимания. Указ странный и беспрецедентный, я бы сказал, в истории. Это был указ о возрождении и развитии философского, клинического и какого то еще психоанализа. По-моему «Свобода» откликнулась на это так: «Руки прочь от советской науки». Но, тем не менее, многие наши психологи, академики, философы подумали и решили в глубине души, а может даже и глубже, где-то в бессознательном, что психоанализ не такая уж и плохая штука, почему бы его не возродить и не развить. Но финансирования не последовало и все остыло. Но это такой курьез, который показывает, что даже такие существенные политические решения не всегда воплощаются. Последний пункт указа звучал так: «предоставить на Литейном проспекте Восточно-Европейскому институту психоанализа здание такое-то». Так что психологи и философы зря беспокоились. Смысл указа был такой, если психологи влияют даже на такие существенные вещи, как выборы президента и на самые интимные вещи частной жизни человека, то это не может не беспокоить, не может не тревожить. И, собственно говоря, главный внутренний смысл беседы, которая, я хотел бы, чтобы у нас сегодня состоялась – это тревога.

Если подумать о моей позиции как докладчика, я, разумеется, кое-что приготовил, у меня есть какие-то соображения. По сути дела я нахожусь в позиции пациента, который пришел с этой своей тревогой, от которой зависят не просто мои размышления, от этого зависит моя профессиональная жизнь, мои выборы, мои реальные человеческие решения. От этого зависит то, как будет обдуман этот вопрос, какое будет выработано к нему отношение. Как обычный пациент, я не просто приношу Вам, моим глубокоуважаемым терапевтам, свою тревогу. Я приношу уже какие-то свои мысли по поводу, но они не завершены по двум причинам. Во-первых, этот факт требует культурологической рефлексии, антропологической рефлексии, философской рефлексии. И просто недостаток образования, средств, опытности в этом мышлении, разумеется, ставит меня в положение некоей беспомощности по осмыслению ситуации и вот этой помощи, собственно, я и прошу. Прошу не только для себя персонально, хотя и прямо для себя тоже, буквально в таком смысле. Но тут не только некий дефицит моих средств, образованности, но и принципиально я, как психолог, не могу обойтись в принципе без другого. Потому, что я внутри этой позиции психотерапевта, для меня ее решение значимо не просто, как решение интеллектуальной задачи, а как решение жизненной задачи. Поэтому я и не могу обойтись без другого и желательно без людей, обладающих опытом философского мышления, антропологического, культурологического. То есть я пришел к вам на сеанс философской, антропологической, культурологической психотерапии. Термин такой даже и существует - философская психотерапия. Главный мой запрос, как всякого пациента, такой: помочь осмыслить, каково место психотерапии в культуре, какова функция, какова миссия, может быть, каков вред, какие опасности. Вот целый ряд таких вопросов, уточнить которые до конца можно, только уже обговорив.

Как на первом сеансе психотерапевтическом позвольте, я вас немножко утомлю своими долгими и сбивчивыми размышлениями, как это бывает у пациента. Что уже сам я придумал, какие у меня есть вопросы и мысли, чтобы потом начинать этот разговор. Итак, как я об этом думаю. Первый вопрос, который я перед собой ставлю в этом контексте это хорошо, чтобы разобраться вместе в психотерапии культуры нужно оглядеться, так сказать, окрест и посмотреть, где же еще, в каких областях, в географическом смысле, какие исторические периоды, в каких культурах психотерапия имела место вообще. Была ли она или этой такой специфический феномен современной европейской культуры. Была ли психотерапия в Древней Греции, в Риме, у индийцев Куна, о которых Леви-Стросс пишет, в Средневековом Китае, на Афоне? Там есть психотерапия или нет? Я понимаю, что вопрос ставится не совсем корректно так, его нужно еще уточнить. Но начну с не очень корректной постановки вопроса и напомню какой-нибудь один пример, который может рассматриваться на предмет того, психотерапия это или не психотерапия. Плутарх пишет утешительное письмо своей жене по поводу смерти их двухлетней дочери. Вот фрагменты из этого письма: «Дорогая жена, щади себя и меня в нашем несчастье, ведь я сам знаю и чувствую каково оно. Но если увижу, что ты превосходишь меру должного в своей скорби, то мне это будет тяжелее даже того, что нас постигло. Попытайся мысленно перенестись в то время, когда у нас еще не родилась эта дочка. У нас не было никаких ведь причин жаловаться на судьбу, а затем свяжи нынешнее наше положение с тогдашним, как вполне ему подобное (тогда не было дочки, и сейчас нет дочки). Ведь окажется, дорогая жена, что мы считаем несчастьем рождение дочери, если признаем, что время до ее рождения было для нас более благополучным. И промежуточное двухлетие надо не исключать из памяти, но принять как минувшую радость и не считать малое благо большим злом, если судьба не дала нам того, на что мы надеялись. Это не должно отменять нашу благодарность за то, что нам было дано. Наше благополучие зависит от правильных суждений, приводящих к душевной стойкости, а превратности судьбы не несут в себе сокрушительного удара для жизни. Сама эта боль дает нам почувствовать, сколько отрадного содержит в себе оставшееся у нас.» Еще дети остались. Странное впечатление оставляет это чтение и не раз Сергей Сергеевич Аверинцев, Герцен писали о том, что такая логическая, доктринерская попытка утешения не утешает. Хотя Сергей Сергеевич Аверницев все-таки, считает, что утешала. Тогда риторика была утешительна. Но сейчас современный муж, конечно, не стал бы так писать по такому поводу и это чрезмерное почитание рассудка, меры выражения своих чувств эстетически и этически невыносимо для современного сознания. Но если мы посмотрим на это, как на фрагмент по психотерапии, то мы здесь узнаем совершенно однозначно некоторые ходы, так называемая когнитивная терапия Арона Бека и одна из версий Эллиса, которые собственно так производят то, что называется коррекцией дисфункционального мышления. То есть надо исправить мышление и тогда депрессии негде будет разместиться, потому что она - следствие неправильной мысли, а не реальных бытийных обстоятельств, трагических. То есть Ассоциация, когнитивной психотерапии, я думаю, Плутарха, с удовольствием приняла бы в свои почетные члены, осталось только уговорить Плутарха. Но таких примеров, естественно, в культуре мы можем найти множество. Например, когда шаман поет песню, здесь я напоминаю вам пример Леви-Стросса из структурной антропологии. Это песня, где символически изображаются некие физиологические процессы в родовых путях, и в результате это помогает роженице разрешиться от бремени. Тут уж Ассоциация, наверное, риксонианской психотерапии и риксонианского гипноза вполне могла бы вручить некую премию за такое изящное исполнение психотерапии. Такие феномены, которые явно напоминают современную психотерапию, конечно существуют.

