А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений



Скачать 308.93 Kb.
Дата12.09.2014
Размер308.93 Kb.
ТипДокументы
А.А. Клинцов
Трансформация политических архетипов

в системе международных отношений

постсоветской Центральной Азии
Проблема, вынесенная в заголовок данного раздела, как и все иные, наличест­вующие в нашей работе, не получила должной рефлексии в научной мысли. Вместе с тем, многие как бы приближаются к ней, но не дают ей конкретных формулировок. Например, исследователь Л.Н.Лыскова не упоминает о политических архетипах, но близко подходит к ним, указывая, что кризис в странах ЦА «приводит к своеобразной социальной инверсии: нация как бы сводится к своим этническим истокам. В резуль­тате чего мощные всплески архаики осложняют отношения между нациями и этносами, приводят к этнонациональным конфликтам».1 На наш взгляд, «мощные всплески архаики» и указанная выше «социальная инверсия» как возвращение к этническим истокам как раз и есть действие политических архетипов, поскольку в царский у период они действовали, но пресекались властями, а в советский прессинговались к государственной властью и проповедями интернационализма, братства и дружбы между народами. Но в реальных отношениях между этносами и в тот, и в другой период присутствовали латентные признаки конфликтогенности. Например, таджики никогда не соглашались с отнесением того же Самарканда к ведению властей Узбекистана. Узбеки Чимкентской области считали, что она должна принадлежать не Казахстану, а Узбекистану. Ряд примеров, конечно, можно продолжить. Понятно, что «всплеск» такой «архаики» (политических архетипов) не мог не повлиять на реалии международных отношений между непосредственно государствами самой Централь­ной Азии. Отчасти поэтому они предпочли развивать отношения с «дальним зару­бежьем», чтобы заручиться всесторонней поддержкой мирового сообщества.

Клинцов. А.А. – соискатель (Москва).



Трансформация политических архетипов в системе международных отношений в Центральной Азии в постсоветский период, на наш взгляд, связана прежде всего с проблемой: кто именно будет определять их основное содержание и векторы. История зарубежного государства и права свидетельствует, что в президентских республиках такая роль, как правило, принадлежит главе государства и формируемому им прави­тельству, подчиненному, соответственно, ему же. Однако, в странах с развитой демократией, кроме президента, в формировании содержания международных отно­шений и дискурса внешней политики государства в целом принимают активное участие и все иные властные институты (прежде всего, парламенты как законодатель­ная власть), а также и оппозиция (особенно, в странах с двухпартийной системой). Классическим примером в данном случае выступают США.
В парламентских респуб­ликах ведущая роль в формировании внешнеполитического курса и всей системы международных отношений принадлежит правительствам, прежде всего, их руково­дителям как лидерам победившей на парламентских выборах партии. Но в демократи­ческих государствах такого типа при формировании системы международных отно­шений и важнейших направлений внешней политики большая роль принадлежит парламентам и иным институтам власти, не исключая и оппозиции, роль которой зависит от того, какая партийная система сложилась в государстве. Естественно, что при двухпартийной системе роль главной оппозиционной партии в парламентских республиках едва ли не более значительна, чем в президентских. Зато в демократиче­ски развитых парламентских республиках роль главы государства в формировании системы международных отношений и внешней политики в целом сведена фактиче­ски к минимуму и сведена преимущественно к приему верительных грамот послов иностранных государств. Классическим примером такого рода могут служить ФРГ или Италия. Такая же роль в основном отведена и монархам в развитых западных демократиях, хотя в ряде случае они демонстрируют известную внешнеполитическую активность (например, король Испании Хуан Карлос Бурбон), контролируемую и регулируемую, однако, их правительствами.

