Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02



страница2/31
Дата13.08.2013
Размер4.55 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

* * *
Полковник сидел во главе стола для совещаний и мрачно постукивал кончиком карандаша по краю девственно чистой хрустальной пепельницы, что служило у него признаком самого дурного расположения духа. Теперь, когда кабинет опустел, полковник мог дать волю своему раздражению, и ритмичное звяканье хрусталя становилось все более частым и резким. Наконец он с хрустом переломил карандаш, бросил обломки в мусорную корзину и придвинул к себе последнюю милицейскую сводку, полученную полчаса назад.

Он вчитывался в сводку, испытывая острое желание послать все к чертовой матери и немедленно, не сходя с места, написать рапорт об отставке. Он знал, что это будет воспринято всеми — и начальниками, и подчиненными — как акт о безоговорочной капитуляции, более того, он знал, что они будут правы на все сто процентов, но это было ничто по сравнению с тем невыразимым облегчением, которое сулила ему такая капитуляция. В самом деле, думал он, сколько же можно посылать людей на смерть?

Полковник никогда не отличался сентиментальностью, но тут восставал простой здравый смысл: судя по результатам, все предпринятые полковником меры были не более чем бессмысленным копошением, сродни латанию дыр в сгнившем на корню заборе, вот только дыры полковник затыкал не досками и жестью, а живыми людьми.

Он снова поднес к глазам распечатку и перечитал тот единственный абзац, который привел его в такое настроение. «Третий, — думал полковник, невидящими глазами уставившись в слегка подрагивающий листок, — третий подряд. Не успев ничего сообщить, наверняка не успев даже разобраться в обстановке... Я посылаю к этому мерзавцу своих лучших людей, а он просто берет и режет их, как колхозных поросят, не утруждаясь даже подобием какой то игры. Все происходит по отлаженной схеме: железное круговое алиби, десятки свидетелей, которые могут это алиби подтвердить, и никто не знает, никто не может с уверенностью утверждать, добрались ли вообще до него мои люди, или погибли совершенно случайно. Все выглядит именно как случайная смерть: Костина нашли в привокзальном туалете со шприцем в руке — умер от передозировки; Шмыгун в пьяном виде попал под машину, а теперь вот Латников — Латников, с которым здесь, в этом кабинете, мы говорили вчера утром! — найден голым в подворотне с перерезанной глоткой и торчащей из шеи отверткой, с героином в крови, со сломанным носом и огромной гематомой на затылке. Тоже случайность? Разумеется, да. Конечно, случайность! Как же иначе? Точно такая же, как Костин наркоман или язвенник Шмыгун, попавший под колеса в пьяном виде в то время, как он должен был выполнять мое задание в другом конце города. Эта сволочь даже не дает себе труда по настоящему маскироваться. Оставляет мне свои визитные карточки: на ка, полковник, отсоси... Эта сволочь надо мной просто издевается, вот что».


Полковник сдержал себя и не грохнул кулаком по столу, хотя, видит Бог, ему этого очень хотелось. Все это были чистой воды эмоции, но они помогли ему выбраться из бездонного болота депрессии, в которое загнала его последняя милицейская сводка происшествий. В очищающем пламени этих совсем не христианских эмоций сгорел, так и не успев увидеть свет, рапорт об отставке. Бездонная пучина депрессии на поверку имела твердое дно, и дном этим была старая, закаленная годами ярость, издававшая металлический звон всякий раз, когда ее задевали.

Теперь эта ярость была задета, и была задета гордость, не говоря уже об интересах государства и иных прочих вещах, на страже которых, по идее, всю жизнь стоял полковник. Все дело в том, сказал он себе, что интересы государства — штука расплывчатая и неопределенная и, чтобы всю жизнь служить именно этому неопределенному понятию, нужно быть либо святым, либо клиническим идиотом. Святые на нашей работе не задерживаются — они не признают насилия, и это сводит на нет все преимущества, которые можно было бы извлечь из их святости. А идиоты... Что ж, идиотов у нас хватает, вот только пользы от них тому же государству маловато.

