Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы



Скачать 140.74 Kb.
Дата18.10.2014
Размер140.74 Kb.
ТипДокументы


Часть VI. Европейское тысячелетие

Глава 25. Двуликость Европы

Знание и понимание

История – европейская наука, и историки если не по происхождению, то по культуре – европейцы. Поэтому об истории Европы мы знаем больше всего. Но это не означает, что мы ее понимаем. Во-первых, мы не понимаем фабулы европейской истории – той картины, которая складывается из бесчисленных событий, образующих пестрый узор истории, того Большого, которое проявляло себя во всех этих мелочах. А во-вторых, мы не понимаем, какое место занимает европейская история во всемирной. Но мало того, что не понимаем, – не стремимся понять: не только не отвечаем на эти вопросы, но и не задаем их. Не делаем же мы этого потому, что ответы на них кажутся нам и так очевидными. И мы не задумываемся, что основанные на этой «очевидности» наши представления о фабуле европейской истории и о месте Европы в мире сотканы из мифов. И что в результате самая разработанная часть истории оказывается и самой тенденциозной.

Чтобы понять нечто, нужно поместить это нечто в более широкий контекст, увидеть его, как малое внутри большого. А для Европы такого «большого» у нас нет. Таким «большим» могла бы стать всемирная история, но для европейцев весь мир ограничен Европой, и их всемирная история – это и есть история Европы.

Европа в мире. «Венец творения» или «равный среди равных»

Что касается места Европы в мире, то здесь есть две точки зрения. Более старая – позиция «шовинистов», для которых европейская культура – «венец творения», само совершенство, не сравнимое ни с какими прочими культурами, которые и культурами-то считать нельзя. Конечно, сегодня такая точка зрения немного устарела. Но это не потому, что она безосновательна, – европейская культура и в самом деле «венец творения». Последнее тысячелетие было европейским. Все главное в нем было европейским. Жизнь текла во всем мире, но важными были европейские события. В отличие от других метакультур, чья область влияния ограничивалась либо Центральным миром, либо Восточным, либо Западным, культура, созданная Европой, стала общечеловеческой. Крошечная географическая Европа – 2 процента суши Земли, не больше, – в психосфере Земли стала огромной Европой культурной. Пусть и не самые высокие вершины, но все плоскогорья в психосфере сегодня европейские. Число тех, кто умеет говорить на европейских языках, сопоставимо с числом тех, кто ни одного европейского яыка не знает, а число тех, кто исповедует европейские религии, сопоставимо с числом адептов других религий. Европейскую науку и технологию стремятся освоить почти все. И понятно – ведь ни другой науки, ни другой технологии нет. В меньшей степени, но это относится и к европейскому искусству. Так что и в самом деле получается, что европейцы – «венец творения», а европейская культура заканчивает всемирную историю. Только здесь нужно сделать одну оговорку – Европа заканчивает уже закончившуюся, бывшую, прошедшую историю.

Но для зачарованных собственным величием «шовинистов», в чьей истории, кроме Европы, вообще ничего нет, такая оговорка была бы бессмысленна: в их истории Европа – и начало, и конец. В лучшем случае они допускают в историю (в роли предтечи Европы) античность. Остальными «недоразвитыми» культурами нормальному человеку и интересоваться бессмысленно. Если кому и следует заниматься ими, то разве что специалистам по культурным аномалиям, этаким «патокультурологам».

Как протест против исторического эгоцентризма появилась более современная и «политически корректная» точка зрения: европейская культура просто одна из многих мировых культур – равная среди равных. Есть культура майя, есть культура кельтов, есть античная культура, есть культура острова Пасхи, есть культура Чиму (Chimu), а есть еще и европейская. И все они равны – не выше и не ниже друг друга. Отсюда и напрашивается вывод: если все культуры равны, то нет никакого смысла говорить ни о месте культур в том, что больше отдельных культур, ни о превращении одних культур в другие. А вопрос об иерархии культур в такой картине мира кажется вообще неприлично шовинистическим.