Мы сделали такое отступление в сферу истории зарубежного государства и права потому, что после неожиданного приобретения независимости и суверенитета в результате распада СССР страны Центральной Азии (вернее, их элита) устремили свои взоры к Западу и стали заявлять о своей приверженности к демократическим ценностям.Даже президент Туркменистана С. Ниязов (Туркменбаши) тоже говорил о демократии, хотя он и имел о ней весьма специфические представления. Соответст­венно, основные векторы развития международных отношений центрально-азиатских государств, а равно и дискурс их внешней политики, были связаны с Западом, а, точнее, с США и Евросоюзом. Отношения с Турцией тоже рассматривались как прозападные, поскольку она оказалась единственным мусульманским государством в компании западных демократий и дискурс ее внешней политики и международных отношений тоже был явно «вестернизированным». Международные отношения государств Центральной Азии с «родным» мусульманским миром в 1990-х гг. отошли на второй план, за исключением вышеупомянутой нами исламской, но «западной» по существу Турции. Мы не исключаем, что, оказавшись неожиданно на «распутье» в качестве новоявленных независимых и суверенных образований, страны Центральной Азии оказались, образно говоря, в некоторой внешнеполитиче­ской «прострации». Их политическим элитам сразу понравились и независимость, и суверенитет, и все иное с ними связанное. Поэтому, в отличие от мнения большин­ства населения своих стран, выраженного на мартовском 1991 г. референдуме о судьбе СССР, им уже не хотелось возвращаться назад в таковой, тем более, что «демократические» порядки в ельцинской России воспринимались ими крайне негативно. Но более всего им хотелось самим управлять своими государствами и народами, причем максимально успешно с тем, чтобы доказать, что независимость и суверенитет пришлись во благо, а не во вред благосостоянию народов. Но для этого нужны были средства. Ельцинская Россия дать их не могла в результате «реформ» она сама деградировала, а уровень материального благосостояния большинства ее населения существенно снизился по сравнению с советским периодом. Таким образом, у лидеров центрально-азиатских государств оставался единственный состоятельный спонсор Запад. Но он требовал в обмен на свою помощь полного отречения от «тоталитарного» советского прошлого и утверждения стран Централь­ной Азии на «рельсах» демократического развития. Естественно, что при этом от них требовались и внесение соответствующих (прозападных) корректив в систему международных отношений и внешней политики. В разной мере, но такие требова­ния были восприняты политическими лидерами и элитами государств Центральной Азии. В странах региона стали много говорить и писать о «демократизации» внутренней и внешней политики. Демократические идеи получили конституционное оформление. Это нашло свое выражение в основных законах Туркменистана (принят в мае 1992 г.), Узбекистана (декабрь 1992 г.), Казахстана (январь 1993 г.), Кыргыз­стана (май 1993 г.) и Таджикистана (ноябрь 1994 г.). У многих закрепление демокра­тических институтов и норм в конституциях государств Центральной Азии вызвало весьма положительные эмоции и, прежде всего, разумеется, на Западе. Оппозиция в этих странах тоже была исполнена больших надежд. Но они не сбылись. Как это ни парадоксально, но конституции являются документами высшей юридической силы только в развитых демократических странах, хотя даже здесь их нормы нередко нарушались и нарушаются. Например, в сентябре 1939 г. правитель­ство Франции в «обход» конституционных установлений объявило войну Германии. Конституционное право зарубежных стран свидетельствует, что самые велеречивые и многообещающие конституции принимались диктаторскими режимами. Например, конституция Гаити во времена зловещего деспота Ф.Дювалье изобиловала гуманны­ми формулировками и радужными намерениями. То же можно сказать и о конститу­ции Бразилии времен правления в ней «черных генералов». А о конституциях государств Тропической Африки и говорить не стоит. В то же время реальная действительность в указанных нами странах была полярно противоположной смыслу их основных законов. Поэтому, на наш взгляд, идеализация конституций, придание им сакрального ореола в глазах сограждан - дело государственное, важное, нужное и благородное, но научное исследование должно опираться на факты, а не на идеолого-правовые постулаты. А факты свидетельствуют о том, что реальное положение дел в государствах Центральной Азии во многом расходится с их конституционными установлениями. И это не только наш вывод. Немецкий политолог Р.Крумм писал в связи с этим о том, что власти государств Центральной Азии «с момента обретения своими странами независимости пытаются совместить несовместимое - западную модель демократии с системой правления, обеспечивающей правящим президентам практически бесконтрольную власть. При этом структуры государственной власти продолжают оставаться слабыми».2 Он также указывал, что в странах Центральной Азии до сих пор нет элементарных институтов: независимых правовых систем, парламентов, парламентского контроля, а равно реальных прав человека, свободных и справедливых выборов, независимого суда и др.3 Такого же мнения придержива­ются и многие другие исследователи как зарубежные, так и центрально-азиатские. Все это свидетельствует о правоте сделанного нами выше вывода о том, что нынеш­ние конституции государств Центральной Азии расходятся с реальным положением в них, а, проще говоря, они не «работают». Но в чем причины такого статус-кво? Конечно, сегодня существует много ответов на данный вопрос. В сложившемся ныне положении в странах Центральной Азии, учитывающем не только материаль­ное благосостояние населения, но и многие иные стороны их жизни; проблемы функционирования политических систем, действий власти как таковой, ее отдельных «ветвей», государственных и общественных институтов, оппозиции и т.д., винят, как правило, «диктаторские» поползновения высших руководителей, игнорирующих демократические процессы, либо открыто противостоящих им. Естественно, что все это распространяется и на сферу международных отношений государств региона, представляющих особенный интерес для нашего исследования. Это особенно важно, поскольку, как это уже отмечалось, международные отношения стран Центральной Азии в настоящее время находятся пока еще в процессе становления; они не сформировались должным образом в каждом из государств, а региональная система таких отношений тоже еще не сложилась, а потому пребывает в аморфном состоянии. В отличие от стран с развитой демократией, где в формировании содержания между­народных отношений, как отмечалось выше, принимают участие различные государ­ственные и общественные институты, в государствах Центральной Азии подобного рода отношения в настоящее время персонифицируются с носителями высшей власти. Поэтому мы часто слышим, читаем и говорим: «политика Назарбаева», «политика Каримова» и т.д. Следует заметить, что такая персонификация системы международных отношений и государственной внешней политики существует и в демократически развитых странах

где тоже часто фигурируют определения, вроде: «политика Буша-младшего», «политика Меркель», «политика Саркози» и т.д. Но степень персонификации системы международных отношений и внешней политики в западных странах, безусловно, имеет иное содержание и присущий ему смысл. На Западе подобного рода определения означают не столько внешнюю политику конкретного лица, сколько политику возглавляемого им государства или правитель­ство, а равно тех политических сил и движений, которые привели их к власти, ради выражения их интересов. Поэтому часто изменение персонификации внешней политики и системы международных отношений в западных странах не приводит к значительным переменам в их курсе и содержании. Вряд ли кто станет серьезным образом считать, что смена «политики Буша-младшего» на «политику Обамы» может коренным образом изменить всю систему международных отношений и внешней политики США, их векторы, политические преференции и т.п. Но главное, и мы еще раз подчеркнем это, в формировании системы международных отношений и внешней политики стран с развитой демократией принимают участие широкий диапазон государственных и общественных институтов, не исключая, естественно, и оппозиционных, имеющих свои внешнеполитические интересы и установки. Поэто­му изменения в содержании международных отношений и общем курсе внешней политики на Западе носят эволюционный характер, адекватный изменению расста­новки сил на мировой арене.

