Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента



страница2/4
Дата29.05.2013
Размер0.63 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4

Великая перемена
Мы отправились в путь в холодный зимний день 1890 го­да, рискуя за время долгого путешествия быть занесенны­ми снегом. Однако мы успешно преодолели все и добра­лись до Вены, приехав туда в невероятно холодную ночь, когда на земле лежал глубокий снег, а в воздухе кружила колючая метель. Выглянув на улицу из здания вокзала, мы увидели, как в свете электрических фонарей несутся, сверкая, на фоне абсолютно черного неба серебристые хлопья снега. Вена встретила нас мрачно и зловеще, но уже через полчаса, когда мы сидели в теплом, уютном, за­полненном людьми и окутанном табачным дымом ресто­ране нашей гостиницы, мы стали воспринимать окружа­ющее гораздо веселее.

Мы подыскали скромный pension [Пансион (фр.)], который был нам по средствам, и провели в нем четыре очень приятных месяца, в течение которых я посещал лекции по курсу глазных болезней в Кранкенхаусе, но, несомненно, мог бы куда больше узнать в Лондоне, так как даже неплохое знание разговорного немецкого языка мало помогает точно понимать быстро произносимую лекцию, насы­щенную научной терминологией. Безусловно, “учился в Вене” звучит отличной профессиональной рекомендаци­ей, но при этом обычно само собой разумеется, что перед тем, как ехать за границу, человек постиг все что можно в своей собственной стране, чего никак нельзя было ска­зать обо мне. Поэтому, что касается изучения офтальмо­логии, эта зима была потрачена впустую. Не могу я также похвастать какими-то духовными и интеллектуальными успехами. Но я немного познакомился с веселым венским обществом. Очень любезно и приветливо относились ко мне корреспондент “Тайме” Бринсли Ричардс и его жена. Несколько раз я чудесно покатался на коньках, а еще напи­сал короткую книжку “Деяния Раффлза Хоу”, не слишком значительную вещь, но давшую мне возможность опла­тить текущие расходы, не покушаясь на те несколько со­тен фунтов, в которых заключалось все мое земное состо­яние. По совету друга я вложил эти деньги в дело, а по­скольку почти все они пропали, как и более значительные суммы, что я заработал, то и хорошо, что обстоятельства никогда не вынуждали меня полагаться на них.

Весной дела мои в Вене были закончены, если можно говорить о том, что они вообще начинались, и мы верну­лись домой через Париж, проведя там несколько дней с Ландолем, самым знаменитым французским окулистом своего времени. Как здорово было снова оказаться в Лондоне, чувствуя, что теперь мы действительно ступили на поле битвы, где должны были либо победить, либо погиб­нуть, поскольку все мосты за нами уже сожжены. Теперь, оглядываясь назад, легко думать, что результат был ясен с самого начала, но тогда это не было столь очевидно, поскольку зарабатывал я мало, хотя репутация моя росла. Мою уверенность поддерживала лишь внутренняя убеж­денность в несомненных достоинствах “Белого отряда”, который по-прежнему, месяц за месяцем, печатался в “Корнхилле”.
В первые годы в Саутси я пережил так мно­го, что лично меня уже ничто не могло испугать, но те­перь у меня были жена и ребенок, и та суровая простота жизни, которая была возможна и даже приятна в первые годы моей врачебной практики, представлялась немыс­лимой.

Мы сняли комнаты на Монтегю-плейс, и я стал подыс­кивать помещение, где мог бы повесить вывеску окулиста. Мне было известно, что у многих крупных специалистов нет времени на рефракцию глаза, которая в ряде случаев, например при астигматизме, требует длительного обследования. Я знал и любил это дело и надеялся, что мне что-нибудь перепадет. Но, чтобы получить такую возмож­ность, нужно было, само собой разумеется, жить поблизо­сти от этих крупных специалистов, дабы они могли легко порекомендовать меня пациенту. Я прочесал квартал, где жили врачи, и в конце концов нашел подходящее поме­щение на Девоншир-плейс, 2, в начале Уимпол-стрит, ря­дом с классической Харли-стрит. За сто двадцать фунтов в год я получил в полное пользование кабинет, выходив­ший окнами на улицу, и в частичное — комнату для ожидания. Вскоре я обнаружил, что обе они были комнатами для ожидания, но теперь понимаю, что все это произошло к лучшему.

