Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века



страница2/7
Дата28.11.2012
Размер0.5 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7

Научные дисциплины
В тексте “Убийства на улице Морг” и “Этюда в багровых тонах” упоминается множества наук. Вот несколько примеров:
Графология

Определяемая как изучение почерка, графология является “одним из наименее объясненных талантов [Шерлока] Холмса” (Trapp, 20). Анализ Холмсом написания слова “Rache” на стене в доме, где было совершено преступление, – первый пример такого искусства. Хотя он был способен определить, что слово не было написано немцем (“настоящий немец всегда пишет печатными буквами на латинский манер, поэтому мы можем утверждать, что писал не немец, а неумелый и перестаравшийся имитатор” [Дойль, цит. изд., с. 65]), использование графологии в расследовании преступлений не было широко распространено во времена Конан Дойля, и Холмс сводит ее использование к минимуму. “Хотя это старая наука, возникшая до Христа, ей посвящено всего несколько исследований и признание ее не распространяется очень далеко… Так что ему было почти нечего с ней делать, и его нельзя обвинять за отвержение науки, которая была всего лишь ребенком” (Trapp, 20–21).
Криптография

Хотя исследование шифров всерьез не обсуждается ни в одном из разбираемых произведений, многие критики указывали на бессвязные вопли орангутанга в “Убийстве на улице Морг” как на образец “предрасположенности языка к затемнению истины” (Beegel, 5). Говоря более конкретно,

Язык-неязык орангутанга кажется представляющим ту область умственной деятельности человека, которая игнорирует выразительность, и тот эмоциональный опыт, который находится за границами языковой конструкции и, следовательно, за границами рационального постижения… Для По и Дюпена использование языка – обширное упражнение в криптографии, каждое высказывание содержит скрытое значение или не содержит вовсе никакого значения (Beegel, 6).
Ихнология

Принятое определение ихнологии – исследование следов растений и животных – но в области расследования преступлений термин может быть использован для обозначения одного из самых полезных искусств Шерлока Холмса: исследования отпечатков ног. “В сыскном деле нет ничего важнее, чем искусство читать следы, хотя именно ему у нас почти не уделяют внимания. К счастью, я много занимался этим, и благодаря долгой практике умение распознавать следы стало моей второй натурой” [Дойль, цит. изд., с. 145].
Стереотомия

Дюпен ссылается на стереотомию, которая определяется как наука или искусство разрезать тела (часто камни) на фигуры или части. Упоминание стереотомии в рассказе По значимо, так как отражает философию умозаключения Дюпена:

Будучи аналитической наукой, подобно атомизму и позитивизму, оно основывается на предположении, что природа целого может быть открыта посредством его деления на составляющие части и исследования каждой части по отдельности.
Это, конечно, в точности та процедура, которую осуществляет Дюпен, который всегда разбивает проблему на ряд логических шагов и внимательно исследует каждый факт” (Martin, 37–38).
Геология

Исследование Холмсом камней и грунта позволяет ему определять географическое местонахождение, основываясь на особенностях почвы. Как отмечает Ватсон в своем списке талантов Холмса, “после прогулок [он] показывает мне брызги грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из какой он части Лондона” [Дойль, цит. изд., с. 46].

Методология Дюпена
Так называемые аналитические способности нашего ума сами по себе малодоступны анализу. Мы судим о них только по результатам.

Повествователь “Убийство на улице Морг”
Чтобы лучше понять роль науки в произведении По, необходимо исследовать взгляды и методы сыщика, придуманного им. В “Убийстве на улице Морг” мы имеем многочисленные указания на интерес Дюпена к науке. Как показывают различные примеры сделанных им наблюдений и анализа, “он использует классический научный метод анализа; то есть формулирует гипотезы и затем проверяет их опытным путем, по очереди предсказывая и проверяя каждую реакцию повествователя” (Martin, 37). Говоря более конкретно, он использует процесс, который сочетает индукцию и дедукцию, чтобы создать цепь умозаключений.

