Трансформация философии



Скачать 458.1 Kb.
страница3/5
Дата21.10.2012
Размер458.1 Kb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5

249

но, успешное коммуникативное употребление языка - в частности, изложение и сообщение новых положений дел с помощью ограниченного словарного запаса - осталось бы непонятным, если бы здесь не предполагалась (относительная) стабильность смыслового истолкования мира и семантической структуры системы языка; и, несомненно, естественная система языка, которую предполагает любое взаимопонимание, включая самопонимание, не может рассматриваться как продукт (изобретение!) человеческого соглашения. Однако: насколько следующая солипсистскому методу модель, которая исходит из произвольного обозначения находящихся в уме представлений, не может объяснить поддерживаемую человеческим сообществом и одновременно поддерживающую его систему языка и интерсубъективной значимости правил употребления языка, настолько же, очевидно, этого не может сделать и системная модель, которая - совершенно независимо от коммуникативного употребления языка и от психических функций тех, кто использует этот язык, - рассматривается как a priori интерсубъективно значимая. Парадоксальность универсальной, ориентированной на искусственный язык модели языка заключается, короче говоря, в том, что она дает возможность мыслить (коммуникативное) употребление языка только как приватную, лишенную рефлексивности актуализацию всегда уже данной заранее системы и именно поэтому не позволяет понять доступную человеку возможность искусственной конструкции языка как предельный случай осознанной (рефлексивной) тематизации и намеренной языковой реконструкции.

Это столкновение апоретики эмпирически-солипсистской и логистической модели языка показывает, что и простая комбинация этих моделей, как она виделась в «логическом позитивизме», не может должным образом учесть проблематику естественного языка. Уже связывание логической концепции языковой «формы» с позитивистской концепцией «приватной интерпретации» языкового «содержания» у Шлика отчетливо обнаруживает, что Лейбницева идея универсальной, а потому a priori интерсубъективной (синтактико-семантиче-ской) языковой «формы» никоим образом не преодолевает методиче-ский солипсизм номиналистического эмпиризма, но в принципе подтверждает его. Бесспорный прогресс заключается, правда, в том, что язык теперь не редуцируется к изолированному акту обозначения отдельного человека, но понимается как система со сквозной фонетической формой и формой значения, хотя эта языковая система все еще диалектически не опосредована (коммуникативно-метакоммуника-тивным) событием человеческой речи как взаимопониманием и самопониманием; абстрактно мыслимая система языка в какой-то мере все еще лишена «энергейи» (выражаясь словами В. фон Гумбольдта), а

250

это, очевидно, находит свое соответствие в том, что человеческое мышление, как и до этого, рассматривается как «свободное от языка», т.е. без «языка как творящего органона мысли» (Гумбольдт).
Вследствие этого коммуникация понимается не как условие возможности и значимости рефлектирующего мышления, рассматриваемого как интерио-ризированный диалог, но как кодирование, передача и декодирование приватных мыслей.

Эта ситуация существенно не изменяется и в том случае, если -как это происходило в ходе развития неопозитивистского анализа языка - проблема актуализации языка станет разрешаться не путем допущения приватной интерпретации, но путем бихевиористского описания употребления языка. Дело в том, что если - как то имеет место в строгом бихевиоризме - коммуникативное понимание речи полностью заменяется внешним «наблюдением» и «описанием», то в принципе нельзя ответить даже на вопрос о том, идет ли речь в случае наблюдаемого поведения об употреблении языка, не говоря уже о вопросе, который относится к системному характеру используемых правил языка. Вместе с тем наблюдатель «verbal behavior» - «словесного поведения» — теряет в своем предмете партнера по коммуникации и — если обобщить эту ситуацию - для своего «описания» этого поведения отбрасывается к языку, который он, коль скоро избегает предпосылки коммуникации, должен уметь использовать приватным образом. Для такого метафизически «уединенного» наблюдателя и описателя «солипсизм» и «реализм» должны, действительно, совпадать, как то предвидел в Трактате молодой Витгенштейн. Короче говоря, именно комбинация логистической идеи языка и бихевиористской концепции языкового употребления приводит к завершению методический солипсизм философии языка Нового времени; и в то же время она сводит ad absurdum стоящую за этой философией языка и восходящую к грекам модель языка, отвечающую здравому смыслу, - языка как средства обозначения, понимаемого как инструмент мышления.

Выводы из этой проблемной ситуации, как мне представляется, были в одном существенном аспекте извлечены поздним Витгенштей-ном, когда он модели «nomen-nominatumv> «логического атомизма», которую он разделял в годы своей юности, - а вместе с тем и отвечающей здравому смыслу модели западноевропейской философии языка как таковой - противопоставил модель «языковых игр», а методическому солипсизму традиции - тезис о невозможности «приватного языка». Для того, чтобы реконструировать относящийся к философии языка результат этого начинания в контексте нашего рассмотрения, мне представляется необходимым мыслить вместе с Витгенштейном против Витгенштейна и дальше Витгенштейна.