«Политкоррекные» историки видят то, что «шовинисты» не заметили. Но при этом умудряются не замечать того, что само бросается в глаза и не разглядеть чего не смогли и близорукие «шовинисты», – очевидное превосходство европейской культуры над другими. Если «шовинисты» в здании истории не видят ничего, кроме верхнего этажа, и умиляются: «Ах, как высоко мы живем!», то приверженцы политкорректности обходят весь дом и любуются каждой из его комнат, комнаток и каморок, но при этом не замечают, что комнаты эти – части дома, что дом многоэтажный и что верхний этаж выше подвала. И, не замечая этого, они не видят, что дом не достроен, а над его верхним этажом уже начинают возводить стены следующего.

«Венец творения» и в самом деле венец. Но, «венчая» менее высокие культуры, он образует вместе с ними линию исторического восхождения, и эта линия не завершена. Поэтому «венец» обречен. Подобно тому как Центр-IV был создан из Центра-III, из Центра-IV (становящегося сейчас уже миром-IV) будет сделан новый мир, мир-V.

Главное европейское достижение

Чем европейская культура выше других? Прежде всего тем, что сами европейцы выше всех других героев истории. Европа создала нового человека, человека-IV. И как раз для того, чтобы увидеть, что человек-IV выше человека-III (не говоря уж о людях-II и людях-I), никакой особой зоркости не нужно: Ньютон выше Бируни, Гегель – Аверроэса, Наполеон – Саладина, а Робинзон или Гулливер – Синдбада-морехода. Что же касается главных литературных героев мира-IV – Гамлета и Фауста, то их в Центре-III просто не с кем сравнить.

Говоря вообще, мы выше людей-III более тонкой душевной организацией. Например, тоньше наши чувства. Для человека-IV любовь перестает быть только желанием обладания, дружба – только самопожертвованием, ненависть – только стремлением уничтожить. У чувств-IV появляются многочисленные оттенки – как бы дополнительные измерения. Возвышенная любовь, романтическая любовь – ничего этого у людей-II и людей-III не было. Любовь Данте к Беатриче совершенно немыслима для человека-III. Даже ревность не как желание устранить соперника, а как сплав любви и ненависти появляется только в это время. «Отелло» не мог быть написан ни Софоклом, ни Хайямом.

Исследователи и искатели, завоеватели и миссионеры, странники и просто странные люди, съедаемые сомнениями и разъедаемые двойственностью. Аналитики, анализирующие все, что «под руку попадет», и даже самих себя. Самоуверенные и самовлюбленные индивидуалисты, окруженные, как скафандром, своим микромиром «Мое». Это главная ценность мира-IV – отдельный, индивидуальный человек и то, что он считает для себя благом: комфорт, свобода (в пределах разумного), равенство (в чем-то), уверенность в завтрашнем дне (насколько это возможно) и так далее. А еще люди-IV – это деловые, расчетливые прагматики, обеспокоенные прежде всего сохранением и наращиванием «Мое». Но они способны умиляться и восхищаться. Следовать долгу и стыдиться. Изредка сопереживать и ставить себя на место другого (впрочем, эти способности, как и самоанализ, пожалуй, все-таки черты будущего человека-V, для человека-IV это уже потолок). И наконец, люди-IV – это ученые, которые много знают о неживой природе, например что Земля круглая и вращается вокруг Солнца, а молекулы состоят из атомов. И не просто много знают, но и активно стараются узнать все больше, с тем чтобы эти новые знания немедленно запустить в работу по дальнейшему благоустройству мира. А еще человек-IV – атеист, не верящий в Бога.

Вместе с ростом сложности наших душ росла их внутренняя противоречивость. Мучения и метания литературных героев создали совершенно новый жанр – драму. Начинался он, правда, в классических одеждах, но «трагедии» Корнеля или Расина имели общего с трагедиями Эсхила или Еврипида еще меньше, чем «Давид» Микеланджело с Венерой Милосской. Если у греков судьба играла целостным человеком, то в классицизме человека раздирали противоречивые устремления: разные мотивы влекли героя в разные стороны, а «трагедия» разрешала спор внутренних персонажей. По сути эти «трагедии» были первыми европейскими драмами. Яснее всего это видно у Шекспира. Гамлетовское «быть или не быть» стало символом культуры-IV.