Дальше, соответственно, нужно уточнить вопрос, который может быть не совсем корректно сформулирован. Для того чтобы начинать сопоставлять психотерапию с чем-то подобным, нужно внести некоторое определение, причем, специально для этой задачи придумать какое-то эластичное определение и ввести опосредующие понятия, которые позволят нам не говорить о том, где психотерапия, а где ее нет, но позволит вводить конструкты, опосредующие это сопоставления. Ролло Мэй, известный американский психолог, консультант, психотерапевт, в контексте поставленного вопроса пользуется таким определением. Он говорит, что психотерапия или нечто ей подобное существовало всегда и возникало на определенной стадии развития культуры. Когда в культуре наступает кризис или резкие перемены, вот тут и проявляются некоторые фигуры, которые специально начинают выполнять психотерапевтическую функцию. Говоря о греческой культуре, он имел ввиду историков, эпикурейцев, циников и так далее, как людей остававшихся, разумеется, в рамках философской, такой культурной позиции, но реализующих психотерапевтическую функцию. И есть еще разные подходы, один из них я назову. Андрей Феликсович Копьев, наш довольно известный психолог, психотерапевт, который тоже ищет, как он говорит аналоги и гомологи психотерапии в культуре. Но он приводит, по-моему, слишком расширительно в качестве примеров такие эпизоды, когда говорит о целительном опыте вообще. Хрестоматийный пример изменения душевного состояния князя Андрея при виде дуба он тоже зачисляет в этот целебный психотерапевтический опыт. Мне кажется, стоит чуть более ограничить те определения, которые невольно встроены в позицию, в данном случае, Ролло Мэя и Андрея Феликсовича Копьева, и дать какое-то определение чуть более ограниченное.

Я бы предложил ограничить круг сопоставляемых с психотерапией феноменов такими феноменами, где явно есть диалогическая какая-то ситуация, в которой один человек намеренно утешает, поддерживает, вдохновляет, то есть проявляет душевную заботу о другом. Он проявляет душевную заботу в противопоставлении с практической заботой. Помощь доброго самаритянина израненному человеку я бы не стал относить к психотерапии, хотя, наверное, душевное влияние тоже было каким-то значительным, но он не оказывал душевную заботу, он помогал израненному человеку. Либо второй вариант, заботу о душе в противопоставлении заботе о теле, об имуществе, о социальном положении, которые сами по себе тоже могут приносить какие-то психологические эффекты, но я бы не стал бы относить их к психотерапевтическим. Поход в баню, разумеется, какие-то имеет сильные эффекты, но к психотерапии не хочется относить и эти феномены, это слишком расширительно.

И вот пользуясь этим, таким конечно достаточно туманным определением, можно ввести несколько опоследующих еще понятий. Говоря о туманности, я имею в виду тут много поводов для уточнения. Но, в частности, само понятие заботы. Ясно, что оно предполагает какое-то представление о благе, о какой-то антропологической норме, и понятно, что в разных культурных и субкультурных контекстах эти представления могут радикально отличаться. В молодежной субкультуре, в гусарской субкультуре кураж будет, безусловно, признано благим состоянием, а состояние смиренномудрия не будет признано таковым. Поэтому и Плутарх, о котором мы говорили, исходил, разумеется, из некоторого определенного представления о норме. Благородная сдержанность чувств, выражения скорби - это некая безусловная ценность, и он не жалеет своего недюжинного красноречия для того, чтобы предостеречь жену от привлечения плакальщиц, которые подливают масла в огонь, распаляя чувства.

Итак, вот ряд последующих понятий, который, может позволять думать более структурировано, сопоставляя психотерапию и культуру. Во-первых, это психотехническая функция культуры. Сюда можно отнести все те формы практики культурной активности, когда один человек оказывает целенаправленное влияние на душевное состояние другого независимо от намерений и целей. И в этом смысле, если родители утешают обиженного ребенка, и если торговец пытается сбыть негодный товар какими-нибудь манипуляциями, то все это будет подпадать под эту категорию. Второе понятие, чуть более узкое, немножко в другом измерении поставлено. Я бы назвал так – косвенная психотерапевтическая функция. То есть, любые формы культуры можгут и оказывают некое позитивное влияние на душевное состояние: успокаивают, ободряют, умиротворяют, вдохновляют и так далее. Опять понятно, что слово «позитивное» можно проблематизировать, но тем не менее. И она – косвенная функция, потому что прямая задача совсем другая. Футбольные болельщики идут, чтобы не испытать восторг на матче, и команда играет не для этого, чтобы у них вызвать восторг. Играют, чтобы победить, и восторг может быть каким-то косвенным результатом. Итак, это косвенная функция, прямая психотерапевтическая функция. Понятно, что некоторые коммуникативные действия есть в культуре, которые состоят в том, чтоб выразить соболезнование, сочувствие, утешить, поддержать и так далее. И обычно контексты, в которых мы это встречаем, это семейные контексты, дружеский контекст, бытовое отношение, то есть, в общем, контекст достаточно близких человеческих отношений.