Может быть, я и не прав, сказал он себе. Может быть, я как раз и есть полный идиот, но вот муравью, например, глубоко плевать на интересы муравьиной расы вообще и родного муравейника, в частности. Он просто живет, кормится, размножается, как умеет, тащит куда то веточки. Спроси его, куда и зачем, так он на месте даст дуба от умственного перенапряжения, а то и ответит что нибудь наподобие того, что он де развлекается или, к примеру, занимается любимым делом, — ан, глядишь, а муравейник то растет! И если в него кто нибудь сдуру сунется, этот самый муравей безо всякой идеологической базы подохнет за свою кучу сосновых иголок, вцепившись неприятелю в глотку, опять же, слыхом не слыхав ни про интересы родного муравейника, ни про чувство долга. Ему не надо слышать про чувство долга, потому что оно у него есть.

Ну да, ну да, конечно, муравей — он муравей и есть, козявка безмозглая, тупая скотина, служака и работяга Божьей милостью. Нынче это не модно, нынче в почете супермены и граждане вселенной, потому страну и разворовали. Только мне уже поздновато психологию менять, не выйдет из меня супермена, и потому сволочь эту я достану любой ценой, и плевать я хотел на то, что муравейник за спиной горит, об этом пусть другие заботятся, а мое место — тут. Вот тут. За этим столом. Вот отсюда я эту суку и прищучу. Вот сюда мне его и приведут — без галстука и с бледной мордой. Лучше даже с разбитой, ковер можно и скатать.

Полковник бросил смятую распечатку следом за обломками карандаша, вынул из кармана массивный никелированный портсигар, щелкнул массивной же, кустарно изготовленной из пулеметной гильзы зажигалкой, навеки прописавшейся на углу его огромного письменного стола, и закурил первую в этот день сигарету, привычно ощущая, как откатывается последняя пенящаяся волна эмоций, оставляя на берегу черные корявые обломки фактов.

Факты были все те же, и угол зрения был все тот же. Для того, чтобы посмотреть на дело под каким то другим углом, полковнику не хватало все тех же фактов. Впрочем, возможно, ему не хватало широты кругозора, воображения или, скажем, совести — в конце концов, он был человеком старой закалки, и мертвые дети для него так и оставались мертвыми детьми, рассуждения же о том, что теперь они, по крайней мере, избавлены от страданий, полковник считал пустой болтовней. В конце концов, он руководил одним из отделов ФСБ, а не церковно приходской школой, хотя, насколько ему было известно, многие из его бывших коллег втихаря сменили форму на рясу, а «макаров» — на кадило и даже пользовались большим авторитетом у прихожан. Что само по себе было весьма симптоматично, ибо, как известно, каков поп, таков и приход.

Итак, дети умирали.

Полковник знал, что дети умирали во все времена и при любых исторических формациях наравне со взрослыми. Более того, он знал, что совсем недавно они умирали в несопоставимо больших количествах, нежели теперь, но на историю в данном случае ему было наплевать, потому что детей спокойно убивали, извлекая из этого немалую прибыль. Да, совсем недавно детей тоже убивали и тоже извлекали из этого прибыль, но убийц поймали — всех или почти всех — и повесили в назидание потомству.

Потомство, судя по тому, что происходило теперь, то ли не прониклось примером, то ли просто не смогло ассоциировать себя с теми, кого вздернули в Нюрнберге. И немудрено, поскольку Нюрнберг был далеко и, как ни крути, давненько.

Полковник залез в один из ящиков стола, извлек из него яркую картонную коробочку веселой расцветки и долго смотрел на нее, хмуря брови.

Это было орудие убийства.

В основе этой дряни лежал все тот же парацетамол — верный и вполне безвредный друг детей и взрослых, во все времена успешно снимавший наиболее неприятные симптомы простуды. Фокус был тот же, что и с панадолом: в раствор парацетамола вводились вкусовые добавки и пищевые красители, превращавшие горькую таблетку в некоторое подобие лакомства. Дети охотно принимали сладкую суспензию — в конце концов, при легкой простуде вполне хватало и того мизерного лечебного эффекта, который она давала. «Пармол», коробочку от которого полковник держал сейчас в руке, выгодно отличался от того же панадола ценой, но было и еще одно отличие: синтетические вкусовые добавки «пармола», расщепляясь внутри детского организма, давали целый букет токсинов, исподволь отравлявших пациента. Конечно, умирали далеко не все и далеко не с первой ложки, и возросшую детскую смертность в некоторых районах российской глубинки довольно долго не могли связать с появлением на прилавках коммерческих аптек нового лекарства, но в конце концов кого то осенило, и тогда и новый препарат, и прилагавшийся к нему сертификат качества были подвергнуты детальному анализу. Лекарство оказалось ядовитым, сертификат — липовым, как и нашлепанные на цветном лазерном принтере этикетки.

