Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02



страница9/31
Дата13.08.2013
Размер4.55 Mb.
ТипДокументы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31

* * *
Лилек все еще похохатывала, когда из ближнего междворового проезда задним ходом выкатилась светлая «семерка» и, два раза конвульсивно дернувшись, заглохла, перегородив дорогу. Лилек выругалась, вывернула руль и ударила по тормозам, но было поздно. «Реакция у нее ни к черту», — подумала Катя за секунду до того, как капот «Форда» с хрустом вломился в правое заднее крыло «семерки». Лизка Коновалова с размаху ткнулась головой в лобовое стекло. Раздался отчетливый стук, стекло коротко затрещало и пошло похожими на паутину трещинами.

— Блин, — с чувством сказала Лизка, держась за лоб.

Лилек уже вылезала из машины, и в ее движениях явственно читалась жажда насилия и убийства. Катя сделала короткий неуверенный жест, собираясь удержать ее, но, поняв, что это бесполезно, откинулась на сиденье. Что то подсказывало ей, что эта авария не к добру.

— Ну что за жизнь, — пожаловалась Лизка Кате, потирая лоб, на котором уже налилась не страшная, но вполне рельефная шишка. — Ну кому я такая рогатая нужна?

— Да да, конечно, — невпопад поддакнула Катя, внимательно следя за действиями Лизкиной подруги.

— Что — конечно? — чуть ли не до слез обиделась Лизка. — Скворечня!

— Да помолчи ты, — сказала Катя. — Кажется, влипли. Смотри!

— Чего? — встрепенулась Лизка, отворачиваясь от Кати и нагибаясь, чтобы посмотреть вперед через уцелевшую часть лобового стекла. — Ой, блин, Скворцова, менты!

— Что, любовь к приключениям боком вылазит? — спросила Катя, расстегивая молнию на сумке.

Из ржавой голубой «семерки» неторопливо вылезли два человека в милицейской форме. Слышно было, как орет Лилек, наскакивая на них грудью. Она была вне себя, так как уже поняла, что ремонтировать машину придется за свой счет. Милиционеры отругивались, тесня грудастую фурию к «Форду».

— А ну, прекратить базар! — рявкнул, теряя терпение, человек с лейтенантскими звездочками на погонах. — Предъявите документы! Все предъявите!

— Сейчас! Щас я тебе все предъявлю! — орала Лилек. — Позаливают зенки на службе и думают, что им все можно! А еще милиция!

Она еще что то кричала, но Катя уже перестала не только слышать, но и видеть ее. Она не видела даже лейтенанта, полностью сосредоточившись на втором милиционере, — кажется, это был сержант. Да, это точно был сержант, и на плече у него висел короткоствольный милицейский автомат, и дуло этого автомата медленно ползло кверху. Что то странное было в этом автомате, и когда Катя поняла, что это было, ее прошиб холодный пот.
Время вдруг замедлилось, как когда то, в прошлой, позабытой жизни, и рука ее медленно, словно под водой, плавно нырнула в сумку и точно так же, медленно и плавно, пошла наружу уже с зажатым в ней пистолетом. Большой палец привычно сдвинул вниз флажок предохранителя, а Катя все никак не могла оторвать взгляд от автоматного ствола с навинченным на него длинным глушителем. Она отлично понимала, зачем на автомате глушитель — она никак не могла взять в толк, почему это происходит именно сейчас и именно с ней. Она могла ожидать чего угодно: ареста, тюрьмы, расстрела, пули в спину при попытке к бегству, но — черт возьми! — не такого.


Периферийное зрение вдруг расширилось, сделалось объемным и четким. Теперь Катя, казалось, могла видеть почти на триста шестьдесят градусов, как какая нибудь стрекоза. Она видела, как шевелятся Лизкины губы, складываясь в какой то запоздалый и совершенно ненужный вопрос; видела она и лезвие, тускло блеснувшее в сереньком предутреннем полусвете. Оно вдруг, словно по волшебству, выпрыгнуло из сжатой в кулак ладони лейтенанта и по рукоять погрузилось в живот крашеной блондинки со смешным именем Лилек. Лилек начала спиной вперед валиться обратно в машину, и Катя все тем же обостренным боковым зрением заметила, как недоговоренный Лизкин вопрос переливается в гримасу ужаса, в дикий визг, который так и не успел вырваться на свободу, потому что ствол автомата наконец то поднялся на нужную высоту и в звон, которым была наполнена Катина голова, вплелся новый звук — частый частый перестук, совсем тихий, словно кто то быстро колотил резиновым молоточком по донышку кастрюли.

