Мераб Ломиа Ночь



Скачать 93.67 Kb.
Дата30.06.2013
Размер93.67 Kb.
ТипДокументы
Мераб Ломиа

Ночь
Спалось плохо…

За окном был большой город. Хотя, это было не совсем так. За окном было тёмное пространство, в котором угадывался большой город. Почему-то за, а точнее – далеко под окном был какой-то парк. Парк начинался огромным заснеженным полем, а за полем виднелся лес – который попал в черту города и превратился в парк.
Такие леса похожи на зверей в клетках. Зверей, в которых давно уже умер зверь. День и ночь они сидят в своих зоопарках, и с тупым равнодушием смотрят на напряжённо-безразличные морды людей по ту сторону клеток. Людей, которых они так боялись на заре своей жизни, которых их так тщательно учила избегать или тигрица в Уссурийской тайге, или львица в бескрайних африканских саваннах, или волчица, устроившая себе мрачное логово в глухом, и оттого всеми забытом кавказском ущелье, насквозь продуваемом ветрами… Но люди оказались какими-то безличными, неясными, недумающими, и всё свелось в конце-концов к регулярному подкидыванию мёртвого мяса и бесцельному стоянию и смотрению по ту сторону загадочного железного леса-частокола, обвитого железными же лианами и неподвластному даже яростной силе смертельных бросков…
Лесу некуда было бросаться. Сначала у него железными машинами отгрызали края, и на них вырастали причудливые и огромные каменные изваяния, из мелких отверстий в которых по ночам странно струился неестественно жёлтый свет. Затем из этих и других изваяний люди начинали приходить в лес и прогрызать в нём тропинки, которые становились всё шире и превращались в узкие дороги, которые своей бестолковой сетью стягивали лес всё туже и туже. Затем эти же люди сходили с дорог и начинали снова прокладывать всё новые и новые сетки тропинок. И лес скоро превращался в парк – спокойный, прилизанный, бездушный, однообразный. Парк, который внешне был даже красивее леса, но внутри был пустым и мёртвым. Это чувствуют и люди, и поэтому всё больше в таких парках происходит убийств, и всё больше искалеченных человеческих отбросов бродит по ночам в его сетях, наполненных смутной тревогой и ненавистью к себе подобным – людям и растениям…
Не спалось почему-то…

Было тихо. Ни звука не доносилось из-за окон: звукоизоляция в отеле была почти абсолютной. Лишь тихое хриплое тиканье электронных часов, слишком упорядоченное и назойливо однообразное, чтобы быть похожим на что-либо. И – мириады снежинок за окном, медленно пролетавших мимо окна к далёкой белой земле перед запорошенным парком. И где-то сбоку – и впереди, за кромкой бездушного леса - огни города, который, казалось, не умел спать, и свою хроническую бессонницу и не признавал вовсе за что-то ненормальное: по улицам носились разноцветные машины, и люди то и дело входили и выходили из огромных коробок, странно называемых домами.
И внутри этих коробок люди были стянуты в таких же сетях, какими были стянуты парки в городской черте – только сети людей – людей ли? - и для людей были гораздо более крепкими - и болезненными до бесчувствия – и незримыми притом…

Спалось - плохо…

Казалось, из затянутого снежной пеленой вечно неспящего неуклюжего города поднималось глухое тоскливое чувство, редко перемежаемое неясными городскими звуками, которые неожиданно проникали сквозь идеальную звукоизоляцию и чуть-чуть успокаивали смятение беспокойной бессонницы. Но – беспокойная и непонятная тоска всё равно оставалась…

Наконец, ему удалось заснуть – и через час сразу же проснуться. Проснуться – и убедиться – ничего не изменилось. Та же глухая тишина вокруг, тот же стянутый невидимыми сетями огромный город, в котором он был затерян. Но – он уже помнил нечто, чего не было до сих пор.



Сон.

Далеко отсюда.

Ночь.

Белое поле с огромными раскидистыми деревьями, корявыми и высокими.

Снег, падающий огромными хлопьями величиной с кулак.

Лес на склонах холмов вокруг.

Невысокие горы за холмами, закрытые сине-серым туманом.

Деревушка на склоне.

Неяркий жёлтый свет в тёплых окнах.

Низкое белое небо – непривычно белое в ночи.