Липовой оказалась и фирма — поставщик лекарства, а также все оставшиеся на руках у ошеломленных аптекарей накладные и документы. «Надо же, — сказал полковник, впервые ознакомившись с материалами дела, — все липовое. Только мозги кое у кого дубовые». Потом ему поминали эту фразу ровно тридцать шесть раз, он специально считал, с каждым разом ожесточаясь все сильнее. Проклятая отрава исчезала и появлялась снова под другим названием, в другой упаковке, в другом регионе, по прежнему недорогая, сладкая и смертоносная. Цепочки рвались, стоило за них потянуть — там, где неуловимый поставщик не успевал спрятать концы в воду, они обрубались без жалости, и путь чудодейственного снадобья теперь был отмечен трупами не только детей, но и взрослых людей. Впрочем, об этих жертвах полковник не скорбел — любого из них он с большим удовольствием прикончил бы собственноручно.

Выставленные на границах заслоны ничего не дали: ничего похожего на «пармол» и его братьев в страну не ввозилось. Оставалось предположить две вещи: либо отрава производилась в России, либо огромная ее партия была ввезена в страну раньше и теперь понемногу распродавалась в провинции. Действовать в Москве, Питере и других крупных городах эти умники, очевидно, побаивались — контроль там построже, да и уровень информированности населения не тот.

Потом один из агентов полковника сумел передать имя, только имя, больше ничего. Большего он просто не успел. Почему — выяснить не удалось, потому что с тех пор агента никто не видел. Но и имя было зацепкой, как считал в ту пору полковник, весьма неплохой.

Позже ему пришлось изменить свое мнение по этому поводу, потому что владелец этого имени, похоже, был неуязвим. Полковник трижды накрывал его склады и производственные помещения, пустые и безлюдные, владельцы и арендаторы которых были такими же липовыми, как и тот продукт, который производился и складировался в занимаемых ими помещениях. Он несколько раз пытался внедрить в окружение интересующего его человека своих агентов. Все трое погибли при странных обстоятельствах.

Слово «стукач» сидело в мозгу занозой. Теперь, после смерти Латникова, сомневаться в том, что в отделе засел стукач, мог только клинический дебил. Собственно, стукач даже не очень скрывался, действуя прямолинейно и грубо, и полковник очень боялся, что эта прямолинейность означает близость конца: похоже, фантастически огромная партия отравы была на исходе и ее распространители готовились попросту исчезнуть вместе с деньгами. Стукач исчезнет вместе с ними, и тогда станет ясно, кто это был. Ах, каким слабым было это утешение!

Полковник надолго задумался, выбирая из двух оставшихся в его распоряжении вариантов.

Во первых, у него в запасе был план, предложенный одним из недавно принятых на работу сотрудников отдела. Кроме него и полковника, о плане не знала ни одна живая душа, так что, если бы новичок оказался таки двойным агентом, его можно было бы взять на горячем и расколоть — в том, что сумеет заставить стукача петь, полковник не сомневался.

Во вторых, можно было просто послать человека на дом к подозреваемому. В результате этого визита подозреваемый превратился бы в потерпевшего, и вот тогда можно было бы посмотреть, правду говорил назвавший его имя агент или горько ошибался.

Оба варианта были рискованными, а первый вдобавок ко всему казался полковнику излишне сложным, но он имел то преимущество, что никоим образом не исключал второго, так что попытаться стоило.