Тот же полифонизм присутствует не только в драме, но и во всем европейском искусстве. Наверное, впервые это заметил Выготский. Несколько линий в одном произведении – не важно, романе, картине или симфонии, – развиваются то независимо, то перекликаясь, то борясь между собой и в итоге становятся одним – художественным произведением. Художник двумя руками, десятью пальцами играет на нашей душе, томя нас перекличкой разных струн и готовя очистительный взрыв в финале. И вот наконец он звучит, высвобождая спрятанные в глубине души чувства и омывая сердце слезами.

Расширенное сознание – это наше главное отличие от людей-III. Именно в этом смысле душа-IV больше души-III (точно так же, как душа-III больше души-II, а душа-II больше души-I в том же самом смысле). Ему мы и обязаны всеми своими успехами, включая и полифоничное искусство, и агрессивное познание-покорение мира.

Фабула европейского тысячелетия. Прогресс и регресс

Но это чудо природы – человек-IV, не важно, считать ли его появившимся в одночасье или изготовляемым долго, – возникло не из воздуха. Материалом для изготовления людей-IV были люди-III. Как люди-III превратились в людей-IV? Что вырастило их? Что происходило при этом в их душах и с их душами? Пока историки не часто «западают» на такие вопросы. И понятно: ведь душа проходит «по другому ведомству» – ведомству религии или в лучшем случае психологии. Но, не ответив на эти вопросы, нельзя понять сути истории.

История Европы из учебника – это непрерывный прогресс. Как после «темных веков» наступило Возрождение, так и пошло: чем дальше, тем все лучше и лучше, к тем светлым дням, в которые посчастливилось жить нам – стоящим на вершине холма, насыпанного предками – конечно, не такими совершенными – мудрыми и гуманными, как мы, но все-таки тоже неплохими людьми – трудолюбивыми, правда ограниченными, но цивилизованными в отличие от дикарей, населявших остальную землю, которых они пытались и мы тоже должны пытаться осчастливить.

Вообще говоря, эта рождественская картинка, размноженная учебником по большинству европейски образованных голов, правдива. С одной стороны. Действительно, в среднем мы пользуемся более тонкими вещами, чем наши предки, – утварь немецкого крестьянина сегодня гораздо лучше той, которой пользовался прадед его прадеда в 18-м веке. Конечно, мы не живем в Версалях и Луврах, но и предки не все там жили. Средний европеец становится все более и более образованным, все менее и менее свирепым, все более и более культурным. Стоит только взглянуть на портреты, скажем, того же 18-го века, как немедленно появляется повод для гордости – в среднем наши современники выше.



Из путевых заметок. Персонажи Питера Брейгеля Старшего, Кранаха, Гольбейна (16-й век) в среднем немного (не больше люма), но ниже людей на портретах Ван Дейка или Рембрандта (17-й век); те примерно на столько же ниже героев Давида или Гойи (18-й век), которые, в свою очередь, ниже тех, кого писали Сезанн или Ренуар в конце 19-го века и кто, опять же в свою очередь, ниже наших современников, чьи фотографии украшают газетные полосы. (Естественно, это динамика яркости персонажей, а не яркости самих картин.)

Так что все правильно, все как в учебнике. Прогресс налицо. С одной стороны. А с другой стороны, безудержное ликование «прогрессивистов» уравновешивает грусть «пессимистов», которые видят, что, хотя знаний становится все больше, а техника все совершеннее, наша жизнь, становясь все комфортнее, делается и все тусклее. Ее вершины все снижаются. Сейчас не пишут картин, как Тициан, музыку, как Бах, и даже мебели не делают такой, какая украшала дворцы в 17–18-м веках. И все это тоже правда. С другой стороны.

На самом же деле прогресс и регресс в истории Европы составляют две стороны одного процесса – застывания Света: регресс – это цена прогресса. Чем больше тиражируется европейская культура, чем шире охватывает она жизнь, тем тусклее становятся ее вершины. Одна великая картина одного великого художника превращается в сотни эскизов едва умеющих держать кисть тысяч дилетантов, а затем и в миллиарды фотографий, сделанных сотнями миллионов фотографов.