И - снег… Идущий огромными хлопьями белый снег – и одновременно чёрный…
Поле – знакомое с детства. На нём когда-то много тысяч лет назад стояло городище. Изредка плуг доставал из земли какие-то ржавые обломки и почерневшие кружочки, которые оказывались серебрянными колхидками с гордыми профилями никому уже неведомых царей. Да время от времени дети приносили с косогора у речки, подмывавшей поляну, крохотные смарагдовые бусинки, обломки терракотовых статуэток или даже полустёртые тысячелетия назад в бесчисленных руках давным-давно сгинувших предков золотые монетки с профилем оскаленного льва, маленькие и тонкие, как лепестки цветков шиповника, и - жёлтые, как солнечные блики.
А снег всё шёл и шёл…
Не спалось.

Было тоскливо. Казалось, что-то звало его, звало тихо и настойчиво, и этот зов просачивался и сквозь окна из металлопластика, и сквозь стены, способные выдержать не очень близкую взрывную волну от террориста-самоубийцы, сидящего за рулём тяжело груженного грузового фургона: отель часто служил прибежищем каких-то тёмных бизнесменов, и, несмотря на скромные три звёздочки, был надёжно построен. Но нет ничего надёжного в больших городах, и созданы они из-за страха…
Он часто думал, что заставляло людей во всём мире сбиваться в огромные города, которые разрушали человека изнутри и превращали его в маленькое насекомое, неведомо как попавшее на мостовую, на которую то и дело опускаются подошвы страшных башмаков. Но страх этот – был ничтожен. Другой, более тёмный страх, страх невыносимо долгого одиночества перед смертью, заставлял людей искать забвения в больших городах – которые и не спят вовсе, и потому кажутся бессмертными, как огромный сфинкс с покорёженным лицом из Долины Фараонов в Египте. И у людей, живущих в таких городах, страх смерти исчезает среди бесчисленного и безликого сонма себе подобных, чтобы вновь беспощадно появиться перед смертью, которая всегда рядом, и тогда особенно остро понимаешь, как вместе одиноки все эти люди, сбившиеся в огромный мегаполис в поисках бессмысленного в своей тщетности забвения...
Ночь за окном. И даже включив радиоприёмник, он не успокоился. Музыка звучала неестественно, как барабан в похоронном оркестре. Даже светло-меланхоличный Стинг, передаваемый в этот поздний час, не смог развеять смутную тоску, и заглушить неясный зов, беззвучно доносившийся отовсюду…
Страх смерти был явственен. Всё чаще и чаще чувствовал он его в эту ночь – даже не страх, а просто какое-то неясное ощущение, тихое и непривычное, немного торжественное и очень тоскливое – тоскливое, как невозможная вечность в этом стремительно проносящемся мимо и вечно меняющемся призрачном мире – мире, слишком многим всё ещё наивно кажущемся устойчивым и незыблемым...
И казалось, он уже шёл не от города – а откуда-то издалека, очень издалека. Казалось, какие-то незримые знакомые руки изо всех сил цепляются за его душу, отрываются и снова цепляются, и суматошно тянут её неведомо куда, и снова отрываются, и за этими судорожными руками проступали неведомые лица – незнакомые, часто удивительно необычные - и всё-же неуловимо и смутно родные…
Он вспомнил своего деда, который жил на пригорке рядом с приснившимся полем, - деда, которому уже было далеко за девяносто, и которому не был ведом страх смерти. Каждую весну он спускался на поле из своего дома, построенного рядом с маленькой сторожевой крепостью, и засевал его фасолью и кукурузой. И когда он доставал мотыгой из-под земли колхидки или боевые бронзовые топорики, он шёл к археологам, которые жили неподалеку, или они сами время от времени наведывались к нему, и тогда им накрывали на стол в сторожевой башне, и за стаканом тёмного рубинового вина долго шла неторопливая беседа о древнем городище, о загадочных древних предках, тысячелетия назад живших в нём, о Боге, о строении Вселенной и о мире в душах людей, раньше более спокойном и упорядоченном, а теперь всё более испуганном, беспомощном и суматошном…
А ночь - продолжалась. Четвёртый час на исходе… Ещё немного – и всё кончится. Но в эти часы умрут многие – те, которым суждено умереть в эту бесконечную ночь – и об этом лучше всех знают врачи-реаниматологи, которые уже давно свыклись с этими страшными часами…

Всё ещё не спалось. Ему было не по себе – ему казалось, куда-то уходил из него свет, и он сам стоял на самом краю пропасти – светлой по краям и тёмной до черноты в своей бесконечной глубине.