Центральный аспект его методологии – начать с конечного результата и рассуждать в обратном направлении, чтобы определить все причины, так как характер расследования преступлений обычно ставит перед необходимостью воссоздания цепи событий с конечного результата (самого преступления). Как таковая индукция, или обратное умозаключение, есть главное оружие Дюпена:

Индукция, основа современного научного метода, влечет рассуждение от корпуса фактов к более общим выводам… Развитие этой техники обычно приписывается сэру Фрэнсису Бэкону, хотя Аристотель предвосхитил его, а важные усовершенствования метода были введены позднее последователями Бэкона. Временами к индукции обращались также как рассуждению a posteriori, о том, “из чего происходит то, что после”, как к рассуждению от следствия к причине (Nygaard, 230–231).

Дедуктивное рассуждение, с другой стороны, основывается на более обычном движении событий из прошлого в настоящее:

Дедуктивное рассуждение обычно определяется как рассуждение от посылок к определенным выводам согласно установленным правилам логики. Если посылки верны и присущие логике правила соблюдены, тогда вывод считается, несомненно, верным. Дедукция также называется рассуждением a priori, из первых начал и иногда необдуманно именуется рассуждением от причины к следствию (Nygaard, 230).

В процессе распутывания преступления Дюпен использует оба метода. Возможно, самый показательный пример индуктивных рассуждений Дюпена – это случай в начале “Убийства на улице Морг”, когда кажется, что он читает мысли повествователя. Основываясь на приеме индукции, он способен проследить ход мыслей повествователя от момента пятнадцатиминутной давности до настоящего времени, когда он перебивает цепь мыслей повествователя словами “Куда ему, такому заморышу! Лучше б он попытал счастья в театре ‘Варьете’” [По, цит. изд., с. 224].
Индукция:

…давайте восстановим весь ход ваших мыслей с нашего последнего разговора и до встречи с пресловутым зеленщиком. Основные вехи - Шантильи, Орион, доктор Никольс, Эпикур, стереотомия, булыжник и - зеленщик. […].

До того как свернуть, мы, помнится, говорили о лошадях. На этом разговор наш оборвался. Когда же мы вышли сюда, на эту улицу, выскочивший откуда-то зеленщик с большой корзиной яблок на голове пробежал мимо и второпях толкнул вас на груду булыжника, сваленного там, где каменщики чинили мостовую…

…Вы споткнулись о камень, поскользнулись, слегка насупились, пробормотали что-то, еще раз оглянулись на груду булыжника и молча зашагали дальше. [...]. Вы упорно не поднимали глаз и только косились на выбоины и трещины в панели (из чего я заключил, что вы все еще думаете о булыжнике)…

…пока мы не поравнялись с переулком, который носит имя Ламартина и вымощен на новый лад – плотно пригнанными плитками, уложенными в шахматном порядке. Вы заметно повеселели, и по движению ваших губ я угадал слово ‘стереотомия’ – термин, которым для пущей важности окрестили такое мощение…

…Я понимал, что слово ‘стереотомия’ должно навести вас на мысль об атомах и, кстати, об учении Эпикура; а поскольку это было темой нашего недавнего разговора - я еще доказывал вам, как разительно смутные догадки благородного грека подтверждаются выводами современной космогонии по части небесных туманностей, в чем никто еще не отдал ему должного, - то я так и ждал, что вы устремите глаза на огромную туманность в созвездии Ориона…

…И вы действительно посмотрели вверх, чем показали, что я безошибочно иду по вашему следу. Кстати, в злобном выпаде против Шантильи во вчерашнем ‘Musee’ некий зоил, весьма недостойно пройдясь насчет того, что сапожник, взобравшийся на котурны, постарался изменить самое имя свое, процитировал строчку латинского автора, к которой мы не раз обращались в наших беседах. Я разумею стих: Perdidit antiquum litera prima sonum. Я как-то пояснил вам, что здесь разумеется Орион - когда-то он писался Урион, - мы с вами еще пошутили на этот счет, так что случай, можно сказать, памятный…