Совершенно иное мы наблюдаем в развивающихся странах, с неразвитыми демократическими институтами. Например, в 1960-х гг. в Индонезии «политика Сукарно» сменилась «политикой Сухарто», которая была фактически диаметрально противоположной первой. Такого рода радикализм в изменении характера международных отношений и курса внешней политики можно часто наблюдать в развивающихся странах арабского мира, Африки, Латинской Америки. Почему так происходит? По воле обстоятельств или так называемых «сильных личностей»? Есть тоже разные ответы на эти вопросы? Но мы считаем, что все зависит от объективно сложившегося в той или иной стране развивающегося мира, с неразвитыми демократическими институтами западного образца, политиче­ского архетипа «власть-народ». В той же Индонезии народ совершенно не знал о том «верхушечном» перевороте, который готовило руководство коммунистической партии в сговоре с президентом Сукарно и при поддержке маоистского Китая. И когда он не удался, то народ встал на сторону победителей и приветствовал гонения на рядовых коммунистов, которых к дню переворота (30 сентября 1965 г.) в Индоне­зии насчитывалось более 3 млн. Впрочем, и сами сотни тысяч бывших коммунистов (преимущественно крестьян) поспешили публично осудить организаторов переворо­та и заявить о поддержке нового режима генерала Сухарто. «Верхушечные» перево­роты, организуемые государственным департаментом США и ЦРУ, были долгое время ядром политического архетипа власти в странах Латинской Америки. И они удавались, несмотря на то, что в это же время большинство народа в стране очеред­ного путча были насквозь проникнуты духом антиамериканизма. Куба тоже не была исключением из этого правила - исключением было то, что после революции 1959 г. ее власти впервые бросили серьезный вызов США. И лишь относительно недавно власти некоторых стран Латинской Америки последовали Кубе в указанном отноше­нии, встав на открыто антиамериканские позиции, поскольку тактика проамерикан­ских «верхушечных» переворотов, инициировавшихся США, исчерпала себя.

«Ядром» политического архетипа «власть-народ» в странах Тропической Африки была перманентная борьба трайбов. Впрочем, она и сейчас остается им же. Естест­венно, что при таком положении международные отношения и внешняя политика стран развивающегося мира были весьма неустойчивыми и часто пришедший к власти режим менял их на диаметрально противоположные, что не вызывало ника­ких протестов со стороны большинства населения, политическое сознание которых было утилитарным и укладывалось лишь в «прокрустово ложе» собственных жиз­ненных интересов, часто весьма далеких от проблем внешней политики и междуна­родных отношений. Во время противостояния двух супердержав - СССР и США «диаметральное» изменение содержания последних приносило победившим режи­мам в развивающихся странах и политические, и материальные выгоды. Пришедший к власти проамериканский режим тут же получал полное юридическое признание и всеобъемлющую материальную и политическую поддержку со стороны США и иже с ними. Утвердившийся у власти антиамериканский режим получал то же самое от СССР и их партнеров по социалистическому лагерю и просоветскому сегменту мира развивающихся стран. Естественно, что после этого и просоветские, и проамерикан­ские режимы в развивающихся странах покорно следовали в фарватере внешней политики и международных отношений своих супердержавных «патронов». Впро­чем, и после исчезновения противостояния двух супердержав, устоявшиеся модели внешнеполитических ориентиров развивающихся стран в системе международных отношений, на наш взгляд, не претерпели серьезных изменений. «Кульбиты» в их внешней политике продолжаются и будут продолжаться впредь. «Монополярный» мир во главе с США - это, по нашему убеждению, утопия или миф. Согласно диа­лектике, явление и т.п. (а тем более весь мир) могут быть целостными только за счет борьбы противоположностей в них. На смену утраченному «полюсу» (СССР) уже пришли другие - Россия и Китай. Приобретают «полярный» статус Индия и Бразилия.

Таким образом, диапазон выбора внешнеполитических ориентиров в системе международных отношений у развивающихся стран становится шире, что находит свое проявление уже сегодня, в т.ч. и в рассматриваемом нами регионе Центральной Азии. Собственно, все вышеизложенное приводится нами с тем, чтобы была более ясна рассматриваемая проблема именно применительно к ее государствам. То, что они относятся к когорте развивающихся стран сегодня может вызвать сомнения только у представителей у их властных элит. Но, во-первых, после распада СССР У фактически все государства Центральной Азии превратились из индустриально-аграрных в аграрно-индустриальные. Значение сырьевого сегмента в их экономике неуклонно растет, тогда как развитие индустриального сектора пребывает в состоянии застоя, а то и деградации. Во-вторых, отнесение государств Центральной Азии к разряду развивающихся стран обусловлено тем, что они лишь недавно приобрели статус независимых и суверенных субъектов международных отношений и им надо совершенствоваться прежде всего как государствам со всеми вытекающи­ми из этого последствиями. Таким образом, статус развивающихся стран вряд ли можно считать обидным применительно к государствам нынешней Центральной Азии. И именно вышеуказанные обстоятельства объясняют те «шатания» во внеш­ней политике и международных отношениях этих государств, которые имели место в годы независимости и суверенитета и на которые мы отчасти указывали выше.

Любопытно, что политология определяет содержание международных отношений вне контекста их действительной реализации и функционирования, причем она никак не связывает их с существующими моделями политических архетипов власти. Политолог Б.И. Кретов пишет в своем учебнике: «Под международными отношения­ми обычно понимают совокупность политических, экономических, идеологических, правовых, дипломатических, культурных, военных и иных связей между основными (?-А.К.) субъектами мирового сообщества. Субъектами международных отношений в первую очередь являются государства. Они определяют развитие всех форм международных отношений».4 С таким определением международных отношений в принципе солидарны и авторы других учебников по политологии.5 Мы не намерены подвергать сомнению правильность таких определений международных отношений, хотя считаем, что в них отражена лишь диалектическая категория общего, тогда как категории единичного и особенного в них не просматриваются. Думается, что политология должна использовать и их, поскольку они оказывают реальное влияние на характер международных отношений. Однако, мы усматриваем главное не в этом. Нам представляется любопытным утверждение о том, что государства «определяют развитие всех форм международных отношений». С этим, конечно, трудно спорить, но вряд ли для практической политологии безразлично то, что понимается в данном случае под «государством».