251

Поэтому недостаточно, например, языковую модель обозначения и одновременно представление о предметном «значении», каковое — как первоначально думали - присуще только собственным именам, заменить, следуя Витгенштейну, требованием «описания» разнообразных функций и правил игры, обнаруживающихся при употреблении языка,

- сколь бы необходимым ни казалось именно такое прагматическое расширение горизонта в сравнении с односторонней логически-эпи-стемологической ориентацией западноевропейской философии языка. Если, тем не менее, понимать требование описания фактического словоупотребления строго эмпиристски, а это в конечном счете означает

- бихевиористски, как к тому, по-видимому, во многих местах подталкивает и сам Витгенштейн, то, на мой взгляд, как раз таки можно упустить важнейшую импликацию модели языковых игр: тезис о «невозможности приватного языка». Ибо из достигнутого Витгенштейном понимания принципиальной публичности, т.е. зависимости от языковой игры, любого осмысленного - а это значит, и контролируемого -следования правилу вытекает дальнейшее требование, чтобы описатель языковой игры в какой-то форме (еще требующей прояснения) принимал в ней участие. Если бы он наблюдал только снаружи, то он никогда не мог бы быть уверен в том, что правила, которые он допускает при своем описании, тождественны тем, которым фактически следуют согласно смыслу языковой игры. (П. Уинч по праву использовал это дополняющее позицию Витгенштейна соображение для нового, квазигерменевтического обоснования социальных наук.4)

С этим, однако, связано то, что философ не только эмпирически наблюдает и описывает человеческие «языковые игры» (и «сплетенные» с ними «формы жизни») только как объективно имеющие место факты, но всегда уже рефлектирует над ними с критически-нормативных точек зрения как над чем-то таким, что он и сам может практиковать. Без этой предпосылки тем более нельзя понять терапевтическую и критическую программу Витгенштейна, его рассуждения о «бессмыслице» или о «пустоте» философского употребления языка. Короче говоря, философ как критик языка должен ясно понимать, что, осуществляя описание языковой игры, он сам претендует на специфическую языковую игру, которая рефлексивно и критически относится ко всем возможным языковым играм. Но поэтому философ уже всегда предполагает, что он принципиально участвует во всех языковых играх или может вступать в коммуникацию с соответствующими языковыми сообществами. Но это означает выдвижение постулата, кото-

4 Ср. Р. Winch, The Idea of a Social Science and its Relation to Philosophy, London, 1958, 4. Aufl. 1965 (dtsch. Frankfurt a. М. 1966).

252

рый, по-видимому, противоречит тезису Витгенштейна о том, что у неограниченно многих и различных подразумеваемых им «языковых игр» нет между собой ничего общего за исключением определенного «семейного сходства», то есть никакой общей сущностной черты. В действительности же то общее, что есть у всех «языковых игр», заключается, на мой взгляд, в том, что вместе с обучением одному языку, а значит, и вместе с успешной социализацией в одной связанной с употреблением языка «форме жизни», происходит обучение единст-венной [das] языковой игре, а значит, и социализация в единственной человеческой форме жизни: дело в том, что принципиальным образом при этом обретается компетенция для осуществления рефлексии над собственным языком или формой жизни и для осуществления коммуникации со всеми другими языковыми играми. В том же направлении ведет и аргумент, который невольно всплывает в рамках дискуссии Витгенштейна о невозможности «приватного языка»: несмотря на принципиальную публичность любого следования правилу и необходимость связывать всякое следование правилу с существующей языковой игрой, для отдельного человека должно быть возможно вводить новые правила, которые, не исключено, фактически не подлежат проверке в существующем коммуникативном сообществе на основании «парадигмы» существующей языковой игры (или существующих языковых игр). Таков случай всех непонятых первооткрывателей и научных изобретателей новых методических начинаний, в особенности же нацеленных в будущее революционеров в области общественных норм - т.е. целых «форм жизни» и их правил игры в смысле Витгенштейна. Но поскольку и в этих случаях речь не идет о «приватном языке» (т. е. о приватном следовании правилу), то, на мой взгляд, в качестве постулируемой контролирующей инстанции человеческого следования правилу может вообще рассматриваться лишь в нормативном смысле идеальная языковая игра идеального коммуникативного сообщества. Конечно, эта идеальная языковая игра предвосхищается каждым, кто следует правилу - имплицитно, например, тем, кто притязает на осмысленное поведение, а эксплицитно - тем, кто аргументирует, - предвосхищается как реальная возможность языковой игры, на которую он опирается, а это означает, что она предполагается как условие возможности и значимости его деяния как осмысленного деяния. Поэтому языковую игру, которая может быть постулирована с опорой на тезис Витгенштейна о невозможности «приватного языка», я хотел бы назвать «трансцендентальной языковой игрой», всегда предвосхищаемой в фактической языковой игре.5

5 Ср. К.-О. Апель, «Коммуникативное сообщество как трансцендентальная предпосылка социальных наук» (настоящее издание).