Полковник снял с телефона трубку и набрал номер.
Глава 2
Дорога, извиваясь, упорно карабкалась по склону горы, поросшему расточительно огромными и красивыми деревьями. Расточительным здесь было все — деревья, солнце, воздух, даже излишне мощный двигатель и кричащий красный цвет ее «Доджа», и Катя внезапно почувствовала себя смертельно уставшей от этого бессмысленного буйства примитивно организованной материи.

«Кой черт занес меня в эту Калифорнию? — подумала она, невольно поймав себя на том, что думает наполовину по английски. — Здесь все какое то ненастоящее, даже горы».

Впрочем, она отлично знала, почему выбрала именно Калифорнию, когда решала, где ей поселиться, — это было место, которым бредила Верка Волгина. Некоторое время она, как умела, поддерживала переписку с татуировщиком из Сан Франциско, у которого была своя студия на Бродвее и кукольный домик в горах — тот самый, в котором жила сейчас Катя. Татуировщик, веселый, с головы до ног покрытый наколками старикан, до сих пор сходивший с ума от музыки «Грейтфул дед» и мысливший, как показалось Кате, категориями диснеевских мультиков, отлично помнил Верку, хотя Катя подозревала, что переписку прервал именно он, причем сразу после того, как Верка в очередном письме намекнула, что Фриско — город ее мечты. Так или иначе, но он был заметно огорчен известием о смерти Волгиной и охотно уступил Кате свой загородный дом по вполне сходной цене: двести миль по пересеченной местности уже были ему не под силу. Катя тогда с внезапной злостью подумала, а что сказал бы этот седой плешивый тинэйджер в белой шляпе и с синими от старых, еще одноцветных татуировок руками, узнай он, как умерла Верка, и что, а точнее, кто послужил причиной ее смерти.

Она торопливо и неловко закурила одной рукой, мимоходом привычно проинспектировав свои чувства и ощущения: не шевельнется ли где нибудь на задворках души ностальгическая тоска по «Беломору» и «Столичным». Никакой тоски по отечественной отраве, начиненной дровами и обрезками веревок, она не испытывала и, как всегда, вынуждена была признать, что возвращаться мыслями туда, куда все пути ей были давно заказаны, ее заставляет не что иное, как скрытые мазохистские наклонности.

«Подумаешь, заказаны пути, — сказала она себе с легким презрением. — Можно подумать, мне есть, зачем туда рваться. У меня там ничего нет, кроме могил, а могилы — это просто небольшие земляные холмики, которые уже наверняка поросли травой, а то и вовсе сровнялись с землей. Здесь у меня нет даже могил, но здесь я, по крайней мере, жива, а раз я жива до сих пор, несмотря на ту чертову аварию, то жить мне до ста лет и не кашлять. Хотя, на кой черт мне это нужно — жить до ста лет? Что я могу увидеть за эти сто лет такого, что придало бы жизни хоть какой то смысл?»

Она нажала на тормоз, и пикап послушно замер посреди дороги — здесь, в горах, движения практически не было, и Катя даже не дала себе труда съехать на обочину. «Давай, давай, Скворцова, — с горькой иронией сказала она себе, — прими лекарство от депрессии».

И приму, ответила она этому глумливому внутреннему голоску, который в последнее время снова начал сильно ее донимать. Я что угодно приму, лишь бы ты заткнулась, сучка.

Она опустила руку, и та безошибочно легла на металлическое горлышко фляги, стоявшей на стреме между водительским и пассажирским сиденьями. «Катти Сарк» — вот лучшее лекарство от всех печалей, если им пользоваться с умом.

Катя полагала, что уж чему чему, а этому она научилась.

Никелированная фляга блеснула на солнце, опрокидываясь, жидкий динамит хлынул в гортань и сдетонировал в желудке. Теплая взрывная волна ударила в низ живота, прокатилась по ногам, сделав их мягкими, словно бескостными, как конечности «резиновой Зины», оттолкнулась от подошв белых Катиных кроссовок и, проделав обратный путь, разлилась в груди, обволакивая ноющее сердце этаким теплым проспиртованным облаком. Сосущее ощущение пустоты внутри осталось, но спиртное приглушило его, отодвинув на задний план и сделав незначительным, как заусенец на пальце. Катя добила внутреннего врага вторым глотком и опустила флягу.