Выше мы уже отмечали то обстоятельство, что в развитых демократиях суть внешней политики и международных отношений определяет государство, но в лице его главы, премьер-министра и всего правительства, парла­мента, политических партий (в т.ч. оппозиционных), многих общественных институ­тов и т.д. Например, в США существует весьма сильная президентская власть, но вряд ли кто скажет, что только она определяет сущность внешней политики государ­ства и характер международных отношений с окружающим страну миром. Но можем ли мы утверждать, что в формировании внешней политики и системы международных отношений, определении их главного курса в странах Центральной Азии принимает такое же число субъектов государственно-правовых и общественных отношений, как в западных демократиях? Можем, но с оговорками. Конечно, все международные акты утверждаются или ратифицируются в парламентах, они готовятся в правительствах, их обсуждают политические партии и т.д., но какова их реальная, действительная роль в определении самой сущности внешней политики и генерального курса международных отношений того или иного государства рас­сматриваемого нами региона? На наш взгляд, она достаточно мала. На современном этапе развития государств Центральной Азии курс их внешней политики, характер международных отношений зависит от высших руководителей - президентов. И. Р. Крумм, процитированный нами выше,

совершенно справедливо оценивал их роль в государственной жизни. Понятно, что президенты сами детально не разрабатывают внешнеполитические программы, систему международных отношений и т.п. - на то у них есть свой аппарат. Но главное направление развития внешней политики и курс международных отношений вырабатывают только они. И никакая «демократизация» стран Центральной Азии в обозримом будущем не преломит этого обстоятельства. Почему? Потому что оно адекватно отражает сущность того архетипа власти, который исторически сложился в среде народов региона. И мы считаем примеча­тельным, но объективным то, что нынешняя рефлексия этого архетипа, в новых исторических условиях независимости и суверенитета стран Центральной Азии одинаково присуща как народам с кочевым прошлым, так, тем более, и оседлым.

Нам уже приходилось отмечать, что архетипы, в т.ч. и политические, в сущности своей всегда остаются неизменными. В этом отношении они напоминают такую социальную норму, как обычай. Он тоже в любых исторических условиях сохраняет свою неизменность, примером чему являются, например, «горские» народы Кавказа. Тогда закономерно возникает вопрос: если это так, то о какой трансформации политических архетипов вообще и, в частности, в системе международных отноше­ний в Центральной Азии в постсоветский период, может идти речь в данном иссле­довании? Правомерна ли тогда такая постановка проблемы в нем? И мы отвечаем положительно на этот вопрос. Мы обращаем внимание на то, что в данном разделе мы рассматриваем проблему не трансформации самих политических архетипов, а трансформацию развития таковых. А это, понятно, далеко не одно и то же. Мы понимаем трансформацию развития политических архетипов вообще и, в частности, в сфере международных отношений государств Центральной Азии, как перманентно развивающийся процесс их адаптации к новым историческим условиям постсовет­ского периода, когда страны региона стали выступать как независимые и суверенные субъекты внешнеполитических связей. Это - первое. Второе. Трансформация развития политических архетипов в это время, выступающая как процесс адаптации к изменившимся историческим условиям, порождает и развитие соответствующих внешнеполитических рефлексий, при которых неизменный в свое сущности архетип, преломляясь через призму существующих глобальных международных связей, получает специфическое выражение, адекватное сложившейся конъюнктуре, а потому действенное и эффективное. Несмотря на известную сложность данной формулировки, она в сущности проста по содержанию, что можно проиллюстриро­вать на простом примере. Допустим, нож как некий «архетип», оставаясь неизмен­ным при любых обстоятельствах, в зависимости от обстановки может выступать и как инструмент резания чего-либо, строгания, ковыряния и т.п., но он же может стать и орудием убийства. И при всем этом, он всегда останется таким, каким был. Точно так же и политический архетип, оставаясь неизменно самим собой, но в зависимости от конкретики существующих обстоятельств, он может играть в систе­ме международных отношений как позитивную, так и негативную роль.

У нас есть основания полагать, что при свой неизменности, политические архе­типы (как, впрочем, и некоторые другие архетипы) могут временно бездействовать, ни в чем не проявляя себя, но, понятно, не исчезая совсем. Это происходит во время радикальных социальных потрясений, когда народ в основной своей массе находится под влиянием каких-то новых идей, на какой-то период овладевающих его сознани­ем. Само напряжение обстановки заставляет людей игнорировать архетипы, или даже сознательно пытаться преодолевать их как признаки «отсталости» своих соплеменников. Нам приходилось затрагивать и этот вопрос в одном из предыдущих разделов работы. Так было, например, во время большевистской революции в Туркестане, когда огромные массы бедноты были увлечены идеями равенства, братства и социальной справедливости. Тогда на сторону новой власти встало даже значительное число мусульманского духовенства, преимущественно «кишлачного».6 Подобного рода парадигма имела место и в первый период после получения страна­ми Центральной Азии независимости и суверенитета. Как отмечалось выше, многие (особенно интеллигенция) приветствовали открывшиеся перед ними, как они пола­гали, широкие возможности для всесторонней демократизации жизни государств этого региона. Но был в такого рода настроениях главный рефрен-отказ от советского «тоталитарного прошлого».

