Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия



страница14/14
Дата26.07.2014
Размер1.78 Mb.
ТипЛитература
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

ЛИТЕРАТУРА ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ XVI ВЕКА

Поэзия этого периода продолжала развиваться под значительным влиянием Плеяды. Интерес к античной мифологии не угасал, культивировались типично ренессансные лирические жанры (ода, сонет и др.), синтез христианства и античности для многих оставался манящим горизонтом. [129-130]



Вместе с тем затяжные религиозно-политические войны (1562-1594) между католиками и протестантами привели к глубокому общественному кризису, сказавшемуся и на поэзии. Гуманистические идеалы либо обеднялись, утрачивали вселенский и гражданский характер, приобретали своеобразную камерность (как это случилось в творчестве ряда видных придворных поэтов - Филиппа Депорта (1546-1600), Жана Берто (1552-1611), Жака Дю Перрона (1556-1618), либо из предмета энтузиастического утверждения превращались в предмет “изображения”, эстетической “игры”. Такая рефлектирующая игра с ренессансной топикой в конце канцер привела к возникновению литературного направления маньеризма, черты которого заметны уже у Ронсара.
С другой стороны, в творчество таких авторов, как Р. Гарнье или Т. А. д'Обинье, начинают проникать мотивы тревоги и сомнения в античном гармоническом идеале, который стремилась выработать ренессансная культура предшествующего периода. В лирике Жана Спонда (1557 - ок. 1595) большое место занимают мрачные размышления о зле, царящем в мире, о бренности человека и непостоянстве его удела. Происходят изменения и в жанровой области: интимная элегия вступает в соперничество с витийственной одой, героическая поэма постепенно утрачивает популярность, готовится почва для возникновения прозаического романа. Лирика в целом внутренне перестраивается, в нее проникает барочное мироощущение, основанное на причудливом столкновении и сопряжении контрастных мотивов, идей и переживаний. В драматургии, наряду с классическими жанрами трагедии и комедии, на первый план все больше выдвигается трагикомедия.
Важнейшим явлением в литературе конца XVI в. была протестантская поэзия, представленная в первую очередь творчеством Гийома де Саллюста Дю Бартаса (1544-1590) и Теодора Агриппы д'Обинье (1552-1630).
Гугенот по убеждениям, Дю Бартас задался целью написать грандиозную религиозно-эпическую поэму, изображающую судьбы мира от его сотворения до страшного суда. В “Первой неделе” (1578), разделенной на семь песней, повествуется о семи днях творения. В 15 песнях незаконченной “Второй недели” (1584) излагается библейское предание о первых людях. Влияние ренессансной эстетики, и в частности эстетики Ронсара, на Дю Бартаса сказалось в активном использовании им [130-131] античных мифологических и исторических преданий. Однако преобладают в “Неделях” библейская образность и библейский пафос. Кроме того, Дю Бартас широко использовал натурфилософские представления своего времени, согласно которым между человеком и мирозданием, между всеми началами и стихиями живой и неживой природы существуют многочисленные символические связи и соответствия.
Вселенная видится Дю Бартасу как единый организм, внутренне одушевленный, пронизанный божественным теплом и этическим смыслом, доступным человеческому разумению. Отсюда космизм его поэмы и отсюда же - ее учительный пафос. За видимой дисгармонией реального мира Дю Бартас стремится провидеть его нравственную целокупность как свидетельство благой воли и мудрости творца. Свою поэму Дю Бартас мыслил как обобщение судеб человечества и как нравственный урок современникам. Это и обусловило ее широчайшую известность. “Неделя” была переведена на все основные европейские языки и оказала прямое влияние на Дж. Мильтона.
Выражением воинствующего протестантизма явились “Трагические поэмы” (написаны в 70-80-е годы XVI в., опубликованы в 1616) Т. А. д'Обинье, состоящие из семи книг. В первых трех (“Беды”, “Государи”, “Золотая палата”) преобладает нравоописательная направленность. В них изображаются несчастья Франции, истерзанной религиозными распрями ее “детей”, голодом, эпидемиями, насилием и т. п., бичуются виновники этих бедствий, светские и духовные владыки - Екатерина Медичи, короли Карл IX, Генрих III, их придворные, римские папы, неправедные судьи, преследующие протестантов. Реальная действительность второй половины XVI в. предстает в первых трех книгах как результат извращения естественного порядка мироздания, нуждающегося в восстановлении. Следующие две книги имеют повествовательный характер. В “Огнях” речь идет о преследованиях, пытках и казнях, которым подвергаются протестанты. В “Мечах” изображается война католиков против гугенотов и прославляется праведность и мужество реформаторов. В заключительных книгах (“Отмщения” и “Страшный суд”) господствует “пророческий” тон: в “Отмщениях” изображается непосредственное вмешательство бога в земные дела и те кары, которые он обрушивает на тиранов и гонителей “истинной веры”; в “Страшном суде” торжествует [131-132 ] воля божья: праведные и неправедные получают загробное воздаяние.
Образная система “Трагических поэм” основана на взаимном проникновении четырех пластов. В историческом пласте изображаются реальные лица и ситуации эпохи религиозных войн. Однако история для д'Обинье - это всего лишь совокупность конкретных примеров, с помощью которых воплощается вечный, надвременной смысл происходящего на земле. Так, Екатерина Медичи для д'Обинье - это новая Иезавель, испанский король Филипп II - “Ирод торжествующий” и т. п. Поэтому второй пласт поэмы образует библейская и античная мифологическая топика. Мифологическая образность свидетельствует о влиянии ренессансной эстетики на д'Обинье; однако, как и у Дю Бартаса, преобладают библейские мотивы. Третий пласт - символико-аллегорический, непосредственно возрождающий давнюю средневековую традицию (здесь действуют Истина, Фортуна, Добродетель, Правосудие, Благочестие и др.). Четвертый пласт - арена борьбы сверхприродных сил - бога и сатаны, ангелов и демонов. В целом “Трагические поэмы” представляют собой грандиозное видение мирового сражения между добром и злом, а сам д'Обинье ощущает себя ветхозаветным пророком, которому открылась высшая истина и необходимость ее конечного апофеоза.