Когда она убирала руку с горлышка, что то глухо звякнуло. Катя опустила глаза и некоторое время разглядывала кольцо, с самым невинным видом сидевшее на среднем пальце ее правой руки. Сорокакаратовый бриллиант в розетке из мелких рубинов, тончайшая золотая вязь оправы — она словно увидела кольцо впервые, и увиденное поразило ее.

— Ах ты, срань, — сказала Катя кольцу мгновенно охрипшим и уже начинающим пьяно плыть голосом. — Как же это я про тебя забыла?

Кольцо, разумеется, благоразумно помалкивало, и в Катину душу понемногу стал закрадываться настоящий испуг. В самом деле, как можно носить на пальце такую массивную и ценную, драгоценную (вот правильное слово!) штуковину, видеть ее постоянно, ощущать ежесекундно и при этом совершенно не замечать? Отвечать на комплименты по поводу кольца, давать — черт возьми! — какие то вымышленные, на ходу придуманные объяснения о наследстве прабабушки княжны и при этом не помнить, совершенно, черт возьми, не помнить о том, что надето на твой палец и откуда оно на самом деле взялось.

— Вот срань, — повторила Катя, немного поворачивая руку, отчего камни сверкнули, на миг ослепив ее.

Она даже не замечала, что впервые почти за три года заговорила по русски. От русской диаспоры в Сан Франциско она старалась держаться подальше, не испытывая к этим людям ни нежности, ни особого интереса. Прошлое было похоронено с особой тщательностью, потому что Катя знала наверняка, что оно вовсе не собиралось умирать, а лишь выжидало удобного момента, чтобы броситься на нее, навалиться своей огромной зловонной тушей и разорвать в клочья.

Теперь этот момент, похоже, настал. Как иначе можно было истолковать то, что она именно сегодня вспомнила о кольце, заметила его существование, хотя носила его, не снимая, со дня той самой дорожной аварии? Вот именно сегодня, а не вчера и не позавчера!

Сегодня утром она обнаружила, что у нее кончились наличные. В принципе, она в них не очень то и нуждалась, но, если вы пережили перестройку в России и все последующие прелести зарождающегося российского капитализма, вам не так то просто привыкнуть к тому, что можно совершенно спокойно обходиться без наличных.

Поэтому она завела красный «Додж», пришедший на смену размазанному по дороге темно серому «Порше», и отправилась вниз, в деревню, где вяло процветало одно из отделений Калифорнийского Фермерского банка. По дороге она сделала несколько довольно удачных снимков — после аварии она стала фотографировать гораздо больше, посвящая этому почти все свое время, которого у нее было навалом, — и потому прибыла к подъезду банка в отличном настроении, что случалось с ней не так уж часто.

Банкомат с отвращением выплюнул ее кредитную карточку три раза подряд, после чего Кате ничего не оставалось, как сдаться и войти в банк. Проклятая машина явно нуждалась в прочистке мозгов, и Катя собиралась сообщить об этом персоналу банка и получить, наконец, свои наличные. Она со скучающим видом поднесла этот сюрприз молодому клерку — загорелое волевое лицо, аккуратная стрижка, голубые глаза, ослепительные зубы и широкие плечи, стопроцентный американец, завтрашний день нации, и он в ответ поднес ей свой собственный сюрприз, хотя вид у него при этом был вовсе не скучающий, а восторженно испуганный, что несколько не вязалось с его имиджем «положитесь на меня помочь вам это мой долг».

"Банкомат в полном порядке, мисс, — сказал этот красавец, смешно тараща глаза и явно прикидывая, не нырнуть ли ему под прилавок. — Не в порядке ваш счет, мисс, — сказал он. — Ваш счет аннулирован, мисс. На нем просто кончились деньги, мисс.

Отчего же, такое случается сплошь и рядом. Немного переоценили свои финансовые возможности... Короче говоря, не могу ли я еще чем нибудь вам помочь?"

— Сучий потрох, — сказала ему Катя на языке Толстого и Достоевского и покинула банк.