Есть еще одно понятие. Я бы выделил кристаллизацию психотерапевтической функции. Если представить такую развитую в разных формах функцию, то кое-где в культуре происходит кристаллизация. Либо в отдельных жанрах, как вот консоляция, утешительные сочинения, о которых уже шла речь, либо в каких-то фигурах. Например, фигура плакальщиц, нами упомянутая, до сих пор существует в русской культуре, на Кавказе, в мусульманских странах, несмотря на религиозные запреты. Это традиция плакальщиц, у которых есть элемент профессионализации, здесь закрепляется одна из функций в рамках некоего обрядового действа, некая психотерапевтическая функция за какими-то культурными ролями. Далее стоит назвать еще такое условное понятие как культурный сдвиг. Некоторые культурные, практики, институты иногда начинают осмыслять свою миссию, как миссию целительную, психотерапевтическую и тем самым себя квалифицируют как род психотерапии. Вот из последних примеров, такое бывает в искусстве, когда поэзия осмысляется, например, как нечто такое целительное, болящий дух врачуют песнопением. Из недавних примеров, митрополит греческий Ерофей Влахос, чью книгу на русский язык перевели два года назад. Она так и называется «Православная психотерапия». Разумеется, читатель, думающий, что там можно найти что-то специальное психотерапевтическое, будет разочарован. Это достаточно традиционная книжка из православной литературы, но там акцентируется именно такой момент, что христианство – не столько учение, сколько лечение. И вот подзаголовок «святоотеческий курс врачевания души». Все осмысляется христианством через терапию, через врачевание.

И, наконец, еще одно понятие, психотерапия как метод. В медицине психотерапия всегда развивалась и до сих пор развивается именно как метод. Тут есть свои задачи, свои ценности. Психотерапия используется наряду с физиотерапией, хирургией и прочими методами. Психотерапия как один из методов. Далее, в 20-ом веке, большей частью во второй половине, происходит возникновение психотерапии как самостоятельной профессии с какими-то более или менее уже устоявшимися цеховыми формами, нормами жизни. Появляются самостоятельные учебные заведения, исследовательские институты, периодические издания, этические кодексы, и так далее. И, наконец, дело идет к тому и, отчасти, можно сказать, что это процесс незавершившийся, но далеко зашедший, это когда психотерапия не просто как профессия, но становится, собственно, институтом культуры. И в этом смысле можно за критерий такой институционализации взять триаду, которую предлагает Олег Игоревич Генисаретский. Он говорит, что нужно, чтобы сформировался некий культурный узел из трех элементов – это институт, традиция, практика. И психотерапия, похоже, если не до конца сформировала, то уже почти сформировала этот узел. Есть институт, в данном случае, как элемент социальной структуры общества, формируется традиция мышления, традиция трансляции опыта через образование, через ратификацию, нормы и так далее. Но и практика, как мы уже говорили, широко внедрена во все слои культуры. Все основные признаки уже налицо, и вот это характеризует психотерапию как институт. И тут следует основной вопрос, который я бы хотел, чтобы вы обдумали. Этот вопрос звучит так, его емко сформулировал известный специалист по исследованию агрессии Карл Менингер. В разговоре с Роллом Мэйем он сказал так: «Люди разговаривали друг с другом тысячи лет. Весь вопрос в том, как случилось, что эти разговоры стали стоить шестьдесят долларов в час. Как это случилось?» Вот в этом и есть соль вопроса. Наукообразно его можно поставить так: какова должна быть культура, какими она должна обладать характеристиками, в которых возможно развитие психотерапии, или, как мы раньше говорили, разных психотерапевтических функций, свободно плавающих, меняющихся, развитие как особого института. Ну и, соответственно, вторая часть этого вопроса – каков должен быть человек, для которого профессиональная психотерапия это культурный, адекватный способ разрешения жизненных коллизий. Это культурные и антропологические возможности институционализации психотерапии.

Если говорить о первом вопросе, то естественный какой-то ход, мне кажется, состоит в том, чтобы попытаться сопоставить ту культуру, в которой психотерапия есть и институционализируется активно, с теми, в которых это не происходит и, по всей видимости, происходить не может. В этом сопоставлении может быть и можно что-то сделать, извлечь какие-то характеристики специфические для этой культуры. Здесь можно предложить три, по крайней мере, не больше, но три уж точно, оппозиции. Во-первых, оппозиция города и деревни. Понятно, что в большом городе психотерапия, может быть, и есть, а в деревне ее нет, и, по-видимому, как таковой быть не может. Запад и восток. На западе психотерапия, если иметь в виду европейский запад и североамериканский, здесь психотерапия есть на западе, а на востоке, даже в развитых странах, в Японии, ее нет. Но есть, разумеется, какие-то особенности, своеобразие, но развития психотерапия серьезного не получила. Модерн и классика, имея ввиду под модерном период с последней четверти XIX в., а под классикой – предыдущий, скажем, период. И там вот такие три оппозиции.

Начнем с оппозиции город-деревня. Интуитивно факт очевиден, но надо из него извлечь какие-то выводы. Во-первых, мне кажется, что разный способ циркуляции информации о членах сообщества делает невозможным психотерапию в деревне. Житель деревни не просто информирован о подробностях и обстоятельствах жизни всех членов маленького сообщества, но он знает об этом, у него есть свое отношение, аффективное, эмоциональное, с каким-то интересом к этим фактам, это не безличная какая-то нейтральная форма этого знания. Поэтому, если бы мы все-таки в какой-то избе открыли психотерапевтическую консультацию, вывесили бы гордо какую-нибудь вывеску, и кто-нибудь туда все-таки пришел, то он бы был лишен одного важного права, права первого рассказа о своей жизни. В городе, когда приходит к нам пациент, мы знаем только через его уста, через его способ видения, его мир, его семью, его обстоятельства, проблемы. А так бы мы уже знали о нем больше, чем он сам о себе знает, и его рассказ невозможно было бы воспринимать естественным нейтральным образом, а это требуется в терапии. Для терапевтического мышления и акта не так важна, может быть, факторологическая достоверность, ибо кто ее удостоверяет, эту факторологическую истину, сколько личные усилия по называнию, определению, квалификации каких-то фактов реальности моей жизни. Это важнее. Но даже и не это главное.