…Я понимал, что Орион наведет вас на мысль о Шантильи, и улыбка ваша это мне подтвердила. Вы вздохнули о бедной жертве, отданной на заклание. Все время вы шагали сутулясь, а тут выпрямились во весь рост, и я решил, что вы подумали о тщедушном сапожнике. Тогда-то я и прервал ваши размышления, заметив, что он в самом деле не вышел ростом, наш Шантильи, и лучше бы ему попытать счастья в театре ‘Варьете’ [По, цит. изд., с. 225-227].

Этот же процесс Дюпен использует при решении загадки, в честь которой назван рассказ: “Для решения загадки убийств Дюпен отправляется вспять от самого преступления, от спутанных показаний свидетелей и изуродованных тел на улице Морг, чтобы попытаться реконструировать произошедшее” (Nygaard, 231). Один из элементов загадки, доставляющий ему немало беспокойства, – проблема окна. Тот факт, что окна в комнате были плотно закрыты, исключая возможность бегства, прямо противоречит утверждению свидетелей, что голоса были слышны непосредственно перед обнаружением убийств. Чтобы разрешить этот видимый парадокс, Дюпен вновь обращается к индуктивному мышлению:

Я стал рассуждать a posteriori. Убийцы, несомненно, бежали в одно из этих окон. Но тогда они не могли бы снова закрепить раму изнутри, а ведь окна оказались наглухо запертыми, и это соображение своей очевидностью давило на полицейских и пресекало их поиски в этом направлении. Да, окна были заперты. Значит, они запираются автоматически. Такое решение напрашивалось само собой. Я подошел к свободному окну, с трудом вытащил гвоздь и попробовал поднять раму. Как я и думал, она не поддалась. Тут я понял, что где-то есть потайная пружина. Такая догадка, по крайней мере, оставляла в силе мое исходное положение, как ни загадочно обстояло дело с гвоздями. При внимательном осмотре я действительно обнаружил скрытую пружину. Я нажал на нее и, удовлетворяясь этой находкой, не стал поднимать раму [По, цит. изд., с. 239].

Отталкиваясь от факта, что убийцы сбежали, он, чтобы найти решение, рассуждает, двигаясь вспять. Говоря словами самого Дюпена, “я проследил тайну до конечной точки” [По, цит. изд., с. 240]. Ближе к концу рассказа Дюпен демонстрирует повествователю совокупность доказательств, приглашая его проделать тот же мысленный путь к решению загадки. Здесь процедура, используемая Дюпеном, носит скорее дедуктивный, нежели индуктивный характер – он отталкивается от всех фактов и принимает решение, основанное на их логической комбинации:

А теперь, твердо помня о трех обстоятельствах, на которые я обратил ваше внимание, – своеобразный голос, необычайная ловкость и поражающее отсутствие мотивов в таком исключительном по своей жестокости убийстве… Если присоединить к этому картину хаотического беспорядка в спальне, вам останется только сопоставить неимоверную прыть, сверхчеловеческую силу, лютую кровожадность и чудовищную жестокость, превосходящую всякое понимание, с голосом и интонациями, которые кажутся чуждыми представителям самых различных национальностей, а также с речью, лишенной всякой членораздельности. Какой же напрашивается вывод? [По, цит. изд., с. 242-243].
Решение?

Несмотря на успехи Дюпена в нахождении правильных решений, дело улицы Морг открывает недостатки индуктивного метода. Многие критики указывали на недостаток достоверности, свойственный индуктивным выводам, настаивая на том, что уверенность, которую выказывает Дюпен, служит прикрытием жульничества: “[Дюпен] большей частью ухитряется придать своим выводам ореол большей достоверности и окончательности, чем эти выводы заслуживают и, как правило, ухитряется утаить от своей аудитории проблематичные аспекты индуктивного метода, которым он пользуется” (Nygaard, 237).