Двери мягко закрылись за ее спиной. Этими чертовыми новомодными дверями совершенно невозможно было хлопнуть, даже если тебе этого очень хотелось. Бешеное солнце Северной Калифорнии набросилось на нее, как голодный пес на кость. Томившиеся на стоянке машины отбрасывали прямо в глаза злые горячие блики, над их капотами и крышами дрожало прозрачное знойное марево. Катя подошла к своему пикапу и прислонилась плечом к раскаленной стойке кабины. Она вынула из кармана своей просторной фермерской блузы пачку сигарет, закурила и некоторое время просто бездумно выпускала дым в неправдоподобно синее небо, ощущая, как горячий металл жжет плечо сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань.

Потом она прислушалась к себе и обнаружила, что эмоции начисто отсутствуют, хотя ситуация была, что называется, нештатной. Ее ограбили, пустили по миру, но ей вовсе не хотелось рвать, метать и заламывать руки. Она просто курила, осторожно прикидывая, как жить дальше. Точнее, на что. Кто именно ее ограбил — банк или какой нибудь доморощенный хакер, ей было наплевать, поскольку дела это не меняло. У нее и в мыслях не было судиться с банком или обращаться за помощью в полицию. Насколько ей было известно, незаконного иммигранта могли запросто выставить из страны пинком под зад и через двадцать лет после факта преступной иммиграции, так что от полиции ей следовало держаться как можно дальше.

Тем не менее она не испытывала ни страха, ни отчаяния, ни даже злости — похоже было на то, что та часть ее мозга, которая заведовала эмоциональной стороной жизни, взяла бессрочный отпуск, а то и вовсе приказала долго жить — просто перегорела, как перегруженный трансформатор. В принципе, в этом не было ничего удивительного, поскольку в недавнем прошлом Катя Скворцова буквально купалась в океане эмоций, по преимуществу отрицательных.

А может быть, это просто шок, лениво подумала она, глядя, как в небе, очень высоко, описывает неторопливые круги какая то птица. Может быть, меня просто приложили с такой силой, что все внутри на время онемело. Хотя навряд ли. Из за чего неметь то? Из за нескольких долларов? Да пропади они пропадом, тоже мне — удар судьбы...

Она растерла окурок подошвой по зернистому асфальту стоянки и залезла в кабину. Здесь было жарко, как в духовке, и до одури воняло нагревшейся искусственной кожей. Сиденье было горячим и даже, как показалось Кате, липким. Она запустила двигатель и покатила обратно, стараясь не думать о том, на какие деньги она наполнит бак «Доджа», когда тот опустеет. «Несолоно хлебавши, вот как это называется», — подумала она, наблюдая, как уменьшается в зеркальце заднего вида похожее на игрушечный домик из разноцветной пластмассы здание банка. Между делом она решила, что, если нужда заставит ее пойти грабить банки, то начнет она именно с этого, причем непременно дождется смены того говнюка, который разговаривал с ней сегодня.

...И вот теперь она сидела за рулем своего ядовито красного пикапа повышенной проходимости, медленно наливалась виски и разглядывала распроклятое кольцо на среднем пальце своей правой руки. Она медленно сжала и разжала кулак. Кольцо снова сверкнуло, полоснув по глазам похожими на тонкие иглы лучами, и Кате на миг показалось, что оно блестит немного сильнее, чем положено блестеть даже такому дорогому кольцу и даже на таком щедром полуденном солнце, как здешнее. Она была почти уверена, что кольцо сверкает гораздо сильнее, словно внутри огромного бриллианта был заключен собственный мощный источник света.

Катя быстро сдернула кольцо с руки и потянулась к окну, собираясь выбросить чертову штуковину на дорогу. «А ну ка, постой, — остановила она себя в последнюю секунду. — Что это еще за выходки? Это ты, что ли, не испытываешь эмоций? Да ты трясешься, как осиновый лист, Скворцова, и не потому, что какая то сволочь выкачала все деньги с твоего счета, а просто потому, что, оказывается, так хотела кое что забыть, что, похоже, и вправду очень многое забыла. Кольцо? Да черт с ним, с кольцом. Это же живые деньги! Просто продадим его, и это будет решением сразу двух проблем: проблемы наличных и проблемы этой дурацкой побрякушки. Здесь Америка, и здесь не принято выбрасывать старинные кольца с бриллиантами на дорогу. Загнать эту сволочь по дешевке, не торгуясь — вот это будет истинно американский подход к делу. Хотя нет, конечно. Истинный американец устроил бы аукцион, заручился бы поддержкой экспертов и продал бы это дерьмо за несколько миллионов. Но для этого здесь надо родиться и вырасти, я так не умею».