Что касается четких и ясных ориентиров демократизации» внутренней и внешней политики стран Центральной Азии, которые имели бы под собой именно национально-историческую «почву», то по этому поводу в общественном мнении указанных стран существовал значительный разнобой. Всем «демократам» государств Центральной Азии казалось, что выйти на широкую дорогу современного прогресса им помогут только образцы западного «народовла­стия». Мало кто задумывался над тем, что эти образцы были «вымучены» сложным, а часто и драматическим, многовековым развитием обществ в странах, где условия исторического прогресса были совершенно иными, нежели в СССР, а, тем более, в новоявленных независимых и суверенных странах Центральной Азии, а значит они могут быть трудноприменимыми или вообще невозможными в них. И, конечно, в подобной демократической эйфории как-то отошли на второй план системные проблемы внешней политики и международных отношений, поскольку на этом направлении всем все казалось простым и ясным - все хотели ориентироваться на Запад и Турцию, которая считалась его «делегатом» в Центральной Азии. Естест­венно, что исторически сложившиеся политические архетипы власти в странах региона не могли в это время проявить себя как в во внутренней, так и во внешней политике.

Но была у данной проблемы и иная, на наш взгляд, не менее важная сторона. Не станем полностью анализировать ее содержание - это заняло бы много и места, и времени, но главное это не имеет прямого отношения к теме данного исследования. Скажем лишь, что в первый период после получения независимости и суверенитета странами Центральной Азии их лидеры пребывали сами в состоянии некоторой растерянности, вызванной всеобщей эйфорией приобретения полной свободы. Можно с уверенностью утверждать, что ни один из них (за исключением, возможно, А.Акаева) не питал никаких иллюзий относительно наличия реальных возможностей «демократизации» в своих странах, поскольку имел свои мнения по данному поводу. Но и, выражаясь языком литературы, «власть употребить» они тоже не могли. Во-первых, общество было в «возбужденном» состоянии, а, во-вторых, необходимо было действовать «с оглядкой» на Запад, поскольку ему могли не понравиться слишком резкое посягательство на демократические права человека. Поэтому политический архетип власти в этот период пребывал в латентной состоя­нии. Даже президент Туркмении С. Ниязов в это время вел себя весьма сдержанно.

Однако, обратимся к основной проблеме нашего исследования. Мы считаем, что в первый период после получения независимости и суверенитета странами Централь­ной Азии политические архетипы власти в них в плане трансформации своего развития в системе внешней политики и международных отношений проявляли себя слабо потому, что ни один из лидеров этих стран никогда не имел прямого отноше­ния к формированию таковых в СССР, поскольку это была прерогатива исключи­тельно союзного правительства и высшего партийного руководства. Ни один из лидеров стран Центральной Азии первого периода их независимости и суверенитета никогда не входил ни в состав первого, ни второго. Соответственно, не было и должного опыта в сфере формирования собственной внешней политики и системы международных отношений, тем более в глобальном масштабе. Единственным по-настоящему знакомым вектором указанных отношений была ельцинская Россия, «дружить» с которой серьезным образом (за исключением Кыргызстана), мало кто хотел из-за непредсказуемости (а вернее, отсутствия ясной и четкой программы реформ как во внутренней, так и во внешней политике), а равно по идеологическим мотивам (часто искусственным) разрыва с «тоталитарным» и «имперским» прошлым.

Вряд ли кто усомнится в том, что выработка собственных и действенных, логично обоснованных, выверенных и взвешенных внешнеполитических программ и концепций международных отношений была для властей молодых независимых государств Центральной Азии в первый период делом столь же непростым, как и разработка идентичных решений по основным проблемам внутреннего развития. Выработанные в это время в странах региона концепции внешней политики, утвер­жденные законодательными органами власти, отличаются очень многими недостат­ками, особенно заметными с высоты сегодняшнего дня. В этом трудно обвинять их составителей - сказывалось отсутствие соответствующего опыта, знаний, умений, навыков, а, главное, широкого видения проблем глобальных международных отно­шений, своего места и в системе реальных, а не «романтических» прогнозов развития собственной внешней политики и международных отношений на обозри­мую историческую перспективу. Особенно схематично, без углубленного анализа, были представлены проблемы внешней политики и международных отношений во внутрирегиональном масштабе, а именно: система международных отношений непосредственно между странами Центральной Азии, несмотря на наличие их длительного совместного сосуществования в рамках Российской империи и СССР. В этих обстоятельствах действие политических архетипов власти стало объективно необходимым, поскольку развитие международных отношений с каждым днем ставило все новые задачи, которые трудно укладывались в «прокрустово ложе» постулатов вышеуказанных нами концепций внешней политики стран Центральной Азии, а часто и вообще выходило за их рамки.

Необходимость перехода на «ручное управление», соответствующее политическим архетипам власти, стала объективной потребностью. В соответствии со все теми же политическими архетипами, требова­лось сосредоточение всей власти в одних руках, сильные президентские режимы, способные прекратить псевдодемократическую «возню» и разброс политических мнений по поводу дальнейшего развития стран Центральной Азии, в т.ч. и в сфере внешней политики и международных отношений. Нужно было обеспечение их функционирования прагматизмом подходов и возможностью гибкого реагирования на новые вызовы как регионального, так и глобального развития. Стало ясно, что формирование в странах Центральной Азии моделей западной «демократии» может привести лишь к непредсказуемым последствиям, так как для любого трезвомысля­щего политика было очевидным их несоответствие традициям народов региона. Это наиболее ясно представляли себе те президенты государств Центральной Азии, которые были до распада СССР руководителями республиканских партийных организаций и имели большой опыт всеобъемлющего управления вверенными им территориями. Президент Кыргызстана не имел такого опыта, поэтому он склонился к «демократической» модели развития, поскольку порожденный ею разброд среди политических сил страны помогал ему увереннее чувствовать на «престоле», высту­пая в роли арбитра между противоборствующими движениями и трайбами. Однако, в последний период своего правления и он, почувствовав, что нужно учитывать исторически сложившиеся политические архетипы власти, предпринял ряд шагов в этом направлении, не понравившиеся Западу. Но было поздно. Не сумев обеспечить должное «ручное управление» процессами, протекавшими в стране, он утратил власть по вполне объективным, на наш взгляд, причинам.