Уже вываливаясь на асфальт через заднюю дверцу, которую она неизвестно когда и как распахнула, Катя успела заметить, как взорвалось лобовое стекло, обрушившись на передние сиденья водопадом мелких стеклянных призм и как брызнуло во все стороны красным моментально превратившееся в кровавое ничто удивленное лицо Лизки Коноваловой. В какой то мере Катю спасла Лилек — ее умирающее тело, медленно и косо опускаясь на водительское сиденье, частично заслонило ее, приняв в себя не меньше полудюжины предназначавшихся Кате пуль. Лилек сплясала танец смерти на вспоротой свинцом спинке сиденья, одна пуля ударила ее в запрокинутый подбородок, и Катя видела, как брызнули в разные стороны выбитые изнутри зубы. Лилек тяжело сползла вниз, зацепившись рукавом за рулевую колонку. Упав левым плечом на шершавый асфальт, Катя нажала на курок, и человек в форме лейтенанта резко припал на одну ногу, выронив нож и схватившись обеими руками за простреленное бедро. С первым выстрелом к Кате вернулись звук, цвет и нормальная скорость восприятия. Все это каскадом обрушилось на нее.

С головы лейтенанта упала фуражка. Он поднял вверх свое костистое узкое лицо и, повернувшись к Кате острым профилем, выкрикнул, обращаясь к сержанту, который стоял по другую сторону машины:

— Эта тварь меня подстрелила! Мочи ее!

Он попытался скрыться, но деваться ему было некуда — машины стояли впритык, да и некогда — Катя снова нажала на курок. Пистолет бабахнул, звук получился полновесный и какой то радостный, словно эта железка была вне себя от счастья, наконец то дорвавшись до настоящего дела, и в обращенном к Кате остром профиле внезапно образовалась круглое черное отверстие, из которого через мгновение выплеснулся фонтанчик выброшенной под давлением крови. Пуля попала в висок, и убитый наповал лейтенант боком отлетел на багажник своей голубой «семерки» и сполз на землю, пачкая голубое железо темно красной кровью.

Катя откатилась назад и протиснулась под заросшее грязью днище «Форда» в тот самый момент, когда сержант со своим автоматом с грохотом перемахнул через капот «Эскорта». Катя сильно обожгла плечо о горячую выхлопную трубу, но ей было не до того — сержант на мгновение замер, потеряв ее. Она видела только его ноги в кроссовках — в кроссовках, которые окончательно проясняли все. Не бывает патрульных милиционеров в кроссовках, точно так же, как не бывает патрульных, вооруженных автоматами с глушителем. Катя мрачно улыбнулась этому совершенно бесполезному открытию и выстрелом из «Макарова» раздробила фальшивому сержанту лодыжку. Боль наверняка была адская — сержант заорал и, как подрубленный, упал на одно колено.

Катя с расстояния не более чем в семьдесят сантиметров выстрелила по появившемуся в поле ее зрения колену. Промахнуться на такой дистанции было просто невозможно — коленная чашечка буквально взорвалась, разнесенная вдребезги. Непрерывный вой сержанта перешел в другую тональность — теперь в нем не было ни ярости, ни даже страха, а только огромная, как небо, боль и такая же огромная тоска угодившего в капкан животного. Падая боком на асфальт, он уже не помышлял ни о какой стрельбе.

Теперь он был виден Кате весь.

Их глаза встретились. Человек, одетый в форму сержанта патрульно постовой службы, внезапно перестал выть. Губы его беззвучно шевельнулись, складываясь в одно единственное слово. «Сука», — прочла Катя и спустила курок, целясь прямо в эти губы. В последний миг рука ее дрогнула, и пуля попала прямиком в левый глаз.