В деревне невозможно обеспечить на практике конфиденциальность. Конфиденциальность в психотерапии является не просто этическим требованием, это само собой разумеется. Она входит в интимную структурную суть дела. Если не обеспечивается условие конфиденциальности, то терапевтические отношения, об этом много в специальной литературе пишется, просто не могут состояться полноценным образом, процесс не пойдет. В деревне же понятно, что если даже терапевт будет выполнять все правила и ни слова никому не скажет, но сам факт прихода в эту избушку нашего воображаемого Ивана Петровича, приведет к тому, что все соседки, увидевшие, что он пошел к психотерапевту, начнут тут же это обсуждать. И, соответственно, пойдут сплетни и пересуды. Отношения к этому факту будет такое, что не успеет Иван Петрович выйти из этой избушки, а все его бессознательное станет достоянием всей общественности. Он выйдет в уже изменившееся сообщество, где будет изменено отношение к нему, потому что люди будут опираться на эти пересуды. Они знают, зачем он туда пошел или догадываются, это в данном случае не важно. Реальность будет изменена, поэтому конфиденциальность невозможно обеспечить.

В психотерапии существует запрет, не из ума взятый, а из опыта, на двойные отношения, поэтому терапия близких родственников, руководителей или подчиненного - дело вообще противоестественное. Но такое на практике иногда бывает, иногда удается все-таки как-то выдержать это напряжение двойных отношений и не поскользнуться. Но все-таки большинство кодексов это запрещает и делает это основательно. В небольшом таком деревенском сообществе все неизбежно связаны отношениями родства, кумовства и практическими какими-то связями. Поэтому самое важное, что психотерапевт почти всегда будет лично заинтересован в том или ином исходе в ситуации пациента, если не он сам, то его родственники, и так далее. Поэтому вот эти тесные социальные связи препятствуют установлению простых и не заинтересованных нейтральных отношений. Получается, что именно город, своей такой отстраненностью, отчужденностью, анонимностью городской жизни создает условия, где возможны и конфиденциальность, и отсутствие такой практической заинтересованности, выгоды. И поэтому создается возможность, где такие терапевтические отношения и терапевтическая практика собственно возможны. Но, кроме того, можно конечно обсуждать вопрос о стрессогенности жизни в городе и деревне. Хотя современные антропологические изыскания не придерживаются такой наивной идеализации тардиционных сельских сообществ, в которых младенцы не плачут, маленькие мальчики не дерутся, девушки ведут себя чинно, старики учат молодых. Идиллий никаких нет, но все-таки большинство признают, что стрессогенность города выше. Может это и не стоило специально проблематизировать, но вот то, что в деревне выше востребованность, ежедневная востребованность человека жизнью, самим укладом, там корова, собака требует, чтоб ее покормили и так далее. Там невозможно, как в Москве, месяцами скажем алкоголизироваться. Скажем сосед, если он еще не поджигает дом, то все в порядке, и его никто не будет беспокоить, тем более, что закон о психиатрической помощи сейчас довольно строго выполняется, если не давать взяток, и принудительно никто стационировать не будет. А в деревне человек все время востребован, и это отчасти такая профилактика от депрессивных состояний. Это последнее из соображений в этом сопоставлении. В город, особенно мегаполисе, где психотерапия развита все время, как бы динамично так развивается и изменяется, и поэтому он требует, все время изменений от горожанина. Это изменения одежды, культивируемых эмоциональных состояний, способов отдыха, и так далее. В общем, во всех сферах жизни город достаточно агрессивно требует изменений. В этом смысле городской императив такой: изменяйся, становись другим, будь личностью, становись другим. Для психотерапии мила эта идея, психотерапия живет идеей личностных изменений, потому что психотерапия исходит из предположения, что не обстоятельства надо менять, а это чаще всего и недоступно, уж ему то точно, а отношение, сама личность должна измениться, метаморфозы личностные должны произойти. И тогда человек справится с этой ситуацией. Психотерапия верит в личностные изменения, что они возможны, и город, если не верит, то требует их. А вот деревня больше живет более реалистично в этом смысле, понимает, что знает человека в его контексте родственных связей, знает весь его род, она знает, что люди меняются редко, требовать от них изменений нельзя. И, похоже, что в деревне больше все характеры живут. Вот в городе личности, а там характеры, неизменные структуры. Вот некоторые соображения про эту позицию.

Запад и восток. В этой области неизбежны такие чрезмерные обобщения и неточности даже у людей более образованных в этой области, но позволю некоторые соображения, может быть слишком банальные, высказать. В чем тут может быть дело, почему вдруг на востоке не развивается, а на западе именно развивается психотерапия? Во-первых, конечно, надо обратить внимание на большую социокультурную регламентацию и ритуализацию жизненного пути и жизни человека на востоке, чем на западе. В частности, если взять профессиональную жизнь, сравнить успешную американскую успешную карьеру, японскую карьеру, то в Америке появились сейчас специальные япи журналы. Они пишутся для япи молодых людей, которые до тридцати лет уже должны стать миллионерами, и пишутся ими тоже, там очень много писем публикуется. И вот эти япи журналы полны сентиментальных жалоб на невротические проблемы, нарушение сна, сексуальные дисфункции чуть ли не в восьмидесяти процентах случаев, повышение уровня тревоги, отсутствие удовлетворенности жизнью, в общем, самые несчастные люди – это молодые, здоровым образом живущие, американские миллионеры тридцати-тридцати трех лет. По крайней мере, так в этих япи журналах дело представлено ими же. Казалось бы, им то и обращаться к психотерапевтам, но психотерапевты от них отказываются. Гонорары высокие, но невозможно вести с ними психоаналитическую работу, которая требует регулярности посещения, потому что он завтра полетит в Австралию, послезавтра в Южную Африку. У них перепутались день с ночью, с ними работать невозможно. И они оказываются такими выброшенными, просто изгои, бедненькие. То ли дело японский служащий пришел. Годами известный алгоритм, по которому он будет повышаться по иерархической лестнице. В этом смысле, конечно, нагрузка на такую авантюрную свободу, риски, которые есть в этом западном образе профессиональной карьеры, просто несопоставим. Разумеется, дело не так обстоит, что японские служащие живут в санаторных условиях, все там тишь да гладь. Но, по-моему, это все-таки важное отличие.