Что касается Таджикистана, то в 1990-х гг. он погрузился в пучину гражданской войны, инспирированной как внутренними политическими силами, так и внешними, но выйдя из нее он продемонстрировал быстрый переход к традиционным архетипам власти и теперь в этом отношении он мало чем уступает Узбекистану или Туркмении, а кое в чем, по нашему мнению, он уже начал превосходить их. Пример Таджикистана в этом отношении представляется нам показательным, так как в годы гражданской войны он имел возможность наблюдать за тем, как развиваются соседние с ним государства Центральной Азии, естественно, учел их опыт как позитивный, так и негативный. Это первое. Второе. В годы гражданской войны Таджикистан, по понятным причи­нам, не проводил никаких демократических опытов, несмотря на то, что в нем тоже были демократически ориентированные лидеры, но с явной национальной окраской. Их трагическая судьба (например, О.Латифи) свидетельствовала о том, что самая исламизированная страна Центральной Азии отторгла все действительно ей чуждое. Таким образом, у нас есть все основания утверждать, что усиление режима личной власти президентов стран Центральной Азии в настоящее время обусловлено объек­тивным влиянием традиционных политических архетипов, сложившихся в регионе.

Вместе с тем, процесс трансформации развития политических архетипов в системе международных отношений в Центральной Азии в постсоветский период проходил в большинстве стран достаточно непросто. Его основным содержанием стала борьба глав государств региона за приоритеты в формировании внешнеполи­тического курса и определении характера международных отношений. Попробуем разобраться в том, как это происходило в каждом отдельном государстве Централь­ной Азии с тем, чтобы представить и компаративы вышеуказанного процесса. Но мы сознательно разделяем страны Центральной Азии по бывшему основному профилю существования - кочевому и оседлому, тем более, что политические архетипы в них определялись преимущественно хозяйственно-культурными типами жизни.

В самом крупном государстве Центральной Азии - Казахстане личный авторитет президента Н. Назарбаева утвердился еще в советском прошлом и никто не подвергал его сомнению. Однако, разные политические силы в республике (особенно, понятно, оппозиционные) не спешили признавать право президента на «самодержавное» управление страной, тем более при определении приоритетов во внешней политике и характера международных отношений. Борьба президента за указанные приоритеты с законодательной властью продолжалась фактически 4 года и закончилась его победой. Но это был драматический период. «В декабре 1993 г. досрочно сложил свои полно­мочия Верховный совет XI1 созыва, а избранный в марте 1994 г. Верховный совет XI11 созыва был распущен постановлением Конституционного суда Республики Казахстан от 6 марта 1995 г. «О нелигитимности Верховного Совета Республики Казахстан, избранного 7 марта 1994 г.» на основании гражданского иска».7 В августе 1995 г. была утверждена новая редакция конституции Казахстана, которая превращала его, на наш взгляд, в суперпрезидентскую республику. Если по Конституции 1993 г. назначения на все важнейшие государственные должности (в т.ч. и посольские) требовали согласия парламента (Мажилиса), то по Конституции 1995 г. такое согласие требовалось только при назначении премьер-министра Республики Казахстан. Политолог Е.В. Павлов, ссылаясь на мнение казахстанского коллеги Д. Сатпаева, пишет, что 1995-1999 гг. явились «временем окончательной персонификации государственной власти. В эти годы происходит легитимизация президентской власти, приводящая к началу жесткого конфликта власти и оппозиции».8 Сам же Д. Сатпаев писал в 2006 г. о том, что окончательная персонификация государственной власти в Казахстане сказалась положительно на его международном реноме и внешнеполити­ческих связях, так как «среди стран Центральной Азии только Казахстан имеет уровень риска ниже среднего, что является вполне приемлемым для инвесторов и крупных геополитических игроков».9 Самое, однако, любопытное заключается в том, что, по его мнению, это «не гарантирует политической предсказуемости».10 И, думается, что он в этом прав.

Мы считаем, что победа Н.Назарбаева в борьбе за сильную власть в стране и право лично определять курс ее внешней политики и векторы международных отношений была объективной, поскольку вытекала из самой сущности исторически казахской модели политического архетипа власти, при которой сильная власть хана имела место нередко, но она более зависела от личностных качеств правителя, нежели от институциональности и легитимизации его «самодержа­вия», что, естественно, было совсем иным, нежели абсолютная власть в Европе или в России, мало зависящая от личных качеств монархов. В истории Казахстана сильных ханов столь же нередко сменяли безвольные марионетки, что свидетельствовало о значительном сегменте нестабильности в сложившемся в нем

политическом архетипе власти. Авторитетные казахстанские историки писали о том, что «судя по источникам, ханская власть в Казахстане в ХУ111 в. была «бессильной», неустойчивой, казахи ханов своих «не слушают», им не подчиняются».11 И это считалось всеми естественным, поскольку Казахстан а те времена только стоял на пороге действительной государственности, но реально не имел ее.