Обдирая руки и спину, Катя поспешно выбралась из под машины. Она не сомневалась, что в сотнях окон подрагивают осторожно отодвигаемые занавески и десятки пальцев накручивают телефонные диски, набирая «02».

— Хрен вы угадали, — хрипло пробормотала Катя, поднимаясь на подгибающихся ногах.

Она нагнулась и взяла с заднего сиденья «Форда» свою объемистую спортивную сумку — пара белья, щетка, паста, расческа, запасная обойма.

— Пока, девчонки, — сказала она заляпанному кровью салону. — Может, скоро свидимся.

Она быстро протерла пистолет полой рубашки и вложила его в коченеющие пальцы Лизки Коноваловой, пытаясь убедить себя, что никого не предает. «Прости, подруга, — подумала она, — но мне опять нужна твоя помощь». Времени не было, но в кобуре у лейтенанта тоже нашелся пистолет. Она подобрала с асфальта окровавленный нож и срезала пистолет с ремня вместе с кобурой. Ключи от «семерки» торчали в замке зажигания, что было весьма кстати, хотя она и не собиралась раскатывать в этом драндулете по городу.

Катя бросила пистолет лейтенанта в сумку и села за руль «Жигулей». Стартер закудахтал, двигатель кашлянул, выбросив из выхлопной трубы облако густого вонючего дыма, и заработал. Катя покачала головой, потому что все это выглядело просто как кадры из какой нибудь кинокомедии. Она с трудом нащупала первую передачу — в коробке скрежетало и визжало, и она подумала, что шестерни полетят в ближайшее время. С протяжным скрежетом оторвавшись от капота «Форда», голубая жестянка, набирая скорость, устремилась вперед — в тот самый проезд, из которого выкатилась всего пару минут назад.

Катя поехала дворами, набирая скорость, разгоняя непослушное железо сначала до тридцати, потом до пятидесяти, а потом и до убийственных в таких дорожных условиях восьмидесяти километров в час. Ей никогда не приходилось водить «Жигули», и сейчас она только диву давалась, как у людей хватает смелости ездить по Москве с ее сумасшедшим движением на этом. Она гнала дворами, придерживая левой рукой полуоткрытую дверцу, распугивая уже начавших выползать из подъездов собачников и изо всех сил вслушиваясь в доносившиеся снаружи звуки, надеясь вовремя уловить приближающееся завывание милицейской сирены.

«И вот так все время, — отстраненно размышляла она, бешено вертя непослушную баранку. — Ну что им всем от меня надо? Почему они не могут оставить меня в покое? Это же так просто — взять и оставить человека в покое... Я бы с удовольствием вышла замуж и нарожала кучу детей, честное слово, от этого было бы гораздо больше пользы, чем от моего трупа...»

Она поморщилась, представив себя в теперешней ситуации с большим круглым животом, упирающимся в нижний край рулевого колеса. Ее очень беспокоило то, что в голову лезла всякая чепуха, вместо того, чтобы думать о деле, она жалела себя. Жизнь продолжала диктовать свои условия. «А может, мне на роду было написано умереть несколько лет назад? — подумала она вдруг. — А я, дура, брыкаюсь, нарушая генеральный план небесной канцелярии, и из за этого в мире не жизнь, а сплошные катаклизмы. Вот интересно то! Екатерина Скворцова — палка в колесе всемирной истории... Рассказать такое психиатру, и отдельная палата с трехразовым питанием обеспечена до конца жизни. И ни забот, ни хлопот. А?»

Очередной загроможденный машинами проезд оказался тупиком, он упирался в квадратную асфальтированную площадку, на которой стояло несколько автомобилей, имевших такой вид, словно они не сдвигались с места уже лет двадцать или около того. «Мемориал в честь павших драндулетов», — подумала Катя, направляя машину в узкий просвет между тяжело осевшим на спущенных шинах «Запорожцем» и шеренгой мусорных контейнеров и нажав педаль газа до упора. Голубая развалюха коротко проскрежетала правым бортом по борту «Запорожца» (боковым зрением Катя уловила посыпавшиеся бледные искры), болезненно содрогнувшись, запрыгнула на бордюр, сильно ударившись при этом днищем, с пустым жестяным грохотом зацепила левым передним крылом мусорный контейнер и заскакала по кочковатому двору, ревя и стреляя лишившейся глушителя выхлопной трубой.