Один из изъянов метода Дюпена – его привычка отбрасывать другие возможности объяснения фактов. Например, “он… слишком быстро отбрасывает деньги как возможный мотив совершения преступления”, предпочитая вместо этого объяснить изъятие жертвами из банка большой суммы золота накануне их смерти “просто совпадением” (Nygaard, 239).

Есть и другие примеры того, что по видимости бесспорные результаты Дюпена, видимо, имеют альтернативные объяснения – например, пассаж, в котором он допускает, что матрос так же проворен, как и орангутанг, и, следовательно, так же способен взобраться по громоотводу и проникнуть на место преступления; или наблюдение повествователя, что матрос носит с собой тяжелую деревянную дубинку, которая легко могла бы быть использована как орудие убийства, – наблюдение, представляющее альтернативу указанию на животную силу орангутанга (Nygaard, 240). В конечном счете, решение Дюпена верно, но неразрывность цепи его рассуждений небезупречна. Остается все же возможность, что Дюпен ошибался. Реконструкция любого рода, в которой следователь отделен от преступления некоторым промежутком времени, дает повод для ошибки на любом шаге – и в деле об убийстве на улице Морг мы также должны допустить возможность, что “реконструкция обладает далеко не абсолютной точностью” и что имеет место “смещение или разрыв между прошлым и современными попытками его воспроизвести” (Nygaard, 248).

Литературный анализ “Убийства на улице Морг”
Нас приглашают открыть, какая комбинация механизмов заставляет ведьм летать, а призраков – появляться, и восхититься изобретательностью их создателя – Эдгара Аллана По.

Сьюзен Ф.Бигел
Рассказ Эдгара Алана По о первом деле Дюпена – яркий пример произведения искусства, посвященного художнику. Очарованность По воссозданием и реконструкцией преступления движет сюжет “Убийства на улице Морг”, снабжая научным основанием битву Дюпена с неведомым. В самом деле, индуктивные склонности сыщика могут быть истолкованы как прямое перенесение в область криминалистики методологии его создателя – точной до одержимости. Очерк По “Философия сочинения” [В русском переводе – “Философия творчества”. – Прим. перев.] и три рассказа о Дюпене, “кажется, получили начало от одного импульса: от желания демистифицировать процесс сочинения” (Beegel, 1). Для По “закулисный мир” творчества имеет безмерную привлекательность – ему свойственно “его собственное красочное очарование, которое соперничает в занимательности с конечным произведением” (Beegel, 2). Сходным образом внутренняя работа мысли криминалиста и хитроумная индукция так же, если не более, занимательны, как и голые факты, относящиеся к этому делу. “Детективы о Дюпене, которые раскрывают впечатляющие и загадочные преступные махинации, имеют специфическое очарование благодаря своей странности и уважительному описанию закулисной стороны расследования” (Beegel, 2). Даже структура рассказа используется для обыгрывании темы в особом ключе. Уникальная разновидность повествования, созданная По, “кажется целенаправленно изготовленной для художественного иллюстрирования литературных теорий автора. История расследования – опрокинутый рассказ, не только написанный задом наперед… но также и представленный в обратном порядке” (Beegel, 2). Поскольку действительные убийства в хронологическом развертывании истории имеют место раньше других, большая часть последующих событий посвящена собиранию воедино обстоятельств и событий, давших толчок началу рассказа. “Детективы о Дюпене, в отличие от обычных рассказов, скорее начинаются, чем завершаются ключевым событием” (Beegel, 2), а “весь метод повествования направлен на сближение с методом индукции” (Nygaard, 231). Эта модель стала с тех пор образцом для детективной литературы, повлияв на всех последователей По, от Артура Конан Дойля до Джона Гришема.

