Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция



страница4/6
Дата01.12.2012
Размер1.21 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6
<невестку – франц.>. Я думаю, что гр. Келлер сумеет ответить мне, когда я прихожу с просьбой спасти мою семью». «А что же я могу сделать, ведь мне запрещено». «Вы мне дайте Вашего адъютанта и прикажите мне оказать содействие от Вашего имени, а я сам сумею». Он подумал секунду и потом сказал: «Хорошо».

Через секунду я бежал с адъютантом к берегу, чтобы сесть в катер и поехать к английскому адмиралу. Недалеко последние добровольцы грузились на пароход в Новороссийск. Я увидел Маришкавича в шубе с белым барашковым воротником, который хлопотал и распоряжался. Но на катерах уже все матросы перешли пассивно на сторону большевиков, впустили холодную воду в котлы катеров, - мы бегали от одного к другому; они лишь смеялись над нашим отчаянием.

В это мгновение мимо пристани проехал какой-то иностранный катер. Я замахал руками. Он приостановил машину и спросил по-гречески, в чём дело. Я ему дал знаки, чтобы он подъехал. Он в недоумении исполнил моё желание, видя адъютанта коменданта в форме. Мы с адъютантом сели и спросили, куда он едет. «На греческий корабль». Я ему сейчас же ответил, что мы тоже едем на греческий корабль.

Итак, вместо английского адмирала мы увидели через несколько минут греческого капитана, от которого я в самой категорической форме потребовал, на основании французской визы, вопреки приказам никого из русских не брать, взять меня с собой и тут же отдать об этом распоряжение. При всём этом, наличие адъютанта командующего флотом сыграло решающую роль, т.к. всё, что я говорил, подтверждалось им от имени Командующего флотом.

Как только пароход подошёл к молу, я, не слезая с парохода, подозвал к борту жену и детей и через борт перетащил детей на пароход, после чего последовали наши вещи, жена и Клара Оттовна. От. Тут мы действительно оказались спасёнными. Но страхи вскоре возобновились. Команда объявила, что забастует, если не исполнят ряда её требований. Пароход вместо того, чтобы уйти, продолжал стоять. Тут наша кухарка Марта, участвовавшая в перетаскивании тяжёлых вещей и предполагавшая, что ещё много предстоит передряг, объявила, что желает вернуться в Биюк Савва. Я её проводил на постоялый двор, дал ей письмо для Эмирвали и сам побежал обратно на пароход. Наконец, мы всё же тронулись.

Первый рейс всё шло хорошо. Нам дали места в Ш классе. Матросы были милы с нами и с детьми. Мы вскоре узнали, что кроме нас на этом пароходе едут ещё Мятлевы (муж, известный своими стихами, с женой), гр. Толстая с дочерью и её мужем Башкировым и детьми и ещё несколько других. Те все ехали в I классе и платили, в то время как мы ехали даром. Никто не знал, куда мы едем, и все были убеждены, что нас всех высадят в Константинополе. Но, простояв на рейде в Константинополе, мы получили к великой нашей радости известие, что идём дальше на Волос.

Мы попали в бурю. Пароход качало страшно. На пароходе были беременные женщины. Две дамы родили в эту ночь. Одно время с нами шёл болгарский пароход с 600 болгарских пленных.
Он потонул со всеми этими несчастными. Никто не спасся ни из экипажа, ни из пленных. По морю плавало довольно много мин, но от них погибнуть было мало шансов.

Наконец, мы приблизились к берегам, увидели греческие горы и въехали в Волосскую бухту. Против города нас высадили, устроили нам при ужасных условиях и сквозняках дезинфекцию и баню и пропустили наше платье через дезинфекционные машины, испортив вещи и вызвав инцидент с одной русской дамой, забывшей, что ей спасли жизнь, и устроившей такой скандал, на какой лишь способны публичные женщины в Москве.

С приходом в Волос мы могли считать себя спасёнными. Конечно, мы могли попасть в бедственное материальное положение, но греки гостеприимны. Они не дали бы умереть нам с голоду. Бывшая ещё столь великой в Константинополе опасность, что нас французы или англичане отправят обратно в Новороссийск, миновала. Зная участи всех тех, кто не попал на наш пароход, приходится признать, что из всех возможностей мы попали на ту, которая одна могла нас спасти. При другом направлении мы все или часть из нас погибли бы.