Развитие французского литературного языка, все более теснившего латынь, а также значительное расширение круга образованной публики привели во второй половине XVI в. к расцвету прозаических жанров. При этом на первом плане оказались не новелла и даже не роман, а разного рода “ученые” произведения, отражавшие рост интереса французского общества к знаниям в области природы, истории, географии, философии и т. п. В этой связи прежде всего развиваются переводы - как с древних, так и с новых европейских языков. Выдающимся писателем-переводчиком был Жак Амио (1513-1593), которому принадлежат переводы “Параллельных жизнеописаний” (1558/1559) и “Моральных сочинений” (1572) Плутарха.


Однако главную роль в развитии французской прозы сыграла гуманитарная литература. Такова прежде всего историография, где традиционный жанр хроники уступил место мемуарам - живым свидетельствам непосредственных участников гражданских и политических событий [132-133] второй половины XVI в. Известностью пользовались “Комментарии” (1592) маршала Блеза де Монлюка (1502-1577), а также “Жизнеописания знаменитых людей и великих полководцев” аббата Брантома (1540-1614) - хроника придворной жизни, составленная из биографий известных современников (80-90-е годы; опубликована в 1665-1666 гг.). Одним из лучших образцов французской прозы XVI в. являются десятитомные “Исследования о Франции” (1561-1621) Этьена Пакье (1529-1615) - эссе и заметки, посвященные истории страны, нравам ее народа, вопросам политики, литературы и языка. Общественные конфликты второй половины столетия вызвали к жизни большую политическую литературу создававшуюся как в католическом, так и в протестантском лагерях. Антикатолическую направленность имела сатирическая “Апология Геродота” (1566) знаменитого гуманиста и издателя Анри Этьена (1531-1598). Наиболее известным памятником публицистической мысли XVI в. и одной из вершин гражданского самосознания во Франции явился трактат Этьена Ла Боэси (1530-1563) “Рассуждение о добровольном рабстве” (1552-1553), проникнутый антитираническим пафосом и доказывающий, что монархия, основанная на принуждении, извращает самое человеческую природу. Наконец, вторая половина XVI в. отмечена развитием философско-моралистической прозы, выдающимся представителем которой был Мишель Монтень.