253

III. Трансцендентально-герменевтическое понятие языка

Постулированная выше совместно с Витгенштейном и против Витгенштейна «трансцендентальная языковая игра» характеризует, на мой взгляд, ту фундаментальную концепцию, которая, с одной стороны, может рассматриваться как правильно понятая предельная предпосылка аналитической философии языка и критики метафизики и, с другой стороны, может служить базисом отвечающей духу времени трансформации классической трансцендентальной философии в терминах языка.

В качестве предельной предпосылки критики метафизики нормативная концепция трансцендентальной языковой игры и связанного с ней безграничного коммуникативного сообщества может, например, привести к цели критику платоновского онтологического гипостази-рования идеального единства словесных значений в наднебесном царстве сущностных форм, которая у Витгенштейна велась во имя описания употребления языка. Дело в том, что насколько правомерно заменить онтологически соблазнительный вопрос платоновского Сократа «что есть ...?» методически-эвристическим вопросом о словоупотреблении (который, по крайней мере, способен устранить метафорическую видимость предметного характера любых значений слов как мнимых имен, как то имеет место, например, в случае вопросов о «Все» и «Ничто»), настолько же, тем не менее, неудовлетворительно искать в описании фактического словоупотребления (которое по мере возможности следовало бы уточнять посредством социометрических методов сбора информации) определенный ответ, например, на вопрос о том, что мы должны понимать под «истиной» или «справедливостью». Решение этой проблемы - а вместе с тем и «разрешение» длящегося тысячелетия проблемного синдрома, который характеризуется философскими терминами «сущность», «определение», «идея», «понятие», «значение» - могло бы быть, на мой взгляд, найдено, если бы мы ожидали ответа на философски релевантные вопросы о сущности не непосредственно со стороны описания словоупотребления, а со стороны так или иначе заключенного во всяком словоупотреблении нормативного постулата интерсубъективного консенсуса всех виртуальных участников языковой игры относительно идеальных правил словоупотребления. Другими словами: даже если философски релевантное (а значит, и не произвольное) определение всегда должно в понятной форме опираться на существующее словоупотребление (обыденного или философски образованного языка), то оно, тем не менее, призвано способствовать достижению новейшего состояния опыта и дискуссии, относящихся к сути дела, и в рамках факти-

254

чески определенной языковой игры предвосхищать структуру идеальной языковой игры, в которую могли и должны были бы играть все разумные существа.

Такого рода нормативная интерпретация тезиса, что «сущность» вещей заключена в употреблении языка, сталкивается, конечно, с трансцендентально-герменевтической проблемой, которая - если следовать Витгенштейну - вытекает из плюрализма конкурирующих «языковых игр» (языковых игр науки, до- и вненаучных форм жизни) или - если следовать В. фон Гумбольдту - из «различия строя человеческих языков». Дело в том, что эта сущность, согласно Витгенштейну, заключается не столько в словоупотреблении, сколько в «глубинной грамматике», которая a priori определяет возможности словоупотребления; а, согласно Гумбольдту (равно как и Б. Л. Уорфу), возможное сущностное понимание мира также всегда уже предрешено различными «мировидениями», которые соответствуют типам строя языков.' Каким образом этот плюрализм возможных систем «внутренней формы» языкового значения можно привести в согласие с ссылающимся на трансцендентальную языковую игру постулатом консенсуса относительно правил словоупотребления? Не предписаны ли уже всегда - в силу различия между синтактико-семантическими системами —различные пути возможного окончательного построения консенсуса, опирающегося на смысловой опыт, так что a priori не имеет смысла ожидать или постулировать универсальное построение консенсуса относительно вопросов значения и, в такой же мере, относительно вопросов о сущности? - Релятивистская тенденция этих вопросов, по-видимому, еще более усилится тем соображением, что и до сих пор предпринимавшиеся попытки синтактико-семантического конструирования языков в научных целях никоим образом не привели к построению lingua universalis sive philosophica (в том смысле, в каком его предвосхищал Лейбниц), но, скорее, к подтверждению принятия a priori возможного плюрализма «semantical frameworks» - «семантических каркасов». Этому же, видимо, соответствует, в свою очередь, «конвенционализм» и «плюрализм теорий» в проблематике основоположений даже точных наук.

В своей попытке занять позицию по отношению к этому, возможно, труднейшему вопросу, который ставит перед трансцендентальной

' Ср. § 20 работы В. фон Гумбольдта «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития» (В. фон Гумбольдт. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 319), где о языках говорится, что «их различие состоит не только в отличиях звуков и знаков, но в различиях самих ми-ровидений». - Прим. ред.