Каждое утро я покидал меблированные комнаты на Монтегю-плейс, в десять приходил в свой кабинет для консультаций и сидел в нем до трех-четырех часов, при­чем ни единый звонок пациента не нарушал моего покоя. Можно ли найти лучшие условия для размышлений и ра­боты? Они были идеальны, и пока меня преследовали не­удачи на профессиональном поприще, имелись все шан­сы упрочить свои позиции в литературе. Так что, возвра­щаясь домой к вечернему чаю, я приносил с собой по не­сколько исписанных листков бумаги, первые плоды обильного урожая.

В то время выходило много ежемесячных журналов, особенно выделялся среди них “Стрэнд”. Как и теперь, ре­дактором его был Гринхоу Смит. Размышляя об этих жур­налах, печатавших рассказы, никак не связанные между собой, я вдруг подумал, что один персонаж, проходящий через всю серию рассказов, если только он завладеет вни­манием читателя, привяжет его к этому журналу. Кроме того, мне давно казалось, что от обычного сериала будет не много пользы, он скорее станет для журнала обузой, поскольку рано или поздно человек пропустит один но­мер и, значит, потеряет ко всему повествованию интерес. Ясно, что идеальным компромиссом тут был бы персо­наж, переходящий из рассказа в рассказ, хотя каждая от­дельная история должна носить вполне законченный ха­рактер, так, чтобы покупатель всегда мог быть уверен, что сполна получит удовольствие от напечатанного в данном номере журнала. Я считаю, мне первому пришла в голову эта идея, а журнал “Стрэнд” первым ее осуществил.

Подыскивая себе главного героя, я почувствовал, что Шерлок Холмс, которого я уже вывел в двух маленьких книжках, весьма подходит для такой серии рассказов. Я начал писать их, долгими часами сидя в ожидании паци­ентов в своем кабинете для консультаций. Гринхоу Смиту они понравились с самого начала, и он поощрял меня писать их и дальше. Мои литературные дела взял на себя А.П.Уотт, король литературных агентов, который избавил меня от ненавистных заключений сделок и вел дела так хорошо, что все мои тревоги по поводу немедленной вы­платы денег моментально исчезли. Это было очень кста­ти, поскольку ни единый пациент не переступил порога моего кабинета.

Теперь я снова стоял на перепутье жизни, и Провиде­ние, руку которого я узнаю на каждом шагу, заставило ме­ня понять это довольно энергичным и неприятным обра­зом. Однажды утром, едва я вышел из дому и отправился своим обычным маршрутом, как по всему моему телу пробежала ледяная дрожь, и я еле успел вернуться домой, чуть не упав прямо на улице. Это был жестокий приступ инфлюэнцы — она как раз свирепствовала тогда особен­но сильно. Всего лишь три года назад моя дорогая сестра Аннет, целиком посвятившая себя заботам о семье, скон­чалась от нее в Лиссабоне в тот самый момент, когда мой успех позволил бы мне вызволить ее из ее многолетнего рабства. Теперь настал мой черед, и я чуть было не после­довал за ней. Я не помню ни боли, ни особого недомога­ния, никаких бредовых видений, но неделю я находился в серьезной опасности, а затем стал слабым и чувствитель­ным, как ребенок, но сознание мое оставалось кристаль­но ясным. И вот тогда, обозревая свою жизнь, я увидел, как глупо было растрачивать свои литературные заработ­ки на аренду кабинета окулиста на Уимпол-стрит, и с не­истовым всплеском радости решил порвать с этим окон­чательно и полагаться отныне только на свои писатель­ские силы. Помню, как в порыве восторга я схватил бес­сильной рукой лежавший на одеяле носовой платок и от переполнявших меня чувств подбросил его к потолку. Я стану наконец сам себе хозяин! Не надену больше белого халата и не буду стараться никому угодить. Буду волен жить, как хочу и где хочу. Это был один из сильнейших порывов восторга за всю мою жизнь. Случилось это в ав­густе 1891 года.