Мишель Монтень

Мишель Эйкем де Монтень (1533-1592) происходил из обеспеченной дворянской семьи. Он получил домашнее гуманистическое воспитание, а затем окончил коллеж в Бордо. В течение многих лет Монтень исполнял должность советника парламента, а затем и мэра Бордо. Обладая скромным общественным темпераментом, он тяготился службой, а в 1585 г. окончательно вышел в отставку и поселился в родовом поместье. Главным делом всей второй половины жизни Монтеня стали уединенные медитации, вылившиеся в уникальное во французской литературе морально-философское сочинение - три книги “Опытов”, опубликованные в 1588 г. Вплоть до самой кончины Монтень продолжал вносить в свою работу все новые и новые дополнения, которые были учтены в посмертном издании “Опытов” (1595). [132-133]



Мысль Монтеня развивалась в русле гуманистической философской традиции: его мало волновали собственно богословские вопросы (хотя в целом он оставался в рамках ортодоксального католицизма, полемизируя как с протестантами, так и с атеистами) и еще меньше - естественные науки. Монтень был целиком сосредоточен на природе человека как морального существа, но в понимании этой природы он разительно отличался от гуманистов классического периода Ренессанса. Так, если для знаменитого итальянского философа XV в. Дж. Пико делла Мирандолы, давшего квинтэссенцию христианско-гуманистического антропоцентризма, человек благодаря свободе, которой наделил его бог, способен превратиться в “возвышенное” и “божественное” создание, лишь “облеченное в человеческую плоть”, то Монтеня человек интересует не в его величии, которого дано достигнуть немногим, но в его обыденной обыкновенности, представляющей собой общий удел. “Рассмотрим же человека, взятого самого по себе, без всякой посторонней помощи, вооруженного лишь своими человеческими средствами и лишенного божественной милости и знания, составляющих в действительности всю его славу, его силу, основу его могущества. Посмотрим, чего он стоит со всем этим великолепием, но с чисто человеческим вооружением” (II, XII). И, словно полемизируя с ранней гуманистической доктриной, добавляет: “По суетности воображения он равняет себя с богом, приписывает себе божественные способности, отличает и выделяет себя из множества других созданий”, тогда как в действительности “он помещен среди грязи и нечистот мира, прикован к худшей, самой тленной и испорченной части вселенной, находится на самой низкой ступени мироздания, наиболее удаленной от небосвода, вместе с животными наихудшего из трех видов” (там же).
Монтень отнюдь не стремится мизантропически принизить человека, ему прекрасно известны его преимущества (неисчерпаемая свобода воображения, бесконечная пытливость ума и т. п.), но он знает и то, что преимущества эти всегда чреваты потерями и несчастьями - “пороками, болезнями, нерешительностью, смятением и отчаянием” (там же). Монтеню открылось не величие человека, а его исключительная изменчивость, сложность, противоречивость. Новаторство Монтеня - в анализе этой жизненной многозначности человеческих существ, [134-135] что объясняет принципиальные особенности “Опытов”, прежде всего - их композицию.
Эта композиция на первый взгляд совершенно хаотична: внешне книга представляет собой фрагментарное соединение наблюдений, примеров, анекдотов, цитат и сентенций, распределенных по главам, не имеющим между собой никакой видимой связи, а внутри глав господствует принцип сугубо ассоциативного сцепления мыслей. Тем не менее сам Монтень подчеркивал, что его мысли “следуют одна за другой - правда, иногда не в затылок друг другу, а на некотором расстоянии, но они все же всегда видят друг друга хотя бы краешком глаза” (III, IX): “Опыты” построены на сквозном движении мысли Монтеня через самый разнородный материал - движении, которое предстает как постоянный поиск, устремленный в бесконечность.
Что же ищет Монтень и почему незавершим его поиск? Прежде всего он ищет самого себя, поскольку Мишель де Монтень является в “Опытах” не только субъектом, но и объектом анализа. Тезис, заявленный уже во вводном обращении “К читателю” (“содержание моей книги - я сам”), неоднократно подчеркивается и варьируется на протяжении всех “Опытов”, которые в литературном отношении в значительной своей части принадлежат к жанру “самоизображений”, “самоописаний”. Среди знаменитых предшественников Монтеня в этом жанре был Аврелий Августин (354-430) с его “Исповедью” (ок. 400) и французский философ Пьер Абеляр (1079-1142), автор автобиографической “Истории моих бедствий” (1136), а среди потомков - Ж.-Ж. Руссо, также написавший “Исповедь”. Специфика “Опытов” раскрывается на фоне этих произведений.