«Это называется заметным уходом», — подумала Катя, ожесточенно лавируя в лесу железных труб, между которыми были протянуты бельевые веревки. Она разворотила песочницу и сшибла качели, потом, помяв клумбы, протиснулась в узкую щель между двумя домами, зацепила скамейку, чуть не доведя до инфаркта сидевшего на ней облезлого полосатого кота, снова с грохотом соскочила на асфальт, мимоходом, не успев вывернуть, расколотила фару урчавшей на холостых оборотах «Вольво», выскочила из двора, ревущей пулей пронеслась по узкой дороге сквозь полосу зеленых насаждений, вылетела на трассу, что шла вдоль канала, пересекла ее под прямым углом (с закрытыми глазами), опять запрыгнула на тротуар, снесла секцию заградительной решетки и, увидев прямо перед собой свинцовый блеск воды и лодочную станцию на противоположном берегу, резко нажала и тут же отпустила педаль тормоза.

Изувеченная машина сначала лениво, а потом все быстрее покатилась по крутому, выложенному квадратными бетонными плитами откосу, стремясь к воде, как совершившая долгий переход через пустыню лошадь. На середине откоса Катя выпрыгнула из кабины и, не удержавшись на ногах, упала, разодрав рукав и здорово повредив себе локоть. Ревущий драндулет с плеском окунул в воду капот и стал быстро погружаться. Двигатель заглох, и машина с утомленным вздохом ушла под воду целиком, выпустив из багажника огромный пузырь воздуха.

Катя не стала тратить время на сентиментальное прощание и воинские почести. Подхватив за ремень сумку, она побежала вдоль канала, сильно косолапя на крутом откосе. Сирены все еще молчали, и это было хорошо. Это, черт возьми, было просто превосходно!

Так никем и не замеченная (а если и замеченная, то на это ей сейчас было наплевать), Катя выбралась наверх, привела себя в относительный порядок и через полчаса села в автобус, направлявшийся в центр города.

Ей хотелось спать.
Глава 7
По дороге она зашла в магазин и обновила гардероб — полученных накануне от Щукина денег как раз хватило на новые джинсы и рубашку, и еще немного осталось на то, чтобы перекусить и купить пачку сигарет. Все это уже было — обновление гардероба, переодевания в примерочных кабинках, дорогие тряпки, прикрывающие покрытую грязью и ссадинами кожу, пистолет в сумке и ощущения из разряда тех, что испытывает, наверное, отколовшийся от материкового ледника айсберг, дрейфуя по воле ветра и волн в неизвестном направлении. Кто знает, что ждет его впереди — возможно, бесконечные блуждания по морям, пока он не растает, угодив в какой нибудь Гольфстрим, или встреча с очередным «Титаником», а может быть, проплыв немного, он просто упрется в берег и простоит на приколе до скончания времен? Айсбергам не дано знать наперед, каким будет их маршрут, — так же, как и людям.

Выйдя из кафе, она решила прогуляться до «Омикрона» пешком. Времени было навалом, поскольку было всего девять утра. Вряд ли там кто нибудь появится до одиннадцати. Не стрелять же, в самом деле, в охранника только из за того, что тебе негде прикорнуть! Как там было у Макаревича? «Ее утро — наш вечер...» Да. Уж что да, то да.

Гамбургер и две чашки кофе бултыхались в желудке приятной убаюкивающей тяжестью. Катя встряхнулась, чтобы не заснуть прямо на ходу, и двинулась по тротуару, не особенно заботясь о выборе направления. Она шла под набирающим силу августовским солнцем по тротуарам Москвы, невольно вглядываясь в лица прохожих — не мелькнут ли в толпе знакомые черты? Это было, конечно же, сущей глупостью: все таки вокруг нее была Москва, а не какая нибудь деревня, где все друг друга знают, да и потом, ей вовсе не улыбалось сейчас быть узнанной, но она никак не могла отделаться от ощущения, что наконец то вернулась домой. Пусть дом встречал ее неласково, но это был ее дом, в котором она выросла.