Это застывание Света мы видим повсеместно. С одной стороны, на смену мечам приходят мушкеты, их сменяют трехлинейки, а трехлинейки – «калашниковы». А с другой – наши ракеты, самолеты, персональные компьютеры, мобильные телефоны, Интернет, атомные бомбы покоятся на большой физике: термодинамике, электродинамике, квантовой механике. Большая физика – на фундаменте европейской науки – математическом анализе и классической механике. А они – на философии Декарта. А если посмотреть чуть более широко открытыми глазами, то мы увидим, что паровозу Стефенсона, лампочке Эдисона, швейной машинке Зингера, азбуке Морзе и револьверу Кольта предшествовали не только механика Ньютона и математика Лейбница, но и сатиры Вольтера и музыка Генделя. А им – «Декамерон» Боккаччо, скульптура Донателло и живопись Тициана.

Шпенглер против школьного учебника

Но двойственность истории последних пяти-шести веков – прогресс в одном ценой регресса в другом – это только часть сложности европейской истории. Другая часть – то, что эти века еще далеко не вся история Европы.

Учебники начинают историю нашего (Нового) времени с Возрождения. Это как бы приступка, возвышающаяся над трясиной жизни предыдущих веков, в которой где-то далеко-далеко – на тысячу или две тысячи лет раньше – виднеется еще одна «кочка» – классическая культура античности. От этой приступки – Возрождения – и начинается путь наверх – к прогрессу и цивилизации. Наверху – мы. Культура Возрождения, конечно, нашей не чета, но все же заметный шаг вперед по сравнению с бывшей до того дикостью.

И хотя «пессимисты» видят все наоборот: как после высочайшего взлета человеческого духа у Данте, Леонардо и Рафаэля мы все больше мельчаем и скользим в нашу сегодняшнюю трясину, к нашим роковым музыкантам и художникам-авангардистам, – и для них тоже Возрождение – это точка отсчета.

Выбор Возрождения как начала Европы естественен. С одной стороны, только с этого времени история становится более-менее насыщенной известными нам фактами – о том, что было раньше, мы знаем гораздо меньше. А с другой – только с Возрождения Европа становится более-менее похожей на современную и, значит, более-менее понятной.

Против общепринятой теории «вначале мы очнулись после многовекового сна, а затем построили Европу» восстал Шпенглер. Он увидел начало Европы не в Возрождении, а в середине Средних веков – в эпохе готики и Крестовых походов, и показал, что Новое время только часть гораздо более масштабного культурного процесса, который начала готика, а завершает наше упадническое время «заката Европы».

Анализ Шпенглера глубок и убедителен, и на первый взгляд кажется, что сохранением своего места в учебниках старые представления обязаны только непробиваемой ретроградности всей системы образования. Однако постепенно понимаешь, что дело не только в этом. Есть несколько крупных фактов, которые заставляют отнестись к теории Шпенглера сдержаннее, а к школьному учебнику – с большим уважением.

Первый факт. Чтобы европейская культура оказалась в том упадочном состоянии, в каком видит ее Шпенглер, в соответствии с его теорией ее возраст должен быть около тысячи лет. И всю эту тысячу лет Европа, развиваясь «материально», деградировала духовно. Но здесь Шпенглер «подгоняет решение под ответ». Факт состоит в том, что Европа сегодня не так уж страшно упадочна. Безусловно, в «духовном отношении» она переживает не лучшие времена, но насколько эти «не лучшие времена» – предсмертная агония? Довольно сильная экономика, материальный достаток, налаженная жизнь – все это не говорит о скорой смерти. Еще больше понимаешь, что о приближении смерти не приходится говорить, в США. В американской жизни, конечно, тоже, мягко говоря, не все безоблачно, но это – жизнь. С болезнями, проблемами – но жизнь. Шпенглер, по-видимому, и сам понимал это, уподобляя современную ему Европу не поздней, уже совсем дышащей на ладан, а ранней, еще вполне бодрой Римской империи.