Однако исторически сложившийся в Казахстане политический архетип власти срабатывает и сегодня. Политолог А. Куртов писал в 2001 г.: «В развивающихся странах такая нестабильность является выражени­ем динамизма политических процессов, а также следствием острой политической борьбы. В Казахстане причина нестабильности кроется в основном в другом - в политическом маневрировании президентской власти, пытающейся таким путем удержать свою монополию на власть».12 История свидетельствует, что в попытках сохранить свою власть также поступали и казахские ханы в 17-18 вв. Поэтому «политической предсказуемости», поскольку на месте Н.Назарбаева может оказаться другой лидер, без большого административного опыта в прошлом, сильной воли, решительности и т.п. В таком случае, по нашему убеждению, молодая, еще не оформившаяся оконча­тельно казахстанская государственность, но уже располагающая амбиционными властными институтами, неизбежно лишит его преимущественных приоритетов как в области внешней политики и международных отношений, так и в других сферах государственной и общественной жизни. И это будет вполне объективно соответство­вать историческим политическим архетипам власти казахского народа до тех пор, пока в стране не сложатся окончательно действительно сильные, но независимые политические структуры, государственные и общественные институты, имеющие своей основой высокоразвитую диверсифицированную экономику. Но и в этом случае влияние политических архетипов на новые формы власти не исчезнет, поскольку трансформация их развития будет адекватно рефлекторна указанным изменениям.

Трансформация развития политических архетипов в системе международных отношений Кыргызской Республики в постсоветский период имела свою специфику в той мере, в какой эти архетипы отличались от подобных в среде иных народов Центральной Азии. Общеизвестно, что из всех этносов региона, несмотря на все перипетии царистского и советского прошлого, кыргызы в наибольшей мере сохранили в своей среде начала традиционной демократии. Это было обусловлено тем, что ко времени прихода России в регион кыргызы как кочевой народ жили в условиях «чистого» патриархально-родоплеменного общества, хотя и находившегося в стадии разложения. В отличие от казахов, у которых существовала иерархия родов и племен и бытовало убеждение в том, что «мальчик из рода жалаир стоит выше по положению, чем любой старец из другого рода», кыргызские роды и племена были равноправны, хотя и относительно, поскольку они имели разную численность, территории, имущество и т.д. Разложение патриархального общества привело к появлению у кыргызов родоплеменной аристократии. В ее среде было много умных, дальновидных, властных (нередко жестоких), самостоятельных правителей, но, в отличие от казахских ханов, они прислушивались не только к мнению родовой знати, но и рядовых сородичей и соплеменников. Мы указываем на это далеко не в сугубо информативном плане, а потому, что при знании исторической подоплеки политического архетипа власти и его рефлексии в ментальности кыргызского народа мы можем лучше понять то, что имело место в постсоветском Кыргызстане. К сожалению, эта глубинная основа этнополитического сознания редко учитывается политологами, анализирующими современные процессы в Кыргызской Республике. А жаль. Мы не станем подвергать здесь критике соображения, мнения, выводы и т.п. таких политологов, но укажем, что при ином политическом архетипе появление у власти А.Акаева, терпимое отношение к его все ухудшающимся методам и результа­там правления, были бы невозможными. Это тем более удивительно, поскольку А.Акаев не имел такого мощного управленческого опыта, каким располагали Н. Назарбаев, И. Каримов и почивший в базе С. Ниязов (Туркменбаши). Все это можно без труда обосновать, но мы обратимся к главной проблеме нашего исследо­вания - международным отношениям Кыргызстана в постсоветский период.

Как известно, дипломатия трактуется как «искусство возможного» и мы бы уточнили: выгодного для страны. А.Акаев весьма поверхностно воспринял эти постулаты. Он взял курс на быструю «демократизацию» страны, на наш взгляд, более из внешнеполитических соображений, нежели внутренних, т.е. не задумываясь над тем, в какой мере она соответствует историческим политическим архетипам власти у кыргызов. Он хотел понравиться Западу, и ему это на какое-то время удалось, хотя при этом он сохранял хорошие отношения с Россией и, в отличие от Н.Назарбаева или И.Каримова, никогда не порицал негативных последствий рос­сийского «колониализма» для истории кыргызов, признавая его, напротив, позитив­ным явлением в таковой. Вместе с тем, А.Акаев не пытался строить государственность по российской постсоветской модели, зато в стране шли дискуссии о том, какая модель будет лучшей для Кыргызской Республики: турецкая, японская, китайская, шведская, швейцарская и т.д. В начале А.Акаев не претендовал на эксклюзивные права определять сущность внешней политики и характер междуна­родных отношений Кыргызстана, но ему это и не требовалось, поскольку большин­ство государственной и общественной элиты приветствовало его прозападный курс и охотно посещало западные страны за счет «приглашающей стороны». К тому же всем нравилось, что Кыргызская Республика имеет прекрасный имидж на Западе и считается «единственным островком демократии» в Центральной Азии.

В этом явно западном тезисе было заложен известный оскорбительный потенциал для соседних стран по региону (особенно, для Казахстана и лично Н.Назарбаева), но никто не придавал этому серьезного значения. Кыргызстан вступил во множество междуна­родных организаций (более 120), хотя практической нужды в большинстве из них у него не было. Но даже те, в которых он нуждался (например, ВТО) явно не оправда­ли тех надежд, которые возлагал на них режим А.Акаева. «Вступление Кыргызстана во Всемирную Торговую Организацию должно было привлечь (и привлекло понача­лу) инвестиции стран-доноров. Но неконкурентноспособность продукции, выпускаемой промышленностью республики, ... привела к сокращению рабочих мест и соответственно к усилению миграционного движения».13 И это было тоже следствием политического архетипа власти у кыргызов, перед приходом России в регион не имевшими ни государственности, ни сложившихся основ единой, общеэтнической власти. Поэтому А.Акаев, не будучи сильным во всех отношениях президентом, по сути полтора десятилетия ни шатко, ни валко управлял функционированием внеш­ней политики и развитием международных отношений Кыргызстана. Результаты такого управления (в т.ч., естественно, и внутренней политикой) известны. И именно из-за непоследовательности действий А. Акаева, его псевдодемократических шатаний и колебаний, о Кыргызстане стали говорить как о «несостоявшемся государстве» (А.Мигранян и др.). Сегодня такие голоса начинают затихать, поскольку сейчас ситуация в стране несколько выравнивается. Но действие политических архетипов, безусловно, продолжается и пока можно говорить лишь о смене власти и ее первых шагах, а не коренном переломе в ситуации. Во всяком случае, пока политическая система в Кыргызстане не отличается стабильностью, что впрочем, часто бывало в истории кыргызов и не могло не сказаться на формирование политических архети­пов в их среде. Естественно, что в борьбе с кризисными явлениями в Кыргызстане центр тяжести сегодня сместится на решение внутриполитических проблем. Но, как известно, внешняя политика есть продолжение политики внутренней. При режиме А.Акаева этот постулат тоже действовал: широта внутриполитических проблем имела рефлексией широту во многом бесполезных международных связей. Нынеш­ний режим в Кыргызстане в 2007 г. принял новую «Концепцию внешней политики Кыргызской Республики».14