Казалось, меняется всё ещё кажущийся незыблемым мир – меняется в сторону пустоты, сияющей, торжественной, бесконечной, непостижимо красивой - и все равно непонятно страшной.

Он вспомнил слова, сказанные ему ещё в далёком детстве его старенькой прабабушкой, которая сама умерла вскоре после этого разговора тихим прозрачным осенним утром. Все мужчины в их семье, когда приходило время, умирали очень старыми – но умирали только зимой – и умирали в снег. Причём это был не лёгкий снежок, сам по себе редкий в его краях. Нет. Это был очень большой снег – в метр или полтора метра толщиной, белым саваном укрывающий Колхидскую низменность и холмы вокруг. И недоумённо замирала поражённая природа, и все звуки исчезали в столбах падающего снежного занавеса, и солнце пряталось за сине-серыми тучами, и с неба всё сыпались и сыпались огромные и нескончаемые грозовые снежинки с кулак толщиной – и всё рано ажурные. И тогда смерть – мягкой снежной поступью входила в их дом, и медленно и неслышно забирала распростёртого на постели старца…
Только один раз смерть забрала молодого – и это тоже было в снег. Правда, это случилось далеко, в Сочи, где брат его деда умер в госпитале от ран, полученных на немецком фронте в районе Новороссийска, но в ту ночь смерти над селением шёл нескончаемо долгий снег с огромными ажурными снежинками. Через две недели извещение в семью принёс старенький почтальон-украинец с длинными обвисшими усами, ещё в годы великого колхозного голода сбежавший со своей родины и нашедший себе пристанище здесь, в предгорьях Колхиды, где даже в глухом лесу невозможно было умереть с голоду, где каждый крестьянин ещё с незапамятных лет вторжений неверных последователей Махмуда имел свои тайные пастбища с козами и жилистыми горными коровами, - маленькими, но удивительно пугливыми и резвыми. Они плохо доились, но их было невозможно поймать врагам и даже подстрелить их было очень трудно… И у всех были маленькие потайные делянки в колючих болотистых лесах. Поэтому и не было убийственного голода среди этих людей, - несытых, но никогда не голодающих – они давно видели и не такое, и были приучены с оружием в руках или обычной житейской хитростью в голове и мудростью в сердце выживать среди жестоких врагов, сильных и безжалостных – но и самые жестокие враги исчезали – надо полагать, часто от черноты в своих душах - сами по себе через годы или через десятки лет, а крестьяне – всё жили и жили на землях своих предков и даже привечали менее искушённых соседей и единоверцев – таких, например, как украинцы в годы великого голода 30-х годов…
Он помнил историю, как дед, измученный нескончаемой малярией, которая прошла у него только к старости, привёз тело брата – привёз вскоре после кончины. Он вёз его много дней и ночей в запаянном металлическом гробу – то на телеге через глухие каштановые и буковые леса, то в хлипком грузовике по разбитому тяжёлой техникой шоссе, то морем на каком-то переполненном судёнышке… Теперь брат деда покоился на семейном кладбище – рядом со сторожевой крепостью, и в праздник Великого Воскресения не надо было уходить далеко для поминовения души усопшего, которого окружали могилы с полустёртыми забытыми древними письменами – родных ли были могилы, не родных ли – теперь уже никто и не помнил…