Но внутри Римской империи жило то, что продолжило историю и продолжило Римскую империю, – христианство. Есть ли что-то такое внутри «закатной» Европы?

Ростки будущего в Риме Шпенглер то видит, то не видит. Когда он говорит о Риме как о начале «арабской» культуры, то видит. А когда как о конце античной – не видит. Но видеть и не видеть их одновременно – видеть в закате рассвет – у Шпенглера не получается. Античная логика «одно из двух – либо Рим “арабский”, либо античный» довлеет и над ним: он пишет то о беспросветности римской жизни, то о том, что «арабская» культура начиналась в Риме, но вместе оба эти факта у него не увязываются.

И чего уж Шпенглер не видит почти совсем – это ростков будущего в современной ему Европе. А ведь эти ростки не только были, но уже и расцветали, и как раз в то время, когда он заканчивал свою книгу. Правда, могучая интуиция и здесь подсказывает ему что-то, но он все время как бы затыкает уши, уходя от темы появления новой цивилизации к теме достойного завершения старой.

Второй факт – это само Возрождение. Шпенглер всячески пытается затушевать значение Возрождения, вплоть до попыток утверждать, что как исторической эпохи его не было совсем, а то, что называют Возрождением, – это переходный период между эпохой готики и эпохой барокко. И понятно – Возрождение не укладывается в его схему. Но Возрождение было, и его яркость не только сопоставима с яркостью готики, но, пожалуй, и выше.

Третий факт: 15–16-й века были ярче предшествовавших им 14-го и 13-го. То, что яркость европейской жизни меркла не монотонно, как это бывает при застывании Света, может означать только одно: Возрождение было не этапом застывания католического Света – оно было рождено еще одной, «собственной» Вспышкой.

Четвертый факт состоит в том, что Европа после 15-го века отличается от Европы до 15-го века, во всяком случае, не меньше, чем Европа после 11-го века от Европы до 11-го века.

И наконец, пятый факт: действительно, именно из времени Возрождения и непосредственно примыкающих к нему веков тянутся нити ко всем нашим культурным достижениям. Прослеживать их во времени глубже не получается. Например, Шпенглер очень веско пишет о том, что существо культуры определяет ее математика. Но европейская математика – математический анализ – появляется только в 17-м веке. А до 16-го вообще говорить о европейской науке можно разве что с большой натяжкой.

В общем, не стоит торопиться заменять учебник истории «Закатом Европы». То, что учебник называет «Новым временем», вполне реально как самостоятельная эпоха. (Насколько эпохи бывают «самостоятельными».) Но в чем Шпенглер, безусловно, прав – это в том, что Европа началась гораздо раньше Нового времени.

Косвенно это признает и учебник. Школьная история называет «Средними» десять веков, прошедших между падением Рима и Возрождением. Но фактически ее «Средние века» вдвое короче. О первых пяти «Средних» веках учебник не рассказывает почти ничего. После конца Рима школьная история начинается только с 11–12-го веков.

Так что в споре Шпенглера с учебником истории о том, кто создал Европу – Возрождение или готика, нельзя присудить победу ни одной из сторон. А причина этой «ничьей» в том, что Европа была создана не одной, а двумя Вспышками. Так же как и из культуры-II в культуру-III, из культуры-III в культуру-IV Центральный мир поднимался по двум ступенькам. Первым шагом на этом пути была католическая метакультура, вторым – гуманистическая. Шпенглер не «заметил» вторую из них, посчитав ее просто продолжением (и упадком) «готической Европы», а учебник истории не заметил первую, которую он трактует то как разгул мракобесия, то как предисловие к «настоящей истории» Европы. Но европейских метакультур две, и в каждой из них застыл Свет своей Вспышки.