Что касается Августина, то при всей своей удивительной искренности, доходившей до саморазоблачения, его исповедь строилась на отождествлении личности автора с готовым, хотя и изнутри пережитым образом “язычника”, прошедшего через духовный кризис и обратившегося к истинной религии, т. е. в основе своей имела топику, характерную для христианской литературы, дополненную к тому же установкой на соборность и дидактичность. Эта установка в принципе чужда Монтеню, как чуждо ему и самоотождествление с какими-либо устойчивыми социальными образами-масками: “Нужно добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний [135-136] облик нельзя делать сущностью, чужое - своим... Господин мэр и Мишель Монтень никогда не были одним и тем же лицом, и между ними всегда пролегала отчетливо обозначенная граница” (III, XIII). Монтень, таким образом, последовательно противопоставляет социальную “кажимость” человека, воплощенную в его “делах и творениях”, пусть и выдающихся, его внутреннему “бытию”, пусть и скромному.
С другой стороны, в отличие от Руссо, анализ собственного “я” у Монтеня не предполагает и субъективного эгоцентризма. Руссо, желая показать “своим собратьям одного человека во всей правде его природы”, не только настаивал на своей оригинальности (“Осмеливаюсь думать, что я не похож ни на кого на свете. Если я не лучше других, то по крайней мере не такой как они”), но и был убежден, что именно она способна сделать его интересным для окружающих. Для Монтеня же аналитическая интроспекция нужна и возможна лишь постольку, поскольку автор считает себя именно похожим на других: “...все люди - одной породы и все они снабжены в большей или меньшей степени одинаковыми способностями и средствами познания и суждения” (I, XIV); “у каждого человека есть все, что свойственно всему роду людскому” (III, II). Вслушаться в себя нужно затем, чтобы открыть путь к познанию всего человечества, - вот первая черта исследовательского метода Монтеня. При этом, однако, сама напряженность такого вслушивания определяется убеждением автора в том, что ему неведома его собственная личность, а следовательно, и сущность всех прочих людей, которая как раз и должна быть выявлена в процессе написания “Опытов”. Этим объясняется само название книги Монтеня, которая есть не что иное, как множество “опытов”, “экспериментов”, поставленных автором над самим собой.
Монтень не полагается на одну интроспекцию, он жадно вслушивается не только в себя, но и во все множество существующих мнений о человеке, он буквально впитывает в себя мудрость буржуа и крестьян, политических деятелей и военных, поэтов и публицистов, и, конечно, в первую очередь - мудрость древних философов. “Расспрашивать” других, “созерцать свою жизнь в зеркале других жизней” (III, XIII) - такова вторая черта метода Монтеня, чьи книги есть постоянный и напряженный диалог автора со всем человечеством. [136-137]
Однако - и здесь заключена третья, основная черта “Опытов” - такая напряженность то и дело перерастает у Монтеня в открытую настороженность: автор явно не решается довериться какому-либо одному авторитетному мнению (даже своему собственному), отбросив при этом все остальные. Поэтому повествовательный принцип Монтеня заключается не в доктринальном изложении тех или иных учений о человеке (стоических, эпикурейских, скептических и т. п.), а в их оговорочном пересказе: Монтень никогда не отвергает их полностью, но всегда сохраняет по отношению к ним критическую дистанцию. Так, в одном месте он как будто принимает сторону стоиков, когда пишет, что терпеть всяческие лишения - “...спать на голой земле, выносить в полном вооружении полуденный зной...” и т. п. как раз и значит “выказывать то превосходство, которым мы желаем отличаться от низменных натур” (I, XIV), однако в другом говорит прямо противоположное: “Предвосхищать возможные удары судьбы, лишать себя удобств... спать на голых досках... искать страданий...- это чрезмерные проявления добродетели” (I, XXXIX).
Так построена не только вся книга, но и каждая глава, нередко даже - каждый абзац: на любой аргумент Монтень находит контраргумент, на любой пример - контрпример. Постоянно сталкивая между собой различные мнения, Монтень обнажает односторонность каждого из них, отчего вся книга оказывается проникнутой легким духом иронии. Однако, в отличие, например, от Рабле, охотно пользовавшегося тем же приемом, Монтень делает это не затем, чтобы вскрыть жизненную неадекватность подобных мнений, а наоборот, чтобы показать их относительную справедливость, что видно из самого отношения автора “Опытов” к античным философам: “Писания древних... прельщают меня и влекут туда, куда им угодно; тот из них, кому я внимаю в данный момент, всегда кажется мне самым правым: я полагаю, что все они правы по очереди, хотя и противоречат друг другу” (II, XII).