255

философией ее философско-языковая трансформация, я хотел бы исходить из одного историко-антропологического замечания: несмотря на существующие сегодня, как тысячелетия назад, различия «внутренней формы» - то есть синтактико-семантической структурной системы - человеческих языков или языковых типов, в современной человеческой цивилизации не сохранился отмечаемый всеми знатоками первобытных культур квазимонадический характер языковых игр (в смысле Витгенштейна), «сплетенных» с архаическими формами жизни. Различие языковых игр как форм жизни, конечно, не исчезло, но оно в какой-то мере переиграно языковой игрой науки (при всех своих сложностях все же устанавливающей коммуникативное единство) и, соответственно, возникающей из ее духа производственной, организационной и коммуникационной техники. Эта констатация, как мне кажется, верна, несмотря на то, что наука и техника значительно усложнили человеческую культуру и структуру общества, равно как и человеческий образ мира (по крайней мере что касается темпа прогрессии, превосходящего способности к обучению в рамках одного поколения), и несмотря на то (а может быть как раз таки благодаря тому?), что люди более, чем когда-либо прежде, знают о многообразной структуре человеческих языков, включая языки науки, и языковых игр или форм жизни. Особенно примечательно то, что семантическая компонента человеческих языков, несмотря на сохраняющееся различие языковых систем, не осталась, очевидно, незатронутой указанным процессом относительной унификации единственной человеческой языковой игры: сегодня восточно-азиатские и европейские языки, несмотря на значительные системные различия, могут выражать в практически эквивалентной по своему значению языковой форме существенные идеи научно-технической цивилизации. На основании этого можно считать вполне вероятным то, что и с трудом постигаемые сокровенные области различных культур или форм жизни благодаря углубленному знанию о различных структурах смогут взаимным образом интерпретироваться по крайней мере в смысле практического, например, этического и политического взаимопонимания. Какого рода интерпретация философии языка связана с этими замечаниями?

Важнейшее указание, которое может быть извлечено из предшествующей истории человеческого взаимопонимания, может относиться к различию и диалектическому отношению между, с одной стороны, синтактико-семантическими языковыми системами и, с другой стороны, семантико-прагматическими языковыми играми. В то время как языковые системы - в частности, при идеализирующем рассмотрении по образцу систематических проектов искусственных языков - все еще можно мыслить как несоизмеримые условия (рамки,
1   2   3   4   5

Похожие:

Трансформация философии iconИсследование философии науки как части философии составляет задачу метафилософии. Метафилософия есть философия философии, систематические размышления философии о природе философии, о природе философского мышления и познания
Мартынович С. Ф. Понятие философии науки как предмет метафилософского исследования // Наука и инновации, 2007 // Website :, 24 с.;...
Трансформация философии iconСадыхова Арзу Ахмедовна кандидат филологических наук трансформация значений терминов «исламизация»
Трансформация значений терминов «исламизация» и «РЕисламизация» в контексте современных социально-политических процессов
Трансформация философии iconПрограмма семинарских занятий по курсу философии. Под ред зав каф философии д филос н., проф. А. А. Ивановой Составители
В процессе изучения философии происходит знакомство с основными историческими типами философии и основной философской проблематикой,...
Трансформация философии iconПрограмма по история западной философии. Часть История античной философии Раздел Введение Тема История философии, ее предмет и задачи
Философия как специфическая форма общественного сознания. Философия и мировоззрение. Основные проблемы философии. Предмет философии,...
Трансформация философии iconТрансформация модели хозяйствования во франции на рубеже XX-XXI вв
Южная Корея, Тайвань, Гонконг и др модели хозяйствования, каждая из которых имеет свои особенности. В данной работе рассмотрена французская...
Трансформация философии iconМодуль 7 Занятие 1 Анимация трансформация (Шейпинг, морфинг)
Предположим, вам нужно, чтобы круг превратился в квадрат, или какой-нибудь текст превратился в какую-нибудь фигуру, или человек превратился...
Трансформация философии iconБандуровский К. В. Введение в классическую философию Тема Предфилософский тип мировоззрения. Возникновение философии
Изменение предмета философии в ходе истории. Дискуссии о предмете и методе философии. Основные философские дисциплины. Философия...
Трансформация философии iconПрограмма по истории философии востока тема Индийская философия: сущность и основные черты
Основные черты индийской философии. Сущность и предмет индийской философии. Даршана и дхарма ключевые понятия индийской философской...
Трансформация философии iconФ-т философии и политологии
Разработка концепции философии образования как инновационного направления философии
Трансформация философии iconРабочая программа учебной дисциплины «Философия»
Предмет философии. Место и роль философии в культуре. Цивилизационные особенности становления философии
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org