Однако, на наш взгляд, как и предыдущая, она больше напоминает «протокол о намерениях», чем глубоко продуманный, всесторонне взвешенный, имеющий строгую внутреннюю логику, практически выверенный и т.д. документ. Он составлен достаточно грамотно, исполнен конкретных (и благозвуч­ных) терминов, но за ними не просматривается то, каким именно образом Концепция будет реально претворяться в жизнь. Мы бы не хотели подвергать его здесь подроб­ному анализу - в том нет необходимости. Заметим, однако, что пока реальная прак­тика международных отношений (и их сущность) Кыргызстана, мягко говоря, заметно расходится с положениями вышеуказанной Концепции, особенно в части «демонополизации» внешнеполитических приоритетов, диверсификации междуна­родных отношений и всего прочего, сугубо декларативного в ее содержании. Есть надежда, что такая составляющая политических архетипов кыргызов, как практичность, со временем все же возьмет действительный, а не декларативный верх в реальной внешней политике и международных отношениях Кыргызстана.

Примечания:

' Лыскова Л.Н. Этнополитические процессы в Центрально-азиатском регионе в условиях нового миропорядка. – Бишкек, 2007. – С.7.

2 Крумм Райнхард. Центральная Азия: стабильность любой ценой (аналитический отчет Фонда им. Ф.Эберта) // Центральная Азия: собственный взгляд. Сб. статей. - Бишкек, 2006. – С. 456.

3 Там же. – С. 453.

4 Кретов Б.И. Политология. - М., 2005. – С. 406. \1 -

5 См. напр.: Воробьев К.А. Политология. – М., 2003. С. 365-366; Демидов А.И., Долгов В.М., Малько А.В. Политология. - М., 2004. – С. 384; Мухаев Р.Т. Политология. - М., 2005. – С. 340.

6Вишневский … Как это делалось в Средней Азии…

7 Абенов Е.М., Арынов Е.М., Тасмагамбетов И.Н. Казахстан: эволюция государства и общества. - Алматы, 1996. - С. 25.

8 Павлов Е.В. Политическая система переходного общества в условиях глобализации: центрально-азиатская специфика. – Москва-Бишкек, 2008. – С. 47.

9 Сатпаев Досым. Особенности политического развития Казахстана // Центральная Азия: собственный взгляд. Сб. статей. - Бишкек, 2006. – С. 79,

10 Там же вышеупомянутый нами Д. Сатпаев и пишет об отсутствии гарантий

11 Сулейменов Б.С, Басин В.Я. Казахстан в составе России в ХУ111 - начале XX века. Алма-Ата. - Наука, 1981. - С. 105.

12 Куртов Аждар. Демократия выборов в Казахстане: авторитарная трансформация. - М, 2001. - С. 11-12 .

13 Плоских В.М., Воропаева В.А. Кыргызско-российские отношения: к проблеме миграционных процессов// Внешняя миграция русскоязычного населения Кыргызстана: проблемы и последствия. Мат. научно-практич. конф. г. Бишкек 6 июня 2000 г. - Бишкек, 2000. - С. 47.

14 См.: Концепция внешней политики Кыргызской Республики. – Бишкек, 2007.






Похожие:

А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconВ билете будет 3 вопроса – по одному из каждой части. Часть I. История международных отношений
Вестфальская система международных отношений. Формирование, динамика, международно-правовые, институциональные и ценностные основы....
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconГермания и чехословакия в системе международных отношений послевоенной европы 1918-1925 07. 00. 15 история международных отношений и внешней политики

А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconВнешняя политика китая в контексте трансформации системы международных отношений 23. 00. 04 Политические проблемы международных отношений и глобального развития
Диссертация выполнена на кафедре социологии международных отношений социологического факультета
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconВ политической системе общества
История возникновения и развития политических партий, трансформация их места и роли
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconТерроризм как угроза в системе международной безопасности: особенности современного понимания
Зарина Дадабаева, Доктор политических наук, в н с. Института Международных Экономических и Политических Исследований ран
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconПроблемы армяно-турецких политических отношений и перспективы их нормализации
Специальность 23. 00. 04 – Политические проблемы международных отношений и глобального развития
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconЛекция №4 Тема: Тордессильясский мирный договор. Начало колониальной конкуренции и секуляризации международных отношений
Ки относительно упорядоченной системы международных отношений. Создание первой системы международных отношений датируется 1494 годом,...
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconЭволюция политико-дипломатической роли США в развитии палестино-израильского конфликта (1990-2000 гг.) 07. 00. 15 История международных отношений и внешней политики
Работа выполнена на кафедре международных отношений и внешней политики Московского государственного института (Университета) международных...
А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconЗападноберлинский транзит в системе международных отношений

А. А. Клинцов Трансформация политических архетипов в системе международных отношений iconВ. М. Сергеев и Е. С. Алексеенкова
Именно инновационная система государства обеспечивает ему возможность занять определенную нишу в системе международного разделения...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org