Монтень убежден, что людей “мучают не сами вещи, а представления, которые они создали себе о них” (I, XIV) и которые они пытаются превратить в универсальную норму. Вот эту-то универсальность и ставит под сомнение автор “Опытов”. При этом Монтень стремится не ускользнуть от ответа, но по возможности примирить и согласовать разные ответы между собой; им движет не эклектизм, но ощущение того, что ни в одну минуту жизни человек не [137-138] бывает равен самому себе, что под влиянием плоти, расположения духа, воображения, внешних обстоятельств и т. п. он постоянно меняется: “Застенчивость и заносчивость... болтливость и молчаливость, трудолюбие, расслабленность, находчивость, тупоумие, печаль, благодушие, лживость, правдивость... все это я вижу в себе всякий раз, когда поворачиваюсь новой стороной; и всякий, кто изучает себя внимательно, находит в себе такую же нестройность и внутреннее несогласие” (II, XII). Если истина о человеке и существует, то она, по Монтеню, может заключаться только в наиболее полном охвате неустранимого разнообразия человеческой натуры. Для него нет метафизически неизменной “сущности” человека и нет неподвижного психологического единства человеческой личности. Для Монтеня “подлинный” портрет индивида может состоять лишь из “бесконечного множества лиц” (III, XIII). Понятным становится неудержимое стремление автора “Опытов” делать все новые и новые дополнения к своей книге, ибо, вопреки ее формальной законченности, по сути своей она осталась не только незавершенной, но и принципиально незавершимой, ибо и собственное и чужое “я” открылось Монтеню как неисчерпаемое и завораживающее чудо, как тайна, в которую можно вникать до бесконечности.
Вникать, но не углубляться: богатство монтеневского человека имеет “горизонтальное”, а не “вертикальное” измерение. Все разнообразие человеческих лиц располагается у Монтеня в одной-единственной - моральной - плоскости, рационально очерченной и находящейся в светлом поле человеческого сознания. Монтень не знает, более того - сознательно избегает всего, что выходит за круг рационалистически понятой нравственности. Ему неведомы ни бездны человеческой души, которые исследовал Августин, ни экстатические вершины духа, на которые поднимались христианские пророки и святые, ему чуждо напряженно-экзистенциальное переживание бытия, столь свойственное впоследствии, например, Паскалю; он вообще сторонится всего конфликтного и трагического в человеческой жизни. Причина - в своеобразном оптимизме мировосприятия Монтеня, которое представляет собой характерную модификацию ренессансного гуманизма в поздней фазе его развития. Это опять-таки хорошо видно из сопоставления Монтеня с Пико делла Мирандолой. “Если ты увидишь ползущего по земле на животе, ты увидишь не человека, а кустарник, и если ты [138-139] увидишь кого-либо... охваченного соблазнами раба чувств, ты увидишь не человека, а животное”, - писал Пико. Для Монтеня же человек способен выступить и в своих наиболее благородных и наиболее низменных проявлениях, уподобиться ангелу и животному, но при этом во всех случаях быть именно человеком, которого автор “Опытов” прочными нитями прикрепляет к земле и к земной жизни.
Суть позиции Монтеня в том, чтобы, рассмотрев человека вне божественной поддержки, т. е. “во всем ничтожестве человеческого удела” (II, VI), отказавшись от героизации человеческого рода, не преисполниться презрения к нему, но попытаться открыть “искусство жить достойно” не в экстремальных, а в самых обыденных ситуациях. Искусство это, по Монтеню, заключается в том, чтобы следовать принципу “умеренности”, не возноситься слишком высоко и не падать слишком низко, не привязываться чрезмерно к вещам, к людям и к идеям, “ибо самая великая вещь на свете - уметь быть в своем распоряжении” (I, XXXIX). Это умение как раз и придает человеку новое - по сравнению с классическим Ренессансом - “достоинство”. Оно - не в горделивом самолюбовании ученого гуманиста, вознесшегося над “толпой”, но и не в отчаянном вопрошании или в безнадежном бунте против “человеческого удела”, а в открытом его приятии, в согласии до конца исчерпать и пережить “условия человеческого существования”, потому что “в конечном счете это и есть наше бытие, это и есть наше все” (II, III).
В “Опытах”, таким образом, сохраняется главная черта классического эрудитского гуманизма - интерес к человеку и к миру его духа во всех возможных проявлениях. Вместе с тем Монтень - яркий представитель именно позднеренессансного сознания: “героический энтузиазм” и вера в безграничные познавательно-этические возможности человека уступают у него место убеждению в том, что “уловить бытие” столь же невозможно, как и удержать в руке пригоршню воды. С одной стороны, такая позиция приводит Монтеня к искреннему восхищению многообразием человеческой мудрости и человеческих мнений; он любовно перебирает эти мнения, словно жемчуг в шкатулке, никогда не отвергая их полностью, но и не привязываясь к ним до конца. Поэтому скептицизм Монтеня имеет ярко выраженную антидогматическую (в том числе и антицерковную) направленность: он в принципе противостоит любым формам авторитаризма. С другой [139-140] стороны, однако, такой скептицизм таил в себе серьезную опасность релятивизма, неумение отличить истину от лжи. В этом отношении “Опыты” непосредственно воплощают в себе кризисную ситуацию, в которой оказалась ренессансная культура, подвергшая себя критической рефлексии, но не сумевшая преодолеть своего релятивизма. Попытки такого преодоления относятся уже к постренессансной эпохе.