Вскоре я начал ходить, пошатываясь и опираясь на палку, размышляя о том, что если доживу до восьмидеся­ти лет, то знаю уж теперь совершенно точно, как буду се­бя чувствовать. Я зачастил к агентам по продаже домов, раздобыл списки пригородных особнячков и, когда си­лы ко мне вернулись, потратил несколько недель на по­иски нового дома. В конце концов я нашел подходящий дом, скромный, зато удобный, уединенный, но все-таки выходивший на улицу. Номер 12 по Теннисон-роуд в Саут-Норвуде. Там мы и поселились, там же я совершил первую попытку полностью прокормиться своим пером. Вскоре стало ясно, что в пределах собственных сил я хо­рошо повел игру и без труда получу достаточный доход. Казалось, будто я наконец обосновался в жизни, которая так и пойдет своим чередом; как же мало я предвидел, что на нашу голову обрушится неожиданный удар и что наши скитания отнюдь не кончены, а по существу толь­ко начинаются!

Я, однако, не мог всего знать и смело располагал за­няться достойной литературной работой. Писать о Холм­се было трудно, потому что на самом деле для каждого рассказа требовался столь же оригинальный, точно выст­роенный сюжет, как и для более объемистой книги. Чело­век не может без усилий быстро сочинять сюжеты. Они мельчают или разваливаются. Я решил, что, раз теперь у меня нет больше оправдания, заключавшегося в полной зависимости от денег, я никогда больше не стану писать ничего, что не соответствует высшему уровню моих спо­собностей, и, следовательно, не стану писать рассказов о Холмсе, если у меня не будет стоящего сюжета и пробле­мы, действительно занимающей мой ум, потому что это — первое условие, чтобы заинтересовать кого-либо другого. Если мне удалось пестовать этот персонаж долгое время и если публика считает и будет считать, что последний рас­сказ ничуть не хуже первого, то этим я всецело обязан тому, что никогда или почти никогда не писал рассказы че­рез силу. Некоторым показалось, что уровень этих расска­зов снижался; точнее всего эту критику выразил лодочник из Корнуолла, который сказал мне: “Так мне сдается, сэр, что, когда Холмс сверзился с той скалы, он, может, конеч­но, и не убился, но уж прежним человеком после того больше не был”. Думается, однако, что, если бы читатель начал всю серию с конца, так, чтобы последние рассказы воспринимались на свежую голову, он согласился бы со мной, что хотя в целом их уровень, возможно, и не столь высок, все-таки последний рассказ вовсе не хуже первого.

И все же я устал выдумывать сюжеты и решил теперь заняться какой-нибудь другой работой, которая опреде­ленно сулила меньшее вознаграждение, зато представля­ла бы большую ценность с точки зрения литературы. Дол­гое время я был увлечен эпохой Людовика XIV и гугенота­ми — французским эквивалентом пуритан. Я хорошо знал мемуары той эпохи, и у меня уже было подготовлено порядочно заметок по теме, так что написание романа “Изгнанники” не потребовало много времени. Он очень хорошо выдержал суровую проверку временем, и могу сказать, что он мне удался. Вскоре после опубликования его перевели на французский, и моя мать, сама большой знаток французского, имела удовольствие во время посе­щения Фонтенбло слышать, как экскурсовод говорил группе туристов, что, если они и правда хотят знать о дво­ре великого монарха, им следует разыскать самое точное и не вызывающее сомнений описание его в книге “Из­гнанники” одного англичанина. Полагаю, экскурсовод сильно бы удивился, если бы к нему тут же бросилась с по­целуями пожилая англичанка. Но он чудом избежал по­добного. В этой книге я также использовал многое, по­черпнутое у Паркмена [Френсис Паркмен (1823—1893) — американский ис­торик, автор семи исследований о борьбе за господство в Новом Свете, например, “Пионеры Франции в Новом Свете” (1865) о борьбе между французскими гугенотами и испанскими католи­ками за Флориду; “Граф Фронтенак и Новая Франция при Людо­вике XIV” (1877) о французском губернаторе провинции Новая Франция в Канаде, стремившемся добиться политической неза­висимости Канады вопреки желанию французского правитель­ства.], великого, но забытого историка, который, по моему мнению, был лучшим из всех серьез­ных авторов, коих породила Америка.