«Родину не выбирают, — повторяла Катя про себя, идя по Арбату и разглядывая свое отражение в зеркальных стеклах витрин. — Родину не выбирают, пропади она пропадом, и судьбу не выбирают... А что же, в таком случае, выбирают? Тряпки и жратву, да и то, если хватает денег, что, опять же, не всегда зависит от нас...»

Она бездумно брела по городу, поворачивая, спускаясь под землю и снова поднимаясь наверх, заглядывая в открытые двери магазинов и читая таблички и вывески — конторы, рестораны, банки, гриль бары, какие то управления, магазины, обменные пункты... «Лизка Коновалова всего этого больше не увидит, — подумала она вдруг, но боль была глухой, притупленной, — привыкаем, мы ко всему привыкаем, даже к смерти, — думала Катя, закуривая на ходу и отвечая мрачным прямым взглядом на удивленный и шокированный взгляд встречной старухи. — Это как на войне, — люди приходят, их узнаешь, включаешь в свой круг, а потом они падают с превращенным в кровавое месиво лицом, и твой круг опять рвется, и ты ищешь, кем бы заполнить брешь, и находишь, а потом откуда то опять прилетает горячий кусок железа и брешь возникает в другом месте, и есть единственный способ избежать этого — быть вне крута, быть одной, чтобы нацеленное в тебя железо не убивало людей, которые ни сном ни духом...»

Она остановилась, упершись взглядом в знакомую вывеску. «Вот черт, — подумала она, — еще живы. Ну правильно, говно не тонет».

Руководство еженедельника «Инга» всегда проводило достаточно гибкую политику и очень этим гордилось. Лучше жить на коленях, чем умереть стоя — вот и вся политика. Зайти, что ли, по старой памяти? Витюша, друг сердечный, наверное, еще сильнее разжирел. Интересно, вспомнит ли он своего бывшего фоторепортера? Вспомнит, решила Катя, куда ж он денется. Такое не забывают... «К черту! — чуть ли не вслух вырывалось у нее. — Что я там потеряла? Разве что денег из него выбить, но это мы оставим на самый крайний случай. Да он, вполне возможно, больше там и не работает. Работник из него был, как из дерьма пуля, только и знал, что баб за разные места хватать... Пристрелить бы его, — подумала она с внезапной холодной злобой. — Если бы не Витюша с его широкими сексуальными запросами, я бы жила себе и горя не знала. Сколько я тогда из за него народу перебила, а до него как то руки не дошли, только морду расквасила. У, сволочь жирная...»

Катя поправила на плече все время норовивший сползти ремень сумки и поспешно зашагала прочь от редакции. Старые долги давно были списаны и сданы в архив, и их не следовало ворошить, поскольку жизнь шла своим чередом, все время подкидывая новые задачки. Правда, они были до отвращения похожи на старые, и оставалось только надеяться, что это все таки не совсем круг, а что то вроде спирали.

"Вот что, подруга, — сказала себе Катя, широким шагом удаляясь от редакции «Инги», — ты это брось. Круги, спирали всякие и прочее дерьмо — это все к делу не относится. Пару часов назад тебя пытались замочить без лишнего шума — вот об этом тебе и надобно думать. Кто, зачем и почему — вот вопросы, на которые нужно искать ответ. Кому я помешала? Менты меня, конечно, ищут. Вполне возможно также, что мое дело попадает в сферу интересов ФСБ — во всяком случае, они могут так считать. Но если это они, то я уж и не знаю... Что я им такого сделала, что они даже не попытались взять меня живой? И, главное, когда успела? Дичь какая то, честное слово... Или это были обыкновенные бандиты? Что в таком случае им было нужно? Деньги, машина? Ну и брали бы и то, и другое, никто не стал бы возражать, даже Лилек, если бы ей дали время поразмыслить. Да нет, какой там грабеж — они охотились за нами, а не за нашими деньгами, работали по заказу...