Детективные рассказы По были определены как “логические” – подходящее название, если учесть акцент на систематическом применении умозаключений и логики Дюпеном. В историях наподобие этих главный интерес сюжета заключается в “выяснении истины”, а истина обычно достигается “посредством сложного и загадочного процесса, сочетающего интуитивную логику, дальновидное наблюдение и проницательный вывод” (Engel, 83). В этих рассказах достаточно странным образом подразумевается, что само преступление вторично по отношению к усилиям, направленным на его раскрытие. В действительности сыщик становится рассказчиком, который должен создать повествование, удовлетворяющее фактам:

“Главный интерес детективного рассказа не в самом преступлении, но в создании сыщиком рассказа, в раскрытии им обстоятельств, которые привели к преступлению, в обнаружении им вовлеченных в дело лиц и их мотивов. Высокий литературный прием dénouement [развязки] вытесняет действие, становясь главной драмой в историях По о расследовании. Сыщик-художник, создающий сюжет и героя, придающий смысл загадочному преступлению, – герой этой драмы” (Beegel, 2).

Сыщик в рассказе По выходит за границы произведения и берет на себя роль его творца. “Коротко говоря, главный герой детективных историй По – художник” (Beegel, 2). В самом деле, между Дюпеном и По много схожего: “Доведенные до бедности сыновья из благородных семей, они сочетают в себе таланты поэта и математика. Оба нуждаются в стимулировании опиумом, любят загадки и иероглифику, получают эстетское удовольствие от темноты и гротескных образов” (Beegel, 2). Здесь представление о творении, подражающем творцу, выражено довольно четко.

Развитие Дюпена как характера важно для общего успеха рассказа, потому что одной науки недостаточно для поддержания всего повествования. Дюпен очаровывает не только своим бесподобным мастерством, но и своими человеческими особенностями. Как и все сложные характеры, характер Дюпена ущербен и изобилует противоречиями. Временами он источает ауру нравственной добродетельности в своем благородном поиске истины, отказываясь подтасовывать факты даже для усиления своей позиции: “…если таковы нравы юристов, то не таково обыкновение разума. Истина - вот моя конечная цель” [По, цит. изд., с. 241]. Однако его мотивировка того, почему он расследует эти таинственные преступления, не сводится полностью к таким возвышенным намерениям. Он не скрывает, что получает огромное удовлетворение – даже удовольствие – от раскрытия сложного дела. Рассказчик нападает на след этого гедонистического элемента во введении к рассказу, где объясняет: “Подобно тому, как атлет гордится своей силой и ловкостью и находит удовольствие в упражнениях, заставляющих его мышцы работать, так аналитик радуется любой возможности что-то прояснить или распутать” [По, цит. изд., с. 219].

Дюпен явно наслаждается упражнением своих умственных сил – энтузиазм, который он обнаруживает во время “чтения мыслей”, обнаруживает вкус к позе, а объясняя мотивы, побуждающие его расследовать два ужасных убийства, он выражает надежду, что “расследование нас позабавит” [По, цит. изд., с. 220]. Кроме того, Дюпен обнаруживает боевой азарт – он рассматривает борьбу за разрешение загадки как сражение против невидимого врага и указывает, что его искусство глубоких наблюдений направлено к одной цели: раскрытию слабого места противника. “…Аналитик старается проникнуть в мысли противника, ставит себя на его место и нередко с одного взгляда замечает ту единственную (и порой до очевидности простую) комбинацию, которая может вовлечь его в просчет или сбить с толку” [По, цит. изд., с. 220]. Даже в конце, когда дело раскрыто и доброе имя восстановлено, негодующий Дюпен наносит последний укол своему сопернику, префекту полиции: “С меня довольно того, что я побил противника на его территории” [По, цит. изд., с. 251]. Конфликт в характере Дюпена может быть в определенной степени распространен на понимание характера самого По. Из-за его любви к “двойственности, туманности и махинациям” читатели поняли, что “они не могут доверять По, что они должны подходить к его рассказам осторожно и с подозрением” (Nygaard, 223). Опасность лежит в том, чтобы купить его повествователей по номинальной цене – как мы видели в случае с Дюпеном, “обособленные, одержимые персонажи, с помощью которых он рассказывает свои истории, примечательным образом ненадежны в их восприятии и истолковании событий” (Nygaard). Даже по видимости рациональные факты – научные умозаключения Дюпена – рассматриваются с подозрением, потому что “несмотря на ауру холодной объективности и логической строгости, которая окружает его анализ… он каким-то образом обманывает нас, стараясь ввести нас в заблуждение” (Nygaard, 224). Некоторые критики указывают на сходство между именем Дюпена и словом duping [обман] и настаивают на том, что введение к “Убийству на улице Морг” содержит “скрытый вызов читателю – проверить свои способности к анализу, то есть быть скептиком в отношении мнимых истин и чувствовать метафорические возможности языка” (Martin, 42).