Второе важное отличие связано с отношением к страданию и смерти. Если пытаться с неизбежными огрублениями обобщать, то все-таки на Востоке преимущественна тенденция рассмотрения страдания как сущностного атрибута существования. В то время как на Западе существует скорее отношение к страданию как к некоему модусу существования, хотя и не случайному, но в известном смысле вторичному. Предполагается заданная реакция на страдание, что есть некая благая норма, что бытие должно быть хорошим, благим и так далее. Поэтому всякое нарушение этой нормы и рассматривается как страдание, и, более того, оно не принимается в целом как таковое, а изыскивает смысл для того, чтобы быть оправданным, преодоленным и так далее. Разумеется, отношение к смерти и сотериологические установки обеих культур, радикально отличается. Они создают фон для восприятия негативных событий. Доминирующая на христианском западе при всех конфессиональных особенностях установка победы, спасения, победы над смертью и воскресения, вечной жизни, отличается от восточных установок на растворение в безличном бытие. Может, не точно сформулировал, но, тем не менее, фон это создает психологически конечно разный, определяя уже такие психологические фильтры на этом уровне восприятия негативных событий. То есть, похоже, что пороги западного сознания снижаются и возникает большая готовность воспринимать события, как невыносимые и превосходящие пределы терпения. Но это не просто некий естественный процесс. В этом психотерапия, разумеется, тоже вносит свой серьезный вклад в снижение этих порогов, отчасти из-за некоторой выгоды. Но дело не так прямолинейно обстоит. Например, вы знаете, что в современных психиатрических классификациях существует понятие посттравматического стрессового расстройства и на практике этот синдром трактуется подчас очень широко. Тенденция к его такой широкой трактовке такая, что человек может пожаловаться и получить, соответственно, бесплатную страховую психотерапевтическую помощь. Он вспомнил, что тридцать лет назад в какой-нибудь школе, как-то косо, с какими-нибудь сексуальными определенными целями на него посмотрели учителя, и вот его это до сих пор так волнует, тревожит, вот у него возникает эта тревога, бессонница, невротические жалобы. Я немного утрирую, но тенденция к такому расширительному толкованию есть. И поэтому существует некая социально-экономическая выгода в снижении этих фактов. Тенденция на западе, похоже, больше воспринимает страдание как невыносимое, а соответственно больше стимуляция обращаться за помощью.

В антропологии обсуждается еще такое различие западного и восточного – “self”, и, разумеется, трактовка такая, что в западном “self” более эгоцентрически ориентирован, а восточный более коллективистически ориентирован. Западный индивидуализм и восточный коллективизм, кажется, тоже имеют отношение к теме. Есть разные традиции, индийские антропологи говорят, что особый крайний случай социоцентрических моделей “self” - это Индия и еще оставшиеся действующие касты, попадая куда с самого рождения, человек подтверждает свое достоинство. В то же время на Западе в противопоставлении, победе, выигрыше, в соревнованиях, он подтверждает свое я, его укрепляет. В этой японской оппозиции Я рассматривается как некое промежуточное и отмечается ситуативность этого Я. Меняется контекст, меняется и модель презентации “self”. Из этого следует, что такое западное Я, которое описывается как целостная, интегрированная трансцендентная антропология, это не просто оказывается концепция Я, а некоторый императив. То есть, по сути дела, западный человек приговорен культурой, чтобы быть личностью, вот в таком смысле слова, то есть интегрировать свои многочисленные социальные отношения, быть центром сознания, воли и прочих функций. И это требование быть личностьюи требование к интеграции, похоже, что в принципе не решается в горизонтальной психологической плоскости, а предполагает такую радикальную духовно-аскетическую работу вертикальную. Но в условиях секуляризации, потери навыков и опыта такой духовной работы, создается все время заложенный в саму культуру конфликт между требуемым и возможным. В этом смысле японская культура выглядит как менее стрессогенная, потому что в разных контекстах могут проявляться разные презентации Я, разные этические нормы и нет такого жесткого требования по интеграции. Но кроме этого есть еще один забавный феномен – наличие в культуре способов помощи, самопомощи, психологической помощи другим. Если даже не говорить о медитации и прочих духовно-психологических практиках, которые все еще транслируются в восточной культуре больше чем на западе, то сам способ общения между людьми тоже принципиально отличается по параметру психотерапевтичности/не психотерапевтичности. Вот забавное наблюдение одного японского исследователя, который приехал во Францию изучать разницу между японской и европейской культурой. Только оказавшись там, в Марселе, в каком-то ресторанчике, он услышал, как все кричат, благодарят благодушно официанта. Он воспринимает это как нечто неприличное и делает вывод, что европейцы в диалоге, в разговоре, в крике, в голосе своем утверждают свое Я в отличие от японцев. «У них, - пишет о европейцах Кимуро Сидзобуро, - не существует такого диалога в японском стиле, когда собеседники пытаются взаимно проникнуть душою и понять друг друга посредством чувств. Диалог в японском стиле – это, в конце концов, не что иное, как средство ублажения настроения и смягчения атмосферы двух, обращенных лицом друг к другу, людей. Диалог европейцев для каждого из горожан, которые как никогда живут по принципу - надейся на собственные силы и средства, это почти единственная возможность для самоутверждения и самозащиты.» Похоже, что европейским психотерапевтам приходится учиться лет пятнадцать-двадцать для того, чтобы потом во время терапевтических сеансов практиковать диалог в японском стиле, потому что то как он описывает этот диалог в японском стиле, это очень похоже на то, как ведет беседу Карл Роджерс. Возможно, такой терапевтический потенциал коммуникации культурной более развит и более велик там. Эти гипотезы мне кажутся неточным и рыхлыми. Это какие-то первые соображенияи я буду рад, если вы что-то отвергните или сможете развить какие-то соображения на эту тему.