Она спрятала кольцо в карман джинсов, сделала еще один глоток из фляги и решительно убрала посудину на заднее сиденье — если она хотела добраться до дома живой и невредимой, то пить больше не стоило.

Она снова закурила и заметила, что кончик сигареты дрожит противной мелкой дрожью. От этого струйка дыма, почти горизонтально тянувшаяся в открытое окно машины, становилась похожей на линию, оставляемую самописцем электрокардиографа. Катя включила радио. Из Лос Анджелеса передавали рок н ролл. Мимо, протяжно просигналив и круто приняв вправо, пронесся новенький «Шевроле» с тонированными стеклами, сквозь которые невозможно было разглядеть ни водителя, ни пассажиров, если они были.

Машина была не местная. Средства передвижения окрестных обитателей Катя знала наперечет. И что понадобилось ее владельцу на вершине, где, кроме Катиной хибарки, не было никакого жилья, Кате было совершенно непонятно.

Похоже было на то, что события и впрямь сдвинулись с мертвой точки и понеслись вскачь.

Катя завела двигатель «Доджа» и тронулась с места слишком резко. Машина прыгнула и чуть было не заглохла, но потом передумала и, набирая скорость, устремилась вперед и вверх. Ведя «Додж» одной рукой, Катя открыла бардачок и вынула оттуда армейский «кольт» сорок пятого калибра. Это был ее вариант транквилизатора — всегда на предохранителе, но всегда заряженный и готовый к бою. Нащупав большим пальцем флажок предохранителя, она опустила его и положила пистолет рядом с собой на сиденье. Заглянув в зеркальце заднего вида, она поймала свой спокойный, сосредоточенный взгляд и впервые по настоящему испугалась: в этом взгляде она прочла то, о чем не хотела догадываться, — прошлое вставало из могилы, стряхивая с себя тонны спрессованной земли с такой легкостью, словно это был тонкий шерстяной плед, и скаля желтые клыки, обильно испачканные красным.

— Я не хочу, — сказала она сквозь зубы, глядя прямо перед собой. — Ты слышишь, сука? Я не хочу!

«А ну, тихо, ты, истеричка, — одернула она себя. — Что ты дергаешься? Не хочет она... Ну, разверни машину и рви когти на все четыре стороны, кто тебе мешает? Америка большая, да и до Мексики рукой подать. В чём, собственно, дело? В конце концов, не так уж и интересно, кто это вдруг решил тебя навестить. Или все таки интересно? Да, пожалуй, интересно, — решила она. — Попьем чайку, побеседуем... посмотрим, в общем».

Инстинктивно она чувствовала, что чайком дело не ограничится. Она давно не испытывала таких ощущений: все чувства вдруг обострились, мир воспринимался с пугающей четкостью, все предметы казались чересчур выпуклыми и яркими, музыка из хаотичного шума превратилась в математически точный звуковой код. Еще чуть чуть, и она смогла бы прочесть зашифрованное этим кодом послание. Сама того не замечая, Катя вела машину на предельной скорости, преодолевая опасные повороты серпантина с расчетливой лихостью профессионального гонщика. Она сама ощущала себя машиной, в кабину которой после долгого перерыва наконец то сел водитель и завел годами ржавевший в бездействии двигатель. Это было пугающее, но вместе с тем очень приятное ощущение управляемости, нужности и значительности — так, наверное, чувствует себя грузовик с пьяным водителем за рулем, готовясь переехать неосторожно выбежавшего на проезжую часть пешехода.

— Пить надо меньше, — хрипло пробормотала Катя, проанализировав свои ощущения.