А может, я тут вовсе и ни при чем? Может, это кто то из девчонок? Обобрали, к примеру, клиента из крутых, а он их вычислил и — привет. А? Это, конечно, не клиент, а какой то Дракула, но выглядит все довольно жизненно, вот только как то уж очень наворочено. Автомат этот с глушителем..."

Катя перешла улицу и опустилась на скамейку в скверике напротив «Омикрона», решив выждать еще немного. Заведение имело совершенно безжизненный вид. Она снова закурила. Курить не хотелось, но засыпать на скамейке в сквере хотелось еще меньше. Катя прислонилась спиной к уже успевшим нагреться брусьям спинки и стала думать о заведении, в которое ее пристроила Лизка.

Заведение было непростое — это явственно ощущалось. Вроде бы кабак был как кабак и казино — как казино, но дремавшее целых три года шестое чувство опять проснулось и принялось нашептывать в уши: смотри в оба, Скворцова, смотри в оба... Конечно, этот шепот мог не иметь никакого отношения к ночному клубу, но Катя не могла побороть ощущения, что где то в подвале под «Омикроном» бешено вращается гигантская шпуля, наматывая на себя нить ее судьбы и неумолимо подтягивая ее к центру каких то событий. То, что Катя была сыта всевозможными событиями по горло, дела не меняло — процесс шел в автоматическом режиме, заданном неведомым программистом.

"Если я не успею вовремя добраться до этого программиста, — подумала Катя, — размажет к чертовой матери в кабачковую икру, и костей не соберешь. Мама, мама, что я буду делать... мама, мама, как я буду жить? — Она невольно улыбнулась воспоминанию, стряхивая пепел с сигареты и думая о том, что в «Омикроне» пора бы хоть кому нибудь появиться, угроза заснуть прямо тут, пригревшись на солнышке, становилась все более реальной. — У меня нет теплого бельишка, у меня нет зимнего пальто... Если говорить о теплом бельишке, то придется таки принимать предложение Щукина. Что он там такое задумал? Божился ведь, что ничего криминального... Ну, божба современных бизнесменов недорого стоит, но все таки... Не официанткой же бегать. До первого покалеченного клиента... точнее, уже до второго.

А может, это мой ухажер, — встрепенулась она. — Кто его знает, кто он такой на самом деле? Позвонил из больницы скорой помощи, организовал торжественную встречу и лежит себе, ждет доклада... Пусть подождет. Вот отосплюсь и поеду навестить страждущего. Уж как он мне обрадуется!.."

К дверям ночного клуба подкатил яично желтый «Фольксваген жук» — не новенький «Битл», а старая модель, популярная с середины тридцатых годов и по сей день. Катя привычно умилилась при виде этого немецкого чуда, она всю жизнь испытывала непонятную симпатию именно к этой модели, несмотря на ее низкую мощность и весьма скромные габариты. Из «Фольксвагена», сильно хлопнув дверцей, выбрался Гоша. Катя едва не прыснула — владелец необыкновенно хорошо сочетался со своим автомобилем. Он и сам, похоже, прекрасно об этом знал — прежде чем направиться к крыльцу, он любовно похлопал машину по круглому капоту, словно это была лошадь.

Катя обрадовалась. В сложившейся ситуации Гоша представлялся ей наилучшим из возможных вариантов. В конце концов, он был приятелем Лизки Коноваловой... И вообще, Гоша — это был Гоша. Симпатичный Колобок и дрессировщик священных коров, в детстве обожавший Марка Твена. Катя поймала себя на том, что испытывает к нему довольно теплое чувство, и не только потому, что он ей помог. Пожалуй, ее симпатия происходила более всего из Гошиной безобидности — не так уж и мало, в конце концов...

Гоша обернулся на Катин оклик и удивленно задрал брови — они выпрыгнули из за массивной оправы его очков, как два мохнатых зверька, собрав кожу над собой смешными складками, похожими на стиральную доску.

— О ля ля, — сказал он на французский манер, — какой сюрприз! Откуда ты, прекрасное дитя? Только давай договоримся сразу — никаких домогательств. У меня в этом плане выдалась очень напряженная неделя, так что удовольствия не получим ни я, ни ты. О'кей?