Последнее противопоставление – классика и модерн. Я уже упоминал, о гипотезе Ролло Мэя. Не трудно оценить, насколько можно распространить эту идею, что психотерапия расцветает тогда, когда культура загнивает или когда какие-то резкие перемены происходят. По крайней мере, в европейской истории это как-то более похоже на правду. И в этом смысле, переход к модерну и одновременное рождение такой профессиональной психотерапии, ее развитие связано с такими серьезными кризисами европейской культуры. Когда мы вдумываемся в то, что такое модерн, именно в контексте этого вопроса, что тут такого специфического, что может способствовать психотерапии или не способствовать ей. Во-первых, такую характеристику модерна как отказ, такая тенденция антитрадиционализма, иллюминация в философском дискурсе, трацендента божественного разума как основания разума человеческого. Отказ от представления о единой онтологии, множественных антологий. На философском уровне выявляемые характеристики имеют прямое отношение не только к искусству, но и к психотерапии. В искусстве сдвиг к интересу частному, к частному, к личному, ситуативному, к настроению, к состоянию, впечатлению, аффекту. Когда в центр интереса культурного попадает такое частное психологическое, это способствует тому, чтобы возникла возможность и у самого представителя культуры, и у психотерапевта, столько страсти и профессиональных хлопот вкладывать, чтобы это частное опекать, утешать, исцелять и так далее. Человек модерна выходит из такого состояния, в котором было объемлющее целое, по отношению к которому он подтверждал свое существование. Без этого большого контекста он может уже утвердить как таковой сам себя. Если подумать о каких-то персонажах, то Иван Карамазов почел бы за оскорбление, если бы ему предложили поутешать его , посочувствовать, потому что ему надо мысль разрешить. Поэтому все мальчики Достоевского ни за что ни к каким либо психотерапевтам не пошли бы. А вот Гуров из «Дамы с собачкой» уже потенциальный кандидат. У него есть тяга к тому, чтобы поговорить о своем, о личном, о своей душе, поговорить по душам, а не разрешать такие проклятые вопросы, которые важны для всех. У него эта потребность уже сформирована. Она не может утолиться ни в покаянном контексте, ни в клубном, потому что товарищеская беседа в клубе не предполагает такой открытости, осетрина то с душком. И вот этот удар, ожидание разговора тем острее показывает, что потребность в нем уже есть. Хотя неизвестно, пошел бы герой к профессионалу, которому нужно деньги платить, шестьдесят долларов в час. Получается, что этот самодостаточный человек, который полагается на себя, на свой разум и ставит свои задачи перед социумом и перед самим собой, это человек, который, как это формулирует наш председатель, отверг конституативную границу бытия с инобытием в надежде обрести безграничную свободу. И в таком отходе от границе с инобытием он обнаружил границу в самом себе, границу между сознанием и бессознательным. И она то и стала фундаментальным отношением, доминирующей антропологической топикой. Т.е. межа теперь проходит внутри собственной души. Человек стал принадлежать самому себе, сберег свою душу, но по и по евангельской логике ее потерял в этом раздвоении и психология стала выковать ему новую душу - психику, подчиняющеюся естественнонаучным законам. Этот новый психологический человек, поверил, что в глубинах его природной психики находится источник основных жизненных сил, творческих импульсов, но и темных порывов. Он оказался в ситуации отчужденности собственной психики от самого себя и ему понадобился посредник. Человеку модерна нужен посредник для встречи с самим собою, он сам потерял вход, способность встретится со своей жизнью. Поэтому такой посредник по определению должен быть посвящен в тайну бессознательного и способен выразить ее рационально. Это и есть психоаналитик, он оказался тем посвященным, который новый служитель нового закона. При перемене закона, как мы знаем, перемена священства происходит. Вот эта причудливая смесь рационализма, рациональная вера в рациональный разум, рационалистическая такая вера в то, что человек иррационален - это одна из фундаментальных характеристик, мне кажется, и человека модерна, и психотерапии, потому что психотерапия живет, особенно психоанализ, живет и питается бессознательным. Если бы бессознательного не было, его обязательно надо было бы выдумать, потому что это профессиональная делянка, область нашего пространства, где мы как бы эксперты, а вы – глубокоуважаемые пациенты, ничего в этом не мыслите и вы нуждаетесь в нашем посредничестве.