ПРИМЕЧАНИЯ


1 Основные поэмы цикла: “Песнь о Гильоме”, “Коронование Людовика”, “Нимская телега”, “Взятие Оранжа” и др.
2 Основные поэмы цикла “мятежных баронов”: “Рено де Монтобан” (“Четыре сына Эмона”), “Ожье Датчанин”, “Рауль де Камбре”, “Жирар де Руссильон” и др.
3 Этот жанр не следует путать с лирическим жанром лэ.
4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 346.
5 Кок-а-лан (букв.: “с петуха на осла”) - комический жанр средневековой поэзии, заключающийся в нагромождении самых разнообразных нелепостей.
6 Роман состоит из пяти книг. Первая (“Гаргантюа”) была написана в 1534 г.; Вторая (“Пантагрюэль”) - несколько раньше, в 1532 г.; Третья книга вышла в свет после большого перерыва - в 1546 г., а Четвертая - через два года (1548); ее расширенная редакция появилась в 1552 г. Пятая книга была опубликована уже после смерти Рабле - в 1564 г., и ее авторство в точности не установлено.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Похожие:

Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература средневековой Европы
Период культуры раннего и классического средневековья охватывает почти 10 веков, с 5 по конец 14 в., т е с момента падения Западной...
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература древней греции а. Литература периода классики: Гомер "Илиада" Гомер "
Эпос раннего Средневековья Ирландские саги. // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973, с. 547-792 или Ирландские саги. М., 1961,...
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература (для романо-германского и классического отделений)
Эпос раннего Средневековья Ирландские саги. // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973, с. 547-792 или Ирландские саги. М., 1961,...
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература средневековья. Общая характеристика литературы Средневековья
Вергилий, а потом и другие. Античность была необходима, т к часто являлась единственным источником знаний) и христианства (религиозные...
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЭпосы, легенды и сказания Эпос о Гильгамеше
«Библиотека Всемирной Литературы, том Поэзия и проза Древнего Востока.»: Художественная Литература; Москва; 1973
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия icon1. Литература средних веков: общая характеристика. Эстетика Средневековья
Собеседование по текстам, письменная самостоятельная работа по теоретическим проблемам жанра героического эпоса Средневековья
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература до 1917г. 12 Русская литература (1917- ) 14 Поэзия 20

Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconЛитература до 1917г. 11 Русская литература (1917- ) 13 Поэзия 22

Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconВопросы к экзамену Периодизация искусства западноевропейского средневековья
Архитектура раннего средневековья: типология, стилистика, особенности национальных школ
Литература раннего Средневековья Литература развитого средневековья Поэзия голиардов Героический эпос Рыцарская поэзия iconВопросы к экзамену Периодизация искусства западноевропейского средневековья
Архитектура раннего средневековья: типология, стилистика, особенности национальных школ
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org