— Расслабься, — сказала Катя. Мысль о том, чтобы заняться сексом с Колобком, казалась ей забавной, но не более того. — Я зверски хочу спать — просто спать, без затей.

— Тебя что, Лизка выгнала? — спросил Гоша. — Или наконец то нашелся клиент, который отважился переступить порог ее жилища?

— Я тебе потом расскажу, — после короткого раздумья ответила Катя. При всей ее симпатии к Гоше ей почему то казалось, что посвящать его в подробности утреннего происшествия — то же самое, что опубликовать их в «АиФе». — Так ты найдешь какой нибудь угол, в котором я смогу немного покемарить, не опасаясь, что твои священные коровы оттопчут мне нос?

— Священные ко... а, это, — рассмеялся Гоша. — Надо же, запомнила. Язык мой — враг мой. Конечно, найду. Спи спокойно, дорогой товарищ. Кстати, как прошел первый трудовой будень... или как правильно будет — будня?

— Правильно будет — сумасшедший дом, — сказала Катя, наблюдая за тем, как Гоша отпирает дверь своим ключом. — Я какому то хмырю морду расковыряла.

— Как же, — сказал Гоша, — наслышан. Если это был тот, о ком я думаю, то он давно напрашивался на что нибудь в этом роде. Просто до сих пор ему ни разу не посчастливилось нарваться на такую, как ты.

Он отключил сигнализацию, позвонил в службу охраны и назвал пароль. Катя стояла поодаль, откровенно зевая во весь рот. "Интересно, — подумала она, — откуда у него такая информированность?

Впрочем, чему тут удивляться: в коллективе, на восемьдесят процентов состоящем из баб, секрет — понятие очень относительное..."

— Пошли, — сказал Гоша, вешая трубку. — А сказки, если не секрет, — продолжал он, — тебе Щукин после этого никаких предложений не делал?

Катя приостановилась и внимательно посмотрела на своего собеседника, гадая, что может означать этот вопрос.

— В каком смысле? — осторожно спросила она.

— Молодец, — похвалил Гоша, — правильно себя ведешь. Уверен, что он к тебе с этим подкатывал. Не мог не подкатить, он в людях разбирается.

— Да с чем он должен был ко мне подкатить? — спросила Катя, которую в данный момент больше устраивала позиция человека, задающего вопросы.

Гоша же, как выяснилось, не имел ничего против того, чтобы ответить. Похоже, это был классический тип болтуна, и Катя про себя решила взять это на заметку.

— Это у него застарелый бзик на почве нервного переутомления, — сообщил он, широко шагая по коридору. — Он давно мечтает о скрытом охраннике — таком, чтобы с виду был сопля соплей, а на самом деле мог бы разобраться с кем угодно. Похоже, ты — идеальный вариант.

— Вот спасибо, — сказала Катя. — Я, значит, сопля соплей. Колобок несчастный!

— Соглашайся, — посоветовал Гоша, не обращая внимания на последнюю Катину реплику. — Это чистой воды каприз, а за свои капризы люди вроде Щукина хорошо платят. Даст Бог, не перетрудишься. В принципе, у нас тут довольно тихо, хотя бывает, конечно, всякое.

Катя неопределенно пожала плечами, не собираясь говорить ни да, ни нет. Гоша отпер ключом очередную дверь и пропустил Катю в каморку, в которой с трудом помещались обшарпанный письменный стол, старый вращающийся стул с рваным сиденьем и видавшая виды медицинская кушетка, накрытая вытершимся клетчатым пледом. Из за опущенных жалюзи в комнатушке царил зеленовато коричневый полумрак, мешавший Кате разобрать названия стоявших на захламленной полке книг. На стенах висели какие то фотографии и афиши, изо всех углов торчало нечто, свернутое в запыленные рулоны, а на спинке стула сиротливо висел расшитый концертными блестками лифчик.

— Гм, — сказал Гоша, быстро, но непринужденно сдергивая лифчик со спинки стула и забрасывая его в угол. — Прошу пардону. Я же говорю — напряженная неделя.