С “Изгнанниками” связан забавный эпизод: когда ро­ман читали вслух в каком-то строгом ирландском монас­тыре, простодушная мать-настоятельница ошиблась в прочтении моей фамилии и решила, что я каноник, а зна­чит, без сомнения, человек святой. Мне рассказывали, что чтение имело громадный успех, и добрые сестры радова­лись, что ошибка не была обнаружена, пока книгу не до­читали до конца. Мое первое имя несколько раз приводи­ло к ошибкам. Так, например, на торжественном обеде в Чикаго мне, как единственному представителю духовен­ства, предложили прочесть предобеденную молитву. По­мню, что на этом же обеде один из ораторов отметил, что самый зловещий факт заключается в том, что, хотя я и врач, никому до сих пор не случалось видеть ни одного моего живого пациента.

Живя в Норвуде, я действительно много работал, потому что помимо “Изгнанников” написал “Великую тень” — книгу, которую по ее достоинствам я отношу к лучшим сво­им произведениям, и еще две маленькие книжки весьма не­высокого пошиба — “Паразит” и “За городом”. Последняя была не свойственного мне бытописательского толка. Ее пиратским образом напечатали в Нью-Йорке как раз перед тем, как в силу вошел новый закон об авторском праве, и мошенник-издатель, полагая, что портрет — любой порт­рет — автора мог бы порядком украсить обложку, и, не имея ни малейшего представления о том, кто я такой, поме­стил в качестве моего изображения портрет очень хоро­шенькой разодетой молодой женщины. Я по сей день хра­ню экземпляр этого столь лестного для меня изображения. Все эти книги прошли со средним успехом, ни одна из них не была выдающейся. Публика по-прежнему требовала рас­сказов о Шерлоке Холмсе, и я время от времени старался их поставлять. Наконец, выпустив уже две серии рассказов, я почувствовал, что мне грозит опасность писать через силу и что мои рассказы начнут полностью отождествлять с тем, что сам я считал низшим уровнем литературных достиже­ний. Поэтому в знак своей решимости я вознамерился лишить жизни моего героя. Эта мысль пришла мне в голову, когда мы с женой отправились на короткий отдых в Швей­царию, во время которого видели изумительный водопад в Райхенбахе — ужасающее место, и мне подумалось, что оно станет достойной могилой для бедного Шерлока, даже если я похороню вместе с ним и свой счет в банке. Там я и свел его в могилу — в полной уверенности, что в ней он и останется. И в течение нескольких лет так оно и было. Реак­ция публики меня поразила. Говорят, человека никогда не могут оценить, пока он не умрет, и благодаря всеобщему протесту против того, что я окончательно уничтожил Холмса, я узнал, сколь многочисленны его друзья.

“И ты, Брут...” [слова Юлия Цезаря из трагедии “Юлий Цезарь” (1599) Шекспира] — начиналось негодующее письмо, при­сланное мне одной леди, и, думается, она выражала не только свое мнение. Я слышал, что многие даже рыдали, сам же я, боюсь, остался абсолютно холоден и лишь радо­вался возможности проявить себя в иных областях фанта­зии, потому что соблазн высоких гонораров не позволял мне расстаться с Холмсом.