Нам не повезло сначала. Если бы я приехал на 1 или 2 дня раньше в Ялту, то мы все уехали бы с комфортом и на «казённый» счёт без забот в приятном обществе на Мальту, а оттуда перебрались бы в Париж, или же я просто отправил бы из Мальты свою жену в Париж. Этот исход, может быть, был бы в семейном отношении самый лучший. Но раз этот шанс был пропущен, мы должны были погибнуть. Остался бы я в имении, как намеревался до инцидента со зверем на крыше, или поступил бы я в дворники у Ковако, как думал в Ялте, или остался бы в Севастополе, как решил после невозможности уехать на французском корабле, - как мы теперь точно знаем, меня со всеми прочими зарезали бы большевики, не пощадившие ни стариков, ни женщин. Без меня дети погибли бы с такой мачехой. Если бы мы поехали из Ялты в Новороссийск, то часть семьи там умерла бы от сыпного тифа или погибла бы при последующих эвакуациях. Если, наконец, я выехал бы на французском корабле, чего так добивался в Севастополе, то, приехав в Константинополь, я с семьёй был бы перегружен на другой пароход и из Константинополя опять-таки отправлен в Новороссийск и не избег бы вышеописанной участи. Итак, случай и судьба нас спасли.

В Волосе нас против нашего желания поселили в большой шикарной гостинице, и за это мы должны были платить большие деньги. Сперва сказали, что на следующий день повезут дальше, а потом всё откладывали отъезд, который становился неопределённым.

Первые дни мы были бодры и делали прогулки в чудесные окрестности. Была весна. Казалось, мы не на земле, а в каком-то раю в доисторические времена. Но вскоре все по очереди стали заболевать испанкой. У меня с моим слабым сердцем она приняла особо острый характер, и я задыхался в сильном жару. Расходы шли, а исхода не было видно. Когда я немного поправился, я стал приставать к властям и ходил на все корабли, уходящие из Волоса в море с просьбой захватить нас с собой хотя бы до Афин. На одном японском пароходе я чуть не устроился за колоссальную плату, которую обязался уплатить в Лондоне, но, к счастью, в последнюю минуту пришёл уполномоченный японец и отказал. Он это сделал в грубой форме, не свойственной этому вежливому народу. Наконец нас пустили на какой-то пароход, и мы уехали, и с нами Мятлевы. Гр. Толстая с семьёй осталась.

По приезде в Пирей нас поселили сперва на какой-то пароход, на котором кроме нас жил и бывший командир Дунайской транспортной флотилии, адмирал <оставлено место для фамилии>, с которым наши семьи подружились. Но вскоре всех выселили, и нас любезно приютил русский консул в Пирее. Днём наши пожитки убирались, а ночью раскладывались матрацы на пол, и мы спали удобно.

В первые дни, пока мы ещё жили на пароходе, Нина заболела сильной формой испанки, которая в Греции зачастую принимала смертельный исход. Без ума от страха за неё я побежал в ближайший русский лазарет и вне всяких правил устроил ей разрешение поступить. Ей стало лучше. <Эта история> сыграла большую для нас роль.

Дело в том, что я с первого же дня стал хлопотать о выезде в Париж. Французская виза, данная мне в Севастополе, в Афинах считалась недействительной, и надо было добиться другой визы, после чего, в случае её получения, можно было на свой счёт поехать в Марсель и дальше. Это стоило бы больших денег, которые пришлось бы взять в долг. Когда я попал в вышеописанный лазарет в Пирее, то узнал о том, что там лечится адмирал Канин, бывший командующий Черноморским флотом, и пошёл к нему. У него была раньше целая история с прочими властями в Крыму, и т.к. он узнал, что я поеду в Париж, где был представитель флота адмирал Хоменко и генерал Тервачев, то ему захотелось добиться назначения на должность командующего теми частями флота, которые спаслись в Турцию и Грецию. Он поручил мне об этом хлопотать и при этом рассказал мне массу подробностей о той роли, которую сыграли англичане при защите Перекопа. Всё <это>, конечно, как мы впоследствии видели ещё раз и в армии Юденича, была предательская и изменническая комедия со стороны англичан.

Тут я узнал при довольно частых посещениях, что рядом в доме живёт французский комендант какого-то морского французского учреждения, имеющий в своём ведении пароходы, идущие через известные промежутки времени с военным грузом во Францию. Мне пришла мысль обратиться к нему. И этот милый человек, из чувства симпатии к тому тяжёлому положению, в котором мы были, сделал совершенно для меня до сих пор непонятную вещь. Он в тот день, как вышла мне, наконец (с содействием телеграммы Щербачёва), виза, посадил нас всех со всеми вещами на свой военный пароход, и мы даром, не заплатив ни одного гроша, были отправлены через Сицилию на Марсель. Из всех необычайных историй это, пожалуй, самый необычайный факт.

Пока мы были в Пирее, я часто ездил в Афины. Здесь жил бывший военный агент ген. Гудим-Левкович с семьёй. Тут же был в посольстве мой товарищ по корпусу Ван-дер-Гюхт , с которым я несколько раз встретился при хлопотах о визе и который очень мило отнёсся ко мне. С Гудимом и его женой, англичанкой, мы ходили смотреть Акрополис, причём он нас поражал своими познаниями всех исторических подробностей. В общем, это запущенное место, что мало вяжется с понятием об уважении к истории. За Акрополисом музей, где подобрана масса интересной мелочи. Самое красивое в Афинах – парк, граничащий с садом Короля, один из самых роскошных по разнообразию растений, которых я видел. Мы туда однажды поехали с Кларой Оттовной и детьми, но я куда-то ушёл на минуту и не мог потом найти их, а они, походив долгое время, одни вернулись в Пирей.