Взвизгнув покрышками, «Додж» на самоубийственной скорости преодолел последний поворот и резко затормозил на лужайке перед домом. В последний момент Кате пришлось резко принять вправо, чтобы не протаранить тот самый белоснежный «Шевроле», появление которого ввело ее в этот полугипнотический транс. Красный «Додж» с треском смял розовый куст и с глухим стуком врезался бампером в зад пластмассовому олененку Бемби, стоявшему на травке в тени роз. Сомнительное произведение искусства подпрыгнуло, словно в последний миг превратившись в живого оленя, и боком плюхнулось в траву. Катя испытала при этом облегчение, смешанное со стыдом: она давно точила зубы на этого зверя, но что то удерживало ее от хладнокровной расправы. Бемби остался здесь от прежнего хозяина дома — это был своеобразный привет от «татуированного человека», как тот сам себя называл, а «татуированный человек», в свою очередь, служил для Кати неопровержимым доказательством того, что на свете когда то жила веселая и бесшабашная валютная девка Верка Волгина, с которой она дружила всю свою сознательную жизнь.

Катя выпрыгнула из кабины, сжимая в правой руке тускло черный тяжелый «кольт». В салоне «Шевроле» никого не было, и она перевела настороженный взгляд на дом.

Дом выглядел так, словно в нем побывала орда одетых в звериные шкуры гуннов. Разнесенная в щепки дверь криво висела на одной петле, осколки стекла, разлетевшиеся из сломанной оконной рамы, блестели по всей лужайке. На крыльце белела какая то скомканная тряпица. Приглядевшись, Катя узнала в ней свои трусики.

«Вот дерьмо, — подумала она о водителе „Шевроле“. — Когда же он успел?»

Оттолкнув с дороги обломки двери, на крыльцо вышел человек, одетый, несмотря на жару, в темно серый строгий костюм и черный галстук. Его великолепно начищенные туфли сияли на солнце, а темные очки сверкали отраженными бликами. Он белозубо улыбнулся прямо в ствол Катиного пистолета и представился:

— Я агент Мартинелли, ФБР. А это агент Джонс.

— Где? — автоматически спросила Катя, но тут же поняла, где, — еще до того, как улыбчивый агент Мартинелли указал глазами на что то за ее спиной.

Она обернулась и увидела агента Джонса, стоявшего метрах в трех от нее и целившегося ей в голову из пистолета.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Похожие:

Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconБакальская Катюша «У войны не женское лицо!»
Кто не слышал этого? Кто в это не верит? Вряд ли найдётся «умник», который бы усомнился в справедливости такого утверждения. И тем...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 icon«У войны не женское лицо…»

Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconПрофессия Девушка в форме Кто сказал, что охранник — не женское дело?
Фото Владимира Дорофеева. Марина продемонстрировала один из приемов, которым ее обучили на курсах охранников
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconПриложения Раздаточный материал для группы О. А. Воронина. Из книги
О. А. Воронина. Из книги «Гендерная экспертиза законодательства РФ о средствах массовой информации»
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconСветлана Алексиевич у войны не женское лицо 2005
...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconИнтервьюер: Воронина Татьяна Юрьевна Информант: Андрей Николаевич Интервью транскрибировал(а): Воронина Татьяна Юрьевна
Название проекта: «Блокада Ленинграда в индивидуальной и коллективной памяти жителей города»
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconРуководство к исполнению желаний тайная книга женщины марина Крымова
Соединяясь, два жизненных начала — мужское и женское — рождают любовь. Взаимопроникновение, слияние, как естественное проявление...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconЛекция №14 (№49). Закат белого движения. Крым, год 1920-й. Белая идея (епископ Вениамин Федченков "На рубеже двух эпох")
А всё-таки она была белая!]. “Добрая воля к смерти” (Марина Цветаева). (“Добровольчество – это добрая воля к смерти”)
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconСценарий патриотической песни: "У войны не женское лицо "
И война. То, что называлось войной, обрушилось, прежде всего необходимостью выбора. И выбор между жизнью и смертью для многих из...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconАндрей Воронин, Марина Воронина Ночной дозор (боевик) – 1
Она — та что выживает там, где выжить невозможно. Та, которую ищут. Ищут враги. Та, которая ищет. Ищет правду. Она видит то, чего...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org