Почему-то он вспомнил раннее детство, проведённое рядом с дедом, среди старых стен, покрытых снаружи светло-серыми лишайниками. Вспомнил старую крепость со всё ещё крепкими и очень толстыми стенами, в тени которых было прохладно даже в самые жаркие летние дни. Вспомнил и сами эти дни – когда воздух вокруг недвижим, и когда лишь жужжание пчёл нарушает знойное безмолвие на окрестных холмах. Но это светлое воспоминание промелькнуло мимо, и смутно-сумрачная тоска, непередаваемая обычными словами, вновь заполнила его мысли…
…Огромный чужой город потихоньку затихал. Уже не так часто мелькали похожие на разноцветных жучков машины в ущельях бездонных улиц, уже всё меньше и меньше людей сновало по залитым ярким – и всё равно призрачным светом мостовым. Вознесённые ввысь громады железобетонных коробок светились уже не так ярко, и неискушённому наблюдателю могло показаться, что скоро всё вокруг наконец-то заснёт, как это и бывает во многих маленьких патриархальных городках, уже не одно столетие или даже тысячелетие безропотно доживающих свой век. Часы предрассветной ночной агонии были на исходе, и даже полные нездоровой, а зачастую – тёмной энергией суматошно-истеричные или напротив, вальяжные завсегдатаи и случайные посетители ночных клубов и модных ресторанов становились немножко менее шумными и развязными, и многие из них уже склонились в полудрёме в своих креслах над разными столами или столиками…
Уже был шестой час. Всё более пустой - и одновременной всё более пронзительной становилась ночь вокруг…
И вдруг - всё остановилось. Страх – ушёл. Лишь пустота и молчание были вокруг – усталая и тщетная пустота, глухое и тёмное молчание. Невидимых мучительных рук уже не было рядом, и неясный зов, которого не было, уже не проникал сквозь зыбкую пелену безразличного снега за окном…
Он лёг - и заснул. Снов не было. Проснулся он поздно, и - всё было как обычно. За окном деловито шумел город, покрытый свежевыпавшим снегом. По большой заснеженной поляне перед огромным парком напротив отеля с визгом и радостными криками носилась детвора – её радость от выпавшего накакуне снега ощущалась даже здесь, высоко над землёй. Ничего не напоминало вокруг о бессонной ночи и страшном ночном зове…
…В полдень по телефону ему сообщили о кончине деда.
Он умер этой ночью.





Похожие:

Мераб Ломиа Ночь iconМераб Ломиа Полёт
Бывают и такие. Помню, в деревне моей прабабушки была молочная ферма, а там… Нахал!!
Мераб Ломиа Ночь iconМераб Ломиа Дом
Грузии, а где-нибудь на юге Франции. По стенам вился плющ, и вокруг дома в огромном запущенном саду росли гранатовые, лавровые и...
Мераб Ломиа Ночь iconМераб Ломиа / Узбекский хор
П. Вечно такие девицы предпочитают тусоваться да и не только тусоваться с интеллектуально выпендренными или даже полувыпендренными...
Мераб Ломиа Ночь iconМераб Ломиа По назначению, или встреча миров
Мод себя и считала. Главное – чтобы это произошло бы недалеко от Стивена и далеко от прочих мужчин, бывших в большинстве своём напыщенными...
Мераб Ломиа Ночь iconИндия: тропою будды
Дели (2 ночи) – поезд (1 ночь) варанаси/сарнатх ( 1 ночь) — бодхгая (1 ночь) — раджгир – наланда патна (1 ночь) — вайшали кушинагар...
Мераб Ломиа Ночь iconЭкскурсионные сборные туры
Киев Дубно- корец – Почаев (ночь) – Кременец Ивано-Франковск (ночь) – Космач – Яремче (ночь) – Ворохта – Верховина (ночь) Черновцы...
Мераб Ломиа Ночь iconЮжная индия
Мадрас (ченнай) (2 ночи) — мадурай (1 ночь) — тричи — танджвур ( 1 ночь) — чидамбарам пондичерри ( 1 ночь) — махабалипурам ( 4 ночи)...
Мераб Ломиа Ночь iconЮжная индия
Мадрас (ченнай) (2 ночи) — мадурай (1 ночь) — тричи — танджвур ( 1 ночь) — чидамбарам пондичерри ( 1 ночь) — махабалипурам ( 4 ночи)...
Мераб Ломиа Ночь iconИндия: древняя земля тамил наду
Мадрас (ченнай) (2 ночи) — мадурай (1 ночь) — тричи — танджвур ( 1 ночь) — чидамбарам пондичерри ( 1 ночь) —тируваннамалай -махабалипурам(...
Мераб Ломиа Ночь iconЄвротурсервіс eurotourservice україна, м. Київ, Ukraine, Kyiv
Мадрас (ченнай) (2 ночи) — мадурай (1 ночь) — тричи — танджвур ( 1 ночь) — чидамбарам пондичерри ( 1 ночь) — махабалипурам ( 4 ночи)...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org