Последний аспект творчества По, заслуживающий упоминания здесь, – это использование автором физически замкнутых помещений как средства усиления настроения и нагнетения напряженности. Это средство используется у По неоднократно, от усыпальницы в “Падении дома Ашеров” до комнаты в “Сердце-обличителе”. Эти отгороженные помещения “четко отделены от остального места действия, так что то, что происходит в них, отделено, или ‘изолировано’, от внешнего мира” (Engel, 83). В “Убийстве на улице Морг” такое помещение – изолированная комната Дюпена. Результат – усиление мыслительных процессов, потому что “как собственно замкнутые помещения, так и замкнутость на уровне образов и метафор изолирует и сосредоточивает действие, усиливает тайну и таким образом повышает в цене логический процесс разгадки преступления” (Engel, 83). Замкнутые помещения также указывают на расстояние между Дюпеном и остальным обществом в плане как физической дистанции, так и интеллектуального превосходства. В этой конструкции также присутствует ирония – потому что единственное лицо, способное прогнать тайну, само скрыто тайной.
1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconЗаезды: ежедневно, кроме субботы
Познакомиться с подводным миром Красного моря Вам поможет путешествие на лодке к коралловым рифам, очарованием и красотой которых...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconИсследование рентгеновских лучей и их практическое применение
Новые лучи более или менее свободно проходили через любые предметы, как свет через стекло. Они проникали сквозь плотно закрытые двери,...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconСтекло и стеклопакеты
М1, тонированное стекло (окрашенное в массе), узорчатое стекло (одна поверхность которого имеет декоративную обработку кризет) (ссылка...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconВ квадратах поставьте номер соответствующий нужному понятию
В конце XIX — начале XX века в литературе сфор­мировалось три основных модернистских течения «ноной литературы». По характерным признакам...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconЛекция по литературе для студентов 1 курса колледжа На общественно-культурную жизнь России первой половины XIX века огромное влияние оказали два события в стране
Русская литература 19 века. (Обзорная лекция по литературе для студентов 1 курса колледжа )
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconОбраз купца в русской литературе XIX века

Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconТематический план по литературе (5 класс) Учитель №
Количество часов, необходимых для изучения творчества писателей XVIII xix века, а также отработки умений и навыков школьников, определено...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconСюжетная ситуация ухода в русской литературе второй половины XIX века

Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconУроки XIX века «В жизни ученого и писателя главные биографические факты книги, важнейшие события мысли»
Изучением этих текстов занимается историография — история исторической науки, или история истории, оформившаяся как самостоятельная...
Ричард Хо Сквозь увеличительное стекло: роль науки в детективной литературе XIX века iconРусская культура конца XIX начала XX века
Ч. 1, М.; «Клио – Софт» 2001г., репродукции картин художников Серебряного века из цикла «Художественная культура», выставка книг...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org