Получается, что в культурной матрице некое место готовит эту ячейку, чтобы она была заполнена психоаналитиком, психотерапевтом. А в матрице других культур, которые мы рассматривали, такого места нет. Вот коротенький пример деревенской психотерапии. Мы были с женой в гостях у знакомых, это Тверская губерния, довольно далеко от Москвы, такая нормальная уже деревня. И вдруг у соседки происходит классическое событие для деревенской жизни – сын попал под трактор. Они часто попадают под тракторы, потому что трактористы часто пьют и сыновья пьют. У нее гипертонический криз, он остался жив, но поранился. Вокруг собрались кумушки, соседки и пытаются ее как-то утешать, а она собирается умирать. И хозяйка, у которой мы гостили, обращается ко мне с просьбой, чтобы я как-то помог. Я не врач, помилуйте, что я могу сделать. «Ну, хорошо, - говорю я ей, - а как вы скажете кто я такой?» «Я объясню, что вы как Хазер», - отвечает она мне. Я не смотрел этот сериал, а они смотрели в деревне какой-то мексиканский сериал, где была такая фигура психоаналитика, какого то Хазера. И вот, значит, иду я в качестве Хазера в соседний дом, а они вышли уже из дома и сбились кучкой. Даже собачка, это как-то врезалось мне в память, прижалась к ногам, поджала хвостик – Хазер идет. Я зашел в дом, давление даже не мерил и единственное что я мог сделать, я провел такой релаксационный сеанс с гипнотическими инструкциями, с тем, чтобы она заснула, поспала и успокоилась. И она, слава Богу, заснула, номер прошел. И мы на следующий день уехали, но самое интересное произошло потом. Уже на другой день мы выехали рано, и когда туда приехала автолавка, то соседка из другого конца деревни к нашей хозяйке подходит и говорит: «Петровна, что-то у меня защемило поясницу, твой «электросенс» еще не уехал?». Электросенс. Вот это совершенно точная формула. Во-первых, это некоторый экстрасенс, какая-то магическая фигура, то, что есть в матрице деревенской, знахарь, волшебник, полуколдун. Что-то такое. А электросенс - это дань электротехническому прогрессу. Он не просто какой-то обычный, не архаичный, а современный, Хазер словом. Даже если там открыть такую консультацию, то сама эта деревенская матрица быстро бы загнала нас в заготовленную ячейку. И тут уж развернуть какой-то локановский анализ, прямо скажем, было бы затруднительно. На Востоке это, похоже, тоже не формируется, и в классике невозможно было бы сформировать такую естественную ячейку. И позвольте занять еще несколько минут вашего внимания, поставить другой вопрос.

Это, так сказать, культурные аспекты, надо было бы конечно еще предложить оппозицию демократизм, тоталитаризм, потому что понятно, что в тоталитарных обществах мало вероятно развитие психотерапии, а в демократических более вероятно. Каков тип человека, для которого психотерапия является культурно адекватным способом решения жизненных проблем? Сказав слово «проблема», здесь стоит остановиться. С проблемой, с этим понятием странная история происходит в нашей области. Казалось бы, понятие проблемы для психотерапии такое же значимое и такое же структурное место занимает, как понятие болезни для медицины. А уж насколько тонкое мышление клиническое, что такое болезнь, форма течения, эпидемиология, и так далее. Очень рафинированное, тонкое точное мышление. Что касается понятия проблемы, то в психотерапевтической литературе это не обсуждается, но все пользуются, разумеется, на каждом шагу этим словом. Но это концептуально не проблематизируется. Первый странный факт.

Еще совсем недавно у людей никаких проблем не было. Сто тридцать, сто пятьдесят лет назад проблем не было. Я просмотрел с помощью компьютера основные романы Достоевского, Толстого, искал там слово «проблема» в любом контексте. Ни разу, ни одного раза не встречается ни у Достоевского, ни у Толстого, слово «проблема». Этот факт, мне кажется, об очень многом говорит. Можно еще спросить, все ли могут это слово употреблять адекватно. И если мы подумаем о маленьких детях, если двух- трехлетний малыш скажет: «у меня проблема», то мы это воспримем как мечты. От горшка два вершка, а у него, видите ли, проблема. То есть, мы верим, что он чувствует, страдает, может быть злится, и так далее. Но что у него проблема, то это ему не по чину. Вопрос можно поставить так, отталкиваясь от этого слова, а кому по чину? Каков тот человек, который может с такой экзистенциальной серьезностью адекватно употреблять это слово по отношению к каким-то коллизиям в своей жизни? Мне кажется, несколько характеристик можно обозначить такого человека, который может так говорить.

Первое, это восприятие частной жизни как самоценности. Такой психологический человек, если пользоваться термином Фуко, должен обладать базовым ощущением о безусловной значимости проживаемой им жизни. Причем, такая общественная значимость самоочевидной должна быть, то есть она не нуждается ни в доказательствах, ни в какой защите. То есть мое частное существование изначально самоценно. Оно не требует подтверждения, оправдания какими-то высшими инстанциями, каким-то служением, и так далее. Это сама данность, а не плод заслуги. Это второе. Личность как владелец жизни, то есть человек должен ощущать себя как хозяин, потребитель жизни, у него должно быть такое переживание, что он имеет право владения, распоряжения, пользования. Вот это его, моя жизнь на слово «моя». Иван Карамазов считал, что он имеет право сдать билет, но он считал обязанным это право доказывать. А психологический человек, конечно, так не считает. Он считает, что это его жизнь, и он может ей распоряжаться без всяких доказательств, как ему заблагорассудится. Третье, благополучие как норма жизни. Такой психологический человек должен обладать базовым убеждением, что его жизнь должна быть в порядке. Порядок можно трактовать по-разному, как успех, счастье, благополучие и так далее, но всякое нарушение этого порядка, этого закона благополучия, всякая порча экзистенциального имущества подлежит обнаружению, объявлению его проблемой, а уж потом принятию каких-то надлежащих мер. В таком существовании заложен некий трагизм бытия, который окружает этот островок маленького личного благополучия.