Конечно, на жизнь Европы влияли и исламская, и первохристианская метакультуры, а позднее Европа оказалась и под сильным влиянием Западного мира (об этом влиянии мы еще будем говорить). Но хребет жизни Европы: ее история, ее культура и прежде всего, конечно, души европейцев – образован двумя европейскими метакультурами. Взять хотя бы то же Возрождение. В нем ясно видна «вода» католической метакультуры. Например, очевидными предшественниками живописи и скульптуры Возрождения, готовящими его приход, были фрески и скульптуры, названные искусствоведами «позднеготическими». (В них действительно нашел свое выражение упадок великих готических форм.) Но Возрождение было не только фазой сгущения католического Света (фактически, так это видел Шпенглер), и не это было главным в Возрождении. А главным – тем, что и определило роль Возрождения в истории Европы, – был Свет новой, Гуманистической Вспышки, первые всполохи которой, запечатленные Данте и Джотто, пришлись на время даже не «воды», а еще только «пара» католического Света.

Идеология гуманистической метакультуры мешает нам видеть европейскую историю такой, какая она есть. В частности, с нашими представлениями о том, как устроен мир, мы не можем позволить себе видеть две очевидные вещи. Первая: наш атеизм – сын глубокой религиозности. (И более того, изначально он сам был глубоко религиозен.) И вторая, даже еще более «идеологически вредная» с точки зрения гуманистической идеологии: религиозность ранней Европы, родственные связи с которой «гуманистам-атеистам» так не хочется признавать, была следствием не «темноты масс», а наоборот – Света, который осветил души людей, населявших европейские земли, и создал из этих душ Европу. Первые европейцы верили в Бога не от «недоразвитости», а оттого, что в их душах и в самом деле был Бог. Посетил Бог и зачинателей гуманистической Европы, от которых «ведут родословную» те современные атеисты, кто и самого этого слова не может слышать без улыбки – улыбки снисхождения, или улыбки раздражения, или какой-либо еще улыбки. Но тут уж ничего не поделаешь – многим из них суждено умереть со все той же улыбкой, так и не поняв ни какое Чувство их предков сгустилось через много веков их собственным умом, ни каким Светом было рождено это Чувство.





Похожие:

Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconСовет европы европейское соглашение, касающееся лиц, участвующих в процедурах
Европейское соглашение, касающееся лиц, участвующих в процедурах Европейского суда по правам человека (ets n 161) [рус., англ.]
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconКнига содержит избранные главы первой части классического труда выдающегося английского историка Эдуарда Гиббона "История упадка и крушения Римской империи"
Глава 11 (XXIV-XXV)Глава 12 (XXVII)Глава 13 (XXVIII)Глава 14 (XXIX)Глава 15 (XXXI)Глава 16 (XXXIII)Глава 17 (XXXIV)Глава 18 (XXXV)Глава...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconДжон Максвэл Создай команду лидеров Содержание: Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10
Элсмеру Таунзу, пастору и другу, который укреплял во мне желание максимально реализовать мои потенциальное возможности, а более всего...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconДион Форчун
Неписаная Каббала Глава Скрытое бытие Глава Древо Жизни Глава Высшая Триада Глава Узоры Древа Жизни Глава Десять Сфир в четырех мирах...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconДион Форчун Мистическая Каббала
Неписаная Каббала Глава Скрытое бытие Глава Древо Жизни Глава Высшая Триада Глава Узоры Древа Жизни Глава Десять Сфир в четырех мирах...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconБерейшит 2 Глава Ноах 4 Глава Лех Леха 7 Глава Вайера 10 Глава Хае Сара 13 Глава Толдот 17 Глава Вайеце 20
Почему в Торе упоминается созданием Шамаим
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconОсновные моменты
Цель Совета Европы — сохранять и развивать региональные языки и языки национальных меньшинств, которые обогащают европейское культурное...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconЕвропейское юридическое образование в приднестровской молдавской республике
Болонского процесса. В конце 2008 года в Барселоне Одесская национальная юридическая академия получила знак "Европейское качество"...
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconКонвенция о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины
Государства — члены Совета Европы, прочие государства и Европейское сообщество, подписавшие настоящую Конвенцию
Vi. Европейское тысячелетие Глава 25. Двуликость Европы iconПрограмма работы Конвенции и Цели развития на тысячелетие Конференция Сторон
Целями развития на тысячелетие, дает основу для согласованной работы всей системы Организации Объединенных Наций над достижением...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org