Переезд во Францию был удачен в смысле погоды. На борту была масса французских офицеров, из которых один балагур, устраивавший всякие штуки и даже детские шалости. Он переодевался в женское платье и изумлял нас своим поведением. Ещё больше, однако, меня удивили какие-то чрезвычайно подозрительные личности, поступившие во французский иностранный легион, - это были русские, настоящие разбойники. Из разговоров их между собой (они, конечно, никак не могли подозревать, что я их понимаю) я узнал о совершённых ими убийствах, грабежах и прочих преступлениях, причём они то служили у большевиков, то в добровольческой армии.

По дороге мы видели Этну со своей снежной вершиной, Мессину, прислонённую к крупной, не очень высокой горе, с разрушенными домами и дворцами, и перед ней массу лодок по всему порту, с nefl’ами, апельсинами и кричащими торговыми итальянцами. Ночью мы проехали мимо нескольких островов, с огнедышащими кратерами, причём один имел вид конуса с огненной вершиной.

В Марселе нас задержали при поверке на таможне всего нашего скарба. Я побежал к русскому консулу Гамелла, которого искал на разных улицах, - всё было закрыто, т.к. был праздник. В тот же день мы выехали в Париж, куда прибыли вечером, не зная адреса Щербачёвых. В кондитерской, однако, мы нашли № посольства, а там не без труда узнали и № Щербачёвых. Насколько мне неприятно было с моими детьми приехать к Щербачёвым, хотя я тогда был очень уверен в своих силах и в том, что я сейчас же смогу самостоятельно устроиться, может понять лишь тот, кто знает эту семью.

Личности Щербачёва как выдающегося политика, ловкого дипломата, твёрдого и талантливого крупного военного начальника я тут не буду касаться. Скажу лишь про семейную роль этого странного, одностороннего, симпатичного человека.

Людей можно разделить на две категории, хотя в жизни нет ничего абсолютного, и тому же самому человеку свойственны зачастую одновременно диаметрально противоположные качества. Всё же есть то или другое общее направление. Одни люди ищут удовлетворения в непосредственном пользовании жизнью и элементами собственной души. Другие, напротив, видят весь интерес в достижении того или иного преимущества среди людей и от людей, и только успехи среди и посредством этих людей составляют для них смысл и интерес жизни. Такие люди, предоставленные самим себе, чувствуют себя окружёнными пустотой. Первые, напротив, видят в обществе людей лишь средство провести время, не желая от людей ничего, и, будучи одни, находят удовлетворение и счастье в общении с природой, или в чтении или мыслях, или в исполнении своего долга. Поэтому и мнение прочих людей о них их не занимает, т.к. они обходятся без этих людей, независимо от их материального положения. Людей второй категории они избегают, т.к. они им кажутся опасными. Вторые же, напротив, ищут именно первых, т.к. их считают более лёгкими для использования. (Зачастую дружба между двумя людьми объясняется именно этим взглядом вторых.)

Принадлежность к той или другой категории не зависит от умственных способностей, - однако, мудрецы и мыслители принадлежали всегда к жившим независимо от мнения общества. В зависимости от этого различается и коренным образом и отношение ко всем прочим вопросам. Религия для вторых превращается в своего рода формализм: Божество является удобным помощником при всех стремлениях. Вопросы нравственности существуют, поскольку с ними приходится считаться во мнении окружающих. Познания лишь имеют значения для утилитарных целей. Такое же отношение к искусству или природе.

Члены семьи Щербачёвых (состоящей из Д.Г., его жены Н.А., старшей дочери Китти, моей жены, сына Шурика и младшей дочери Муни) являются типичными представителями этой категории людей. У Д.Г., Китти и моей жены это отношение к жизни принимает характер карьеризма. <Вычеркнуто> Если Н.А. и Муне, а пожалуй, и всем остальным сказать, что Платон – главный город Китая, и что планета – форма бактерий, живущих в желудке, и что американец Микель Анджело изобрёл во время тридцатилетней войны Рентгеновские лучи, - то они не будут знать в точности, правда это или нет. Но зато все они знают в точности, кто какую должность занимает, какое он оказывает влияние на дела или политику, какая у него жена и любовница, какие шансы на его дальнейшее выдвижение, как к нему надо подойти, что его интересует, где он бывает и какую из него можно извлечь выгоду.