Еще одна характеристика, я ее обозначил так – консюмеризм как доминирующая деятельность, как доминирующая экзистенциальная стратегия. Из всех типов видов деятельности отношения к жизни потребление мыслится как главное смыслообразующее, тут даже есть некоторые факты. Несколько лет назад количество супермаркетов в Соединенных Штатах превысило количество школ, до тех пор все было наоборот. Средний американец проводит шесть часов в неделю в супермаркете, а со своими детьми он проводит в среднем один час в неделю. Наверное, вы видели, где-то год назад вышел журнал «Психолоджи», в котором в проспекте, призывающим читателя подписываться, главный редактор писал вот что. «Жить лучше люди хотели всегда» - пишет он, причем журнал хороший по сравнению с тем, что может быть в психологии, там достойные авторы, все более или менее пристойно. Но этот журнал – это орган психологического человека и для психологического человека, так сказать, про него. И в соответствии со всем этим главный редактор пишет: «Жить лучше люди хотели всегда, только сегодня это наше законное желание все явственнее приобретает новый психологический смысл. Многих из нас в первую очередь интересует уже не количество неких общепризнанных благ. А в первую очередь качество своей, именно тебе принадлежащей, и только тобой управляемой жизнью.» Только тобой управляемая жизнь - еще одна очень важная установка, я бы ее назвал так – менеджеризм, если мне будет позволено такое слово употребить, менеджеризм как жизненная позиция. В этом менеджеризме две черты, с одной стороны это своеволие, только мной управляемая жизнь, в противоположность возможной позиции доверия, установки на послушание, или на достижение компромисса, консенсуса, когда есть некий другой, с которым соразмеряется моя жизнь. Конечно в этой установке только сам субъект, менеджер жизни, он, собственно говоря, и выносит некий вердикт – что называть проблемой, а что не называть, какие меры предпринимать и так далее. Активизм в этом есть. Он вызывает восприятие каких-то жизненных коллизий как проблем, но и наоборот, восприятие чего-то как проблемы добавляет активности. Это как-то мобилизует, ставит под контроль. Эта заплата на прорехе бытия вдруг кажется вполне управляемой.

И последнее. Такой человек должен обладать рационализмом, таким как базовое мировоззрение. Если Сергей Сергеевич Аверинцев противопоставлял…

Три парадигмы научная рационалистическая, парадигма судьбы и теологическая парадигма по параметру разного способа познания и разных способов влияния на жизнь, или на обстоятельства, то рационализм, конечно, позволю себе коротенькую выписку Сергей Сергеевича Аверинцева прочитать. Он пишет, что от понятия судьбы следует отличать понимание детерминации, оставляющее место свободе. Научная, то есть каузальная, детерминация и теологическая, то есть смысловая. Каузальное понимание допускает возможность выйти за пределы необходимости, проникнуть в механизмы и овладеть ею. При теологическом понимании человеку предлагается увидеть бытие как бесконечную глубину смысла, как истину, что опять таки связано с идеей свободы. Познайте истину, и истина сделает вас свободными. У судьбы в глазах верующего есть реальность, но нет никакой истины, поэтому ее можно практически угадывать методами гадания, но немыслимо познать и нечего познавать. Вот из этих трех установок, рационалистическая более адекватна. Это восприятие своей жизни, сложных обстоятельств своей жизни, как проблем. Здесь сразу возникает ощущение от своей жизни, своего бытия, как механизм, или организм, который как-то можно залатать, и всегда есть эксперт на каждую проблему. Есть эксперт, который может это отремонтировать. Такая специализация.

Итак, вот эти пять установок. Частная жизнь как самоценность личности, как владельца жизни, благополучие как норма жизни, консюмеризм как доминирующая стратегия, менеджеризм и рационализм как основа мировоззрения. Я не думаю, что у каждого, и вообще у всех людей, это доминирует. Ясно, что в реальном сознании переплетены разные слои – исторические, культурные и так далее, и нет намерения клеймить этих людей, и вообще понятие проблемы. Митрополит Антоний Сурожский очень тонко пользуется и определяет это понятие проблемы. Выходов из психотерапии может быть много разных, и духовных, и медицинских и так далее, а вход только через задние ворота через проблему. Если проблемы нет, не будет и психотерапии. Вот некоторые соображения, извините, что я так долго свой рассказ пациента вел, и теперь с удовольствием послушаю ваши соображения.
  1   2   3   4

Похожие:

Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconЗаседание №15 марта 2006 г. Докладчик: Я. В. Чеснов топы архаики: вещи, жесты, духи
Генисаретский О. И.: Тема сегодняшнего доклада топы архаики, а более подробно Ян Вениаминович уточнит свою тему сам. Настройте свое...
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconId докладчик Тема доклада 1-1 Антон Платов Президент фртк, Москва Вступительный доклад
Сохранившиеся техники традиционного обрядового и заклинательного пения, и их использование в живой обрядовой практике
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconВремя Докладчик Тема Место i-й день, 5 апреля, среда
Сервисные возможности программного обеспечения для представления классификационных баз данных
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconЗаседание Время Тема доклада Место проведения 09: 00-09: 55 Регистрация гостей и участников
Открытие конференции. Приветственное слово от профессорско
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconУченого Совета нии кпссз со рамн на 2011 г. Дата Тема Докладчик Дата предоставления материалов доклада Ответственный за подготовку
Анализ результативности смк по всем обязательным входным данным. Подведение итогов
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconУсловия участия в конференции
Прислать не позднее 15 февраля 2012 г в секретариат конференции заявку на участие (заполненную регистрационную форму) и аннотацию...
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconПравила оформления докладов название доклада [на рус языке] и. О. Фамилия [ на рус. языке ] ( автор ( докладчик ), со
Текст доклада на русском языке должен быть направлен в Оргкомитет до 31 марта 2012 г. Объем статьи – 2–3 полные страницы формата...
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconТекст доклада. Текст доклада. Текст доклада. Текст доклада. Текст доклада. Текст доклада. Текст доклада
Экспериментальные данные по упругому рассеянию протонов и результаты расчетов по оптической модели
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconЗаседание Клуба политического действия «4 ноября» Тема заседания: «коррупция в россии и правовой нигилизм» Москва Общественная палата Российской Федерации
На заседание Клуба был вынесен для обсуждения доклад по результатам исследования «Природа и структура коррупции в России», проведенного...
Заседание №18. 14 февраля 2007 г. Докладчик: Ф. Е. Василюк Тема доклада: Культурно-антропологические условия возможности психотерапевтического опыта iconТриада роджерса
Оджерса. Роджерс (Rogers С. R.), автор клиент-центрированной психотерапии, указывает на необходимые условия успешного психотерапевтического...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org