— Ничего, — сказала Катя, — мне даже нравится. Люблю бардак, особенно творческий.

— Какое уж тут творчество, — сказал Гоша и тяжело вздохнул. — В общем, располагайся.

— Погоди, — сказала Катя. — Я так понимаю, что это твой кабинет. Где же ты будешь работать?

— Работаю я в зале и на сцене, — ответил Гоша, — а здесь я сачкую и хлещу спиртные напитки в рабочее время. Иногда не один. В общем, разок я смогу и перебиться. Спи и ни о чем не думай. На двери есть задвижка. Я, между прочим, предусмотрительный, так что никто до тебя не доберется. Хотя я, признаться, был бы не прочь.

— Ты же никого не домогаешься, — устало сказала Катя и громко, с подвыванием зевнула. Она была благодарна Гоше, но сейчас ей хотелось только одного — чтобы он, наконец, ушел и дал ей поспать.

— А это, по твоему, домогательство? — удивился Гоша, и его брови снова выскочили на лоб, как две волосатые проворные гусеницы. — Я просто информирую, что если у тебя вдруг возникнут странные желания, то я не буду сильно брыкаться.

— У меня есть странное желание, — призналась Катя. — Не могу понять, с чем это связано, но мне до смерти хочется спать.

— Хамка, — констатировал Гоша. — Как и все бабы. Раба своих желаний и страстей. Была у лисы избушка ледяная, а у зайца лубяная... Спи, Патри кеевна.

Катя закрыла дверь на задвижку, проверив, надежно ли та привинчена и нет ли возможности открыть ее снаружи, и тяжело опустилась на кушетку. Откуда то издалека доносились зычные вопли Гоши. Видимо, его «священные коровы» уже собрались и настало время начинать репетицию. На стене приглушенно бормотал репродуктор. Катя дотянулась до шнура, выдернула вилку репродуктора из розетки, сняла кроссовки и легла, с наслаждением вытянув гудящие ноги. Зеленоватая полутьма мягко навалилась на нее, гася сознание, но Катя успела сделать последнее усилие — вынув из сумки пистолет, засунула его под подушку.

— Москва слезам не верит, — пробормотала она, засыпая.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31

Похожие:

Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconБакальская Катюша «У войны не женское лицо!»
Кто не слышал этого? Кто в это не верит? Вряд ли найдётся «умник», который бы усомнился в справедливости такого утверждения. И тем...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 icon«У войны не женское лицо…»

Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconПрофессия Девушка в форме Кто сказал, что охранник — не женское дело?
Фото Владимира Дорофеева. Марина продемонстрировала один из приемов, которым ее обучили на курсах охранников
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconПриложения Раздаточный материал для группы О. А. Воронина. Из книги
О. А. Воронина. Из книги «Гендерная экспертиза законодательства РФ о средствах массовой информации»
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconСветлана Алексиевич у войны не женское лицо 2005
...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconИнтервьюер: Воронина Татьяна Юрьевна Информант: Андрей Николаевич Интервью транскрибировал(а): Воронина Татьяна Юрьевна
Название проекта: «Блокада Ленинграда в индивидуальной и коллективной памяти жителей города»
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconРуководство к исполнению желаний тайная книга женщины марина Крымова
Соединяясь, два жизненных начала — мужское и женское — рождают любовь. Взаимопроникновение, слияние, как естественное проявление...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconЛекция №14 (№49). Закат белого движения. Крым, год 1920-й. Белая идея (епископ Вениамин Федченков "На рубеже двух эпох")
А всё-таки она была белая!]. “Добрая воля к смерти” (Марина Цветаева). (“Добровольчество – это добрая воля к смерти”)
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconСценарий патриотической песни: "У войны не женское лицо "
И война. То, что называлось войной, обрушилось, прежде всего необходимостью выбора. И выбор между жизнью и смертью для многих из...
Марина Воронина у смерти женское лицо Катюша – 02 iconАндрей Воронин, Марина Воронина Ночной дозор (боевик) – 1
Она — та что выживает там, где выжить невозможно. Та, которую ищут. Ищут враги. Та, которая ищет. Ищет правду. Она видит то, чего...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org