То, что Шерлок Холмс стал для многих совершенно ре­ален, ясно уже из того, как много я получал адресованных ему писем с просьбой, чтобы я их ему передал. Немало пи­сем приходило и Ватсону, где у него просили адрес или автограф его более знаменитого confrere [Собрат (фр.)]. Уотсону напи­сали из Бюро газетных вырезок, интересуясь, не хочет ли Холмс стать их подписчиком. Когда Холмс отошел от дел, несколько пожилых леди готовы были вести его домаш­нее хозяйство, а одна думала снискать расположение, уве­ряя меня, что досконально знает, как разводить пчел, и умеет “выделить царицу”. Я также получал серьезные предложения Холмсу расследовать и разрешить различ­ные семейные тайны. В одном таком приглашении — из Польши — предлагали приехать мне самому, а вознаграж­дение оставлено было на мое усмотрение. Однако у меня хватило ума отказаться наотрез.

Меня часто спрашивали, обладаю ли я сам теми качест­вами Холмса, которые описывал, или же я, как и кажусь, был просто Ватсоном. Разумеется, я прекрасно понимаю, что одно дело пытаться разрешить задачу на практике и совсем другое — разгадывать ее в созданных вами же обстоятельствах. На этот счет у меня нет никаких заблужде­ний. Но в то же время человек не может вылепить харак­тер в своем собственном сознании и наделить его под­линной жизненностью, если в нем самом нет ничего об­щего с этим характером — а это весьма опасное призна­ние со стороны того, кто описал столько злодеев, как я. В своем стихотворении “Внутренний мир”, раскрывая мно­гогранность нашей личности, я писал:
В дом мой входят, в круг садятся

В темноте —

Тусклый облик и зловещий

У гостей.

Измененья, колебанья,

То небесное сиянье,

То бесовское кривлянье —

Свет и тень.
Среди этих “гостей”, возможно, попадался и хитроум­ный сыщик, но я установил: чтобы выявить его в реальной жизни, я должен оттеснить всех остальных и прийти в та­кое состояние духа, когда он один заполнит собой все. Тогда-то мне и удавалось методами Холмса добиться кое-каких результатов в решении некоторых задач, ставив­ших полицию в тупик. Но я должен признать, что в по­вседневной жизни я нисколько не наблюдателен и мне нужно искусственно настраивать свой ум, прежде чем я смогу взвесить доказательства и предвосхитить взаимо­связь событий.
1   2   3   4

Похожие:

Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл Долина ужаса Повести о Шерлоке Холмсе – Артур Конан Дойл
Я убежден, что принадлежу к числу самых терпеливых людей, но это насмешливое замечание меня задело
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл Знатный клиент Архив Шерлока Холмса – 1 Артур Конан Дойл
Шерлок Холмс, когда я в десятый раз за десять лет попросил у него разрешения обнародовать нижеследующее повествование. Так что мне...
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл

Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл Англо Бурская война (1899—1902)

Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл. Собака Баскервилей Повесть Глава I. Мистер шерлок холмс

Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconКонан Дойл Артур. Англо-Бурская война
Впервые опубликованная на русском языке история англо-бурской войны Конан Дойла заслуживает внимания всех, кто интересуется военной...
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл. Картонная коробка
Однако, к сожалению, совершенно невозможно отделить сенсационное от криминального, и летописец оказывается перед дилеммой: он
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл. Серебряный
Я не удивился. Меня куда больше удивляло, что Холмс до сих пор не принимает участия в расследовании этого из ряда вон выходящего...
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл Отравленный пояс
Я чувствую потребность немедленно описать эти поразительные происшествия, покуда их подробности еще свежи в моей памяти и не стерты...
Артур Конан Дойл [о шерлоке Холмсе] Из книги “Воспоминания и приключения” Воспоминания студента iconАртур Конан Дойл Великая Бурская война
Мое изложение иногда может показаться слишком кратким, но необходимо учитывать масштабы событий, соотнося сражения 1899-1900 годов...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org