Приведу для характеристики два мелких факта. Я купил в 1904 году имение в Крыму и до 1918 года лишь знал от татар исковерканные фамилии моих ближайших соседей. Что они собой представляют, мне, может быть, и рассказывали, но я этим не интересовался, не прислушивался и о них не имел представления. Татар я знал, лишь поскольку мне приходилось с ними возиться, когда они нарушали мои права кражей дров или потравой скота.

Когда приехала моя жена, она через месяц не только знала всех людей, живущих в окрестностях, с их именами и отчествами, но знала всю их семейную обстановку, всё их родство, их положение – одним словом, решительно всю жизнь не только ближайших соседей, но даже таких, кто жил в 10-15 верстах от нас. Когда я оказался без денег, она их сейчас же достала, т.к. знала, когда, где, как и у кого через кого попросить. Также она знала и всех татар, их отношения между собой и к нам. Зато она не знала, какие части принадлежат к моему имению, сколько у меня лошадей и красив ли бывает восход или заход солнца, и ни разу не подошла к морю, и ни разу не посмотрела на облака или синее небо, не читала ни одной книжки, не задумалась ни над одним отвлечённым вопросом.

Другой, мелкий, но характерный пример - следующий. Когда я поступил в 1899 году в гусарский полк, там служил Принц Бурбонский. Меня крайне заинтересовала его личность. Он был старший потомок Людовика XV и законный наследник и претендент на французский и испанский престолы. Мы с ним подружились, - я нашёл в нём честного человека, сохранившего традиции своей династии. С тех пор у нас сохранились товарищеские отношения, и я был рад с ним встретиться во Франции и повлиять на его решение купить участок земли в Ницце, в то время как я сам поселился в St.Jean. Как-то прихожу к Д. Г-чу. «Я не понимаю, отчего Вы не попросили денег у Бурбонского?» «Да я и не думал его просить». «Позвольте, ведь он Вам друг». «Какое это имеет отношение?» «Как какое? Для чего же Вы с ним дружите?» «Потому что он ко мне так же относится, как я к нему». «Но, позвольте, какая же от этого Вам польза?» «Да я и не ищу никакой пользы». «Что Вы, действительно, разыгрываете за комедию, у него, значит, верно ничего и нет».

Что касается Н.А., то следует о ней ещё сказать два слова, как и о Китти и её муже. Н.А. вышла замуж за Д.Г., будучи очень молодой. Она не может и не желает понять, что с тех пор её возраст изменился. Она делает движения туловищем и повороты головы, свойственные подросткам, как 15-летняя девочка. И улыбку старается сделать такую же, какою, ей кажется, надлежит сопровождать обращение к взрослым, а главное – придать необыкновенную наивность выражению глаз и рта. Она страдает недугами, которые лечить могут только самые дорогие профессионалы и массажистки, не дешевле 25 фр. в час. В гостиницах она может жить только в самом дорогом номере, и платье она может шить только из самого необычайного материала. Если её спросить – отчего, то она ответит, что это необходимо по двум причинам. Во-первых, она так привыкла. Во-вторых же, жена ген. Щербачёва не может опозорить положение и доброе имя своего мужа, живя или одеваясь, как нищая. В этом отношении Китти и Шурик мыслят тождественно, подстрекая членов семьи к тратам, лишь бы всегда во всём показываться достойными членами семьи Щербачёва.

Зная эту семью, можно представить, с каким чувством я приезжал к ним. Они набросились на Соню, со мной были любезны. Но с первых слов объявили, что места у них нет и что недалеко гостиница, в которой нам дадут комнаты. Китти пошла сейчас же со мной искать, но не нашла той гостиницы, зато я нашёл два номера в маленькой гостинице Pension d’Angleterre на rue de la Boet . Мы все там переночевали.

На следующий же день моя жена намекнула, что мои дети стесняют своим приходом к еде её родителей (что в первый день приезда ими не было сказано). Я поехал по рекомендации прислуги Щербачёвых в Fontainbleau, нашёл там Pensionnat Jeanne d’Arc и в тот же день вечером сообщил Щербачёвым, ошеломлённым быстротой, об отъезде на следующий день моих детей. После этого К.О. переехала на 5-й этаж Щербачёвского дома, где были комнаты для прислуги, я же оставил себе маленькую комнатку в Pension d’Angleterre.

Не прошло 2-3-х дней, как Щербачёв мне заявил, что находит невозможным, чтобы К.О. оставалась бы у них, намекая на мои дружеские отношения с ней, и что он просит меня ей сказать, чтобы она искала себе место. Моё положение в чужом доме меня ставило в тупик. Церемониться, однако, не приходилось, раз затрагивали вопрос об оставлении товарища по опасностям и нашего спасителя. Я потому в любезной, но решительной форме ему ответил, что я не допускаю двусмысленных намёков, что К.О. поручена мне её матерью, и если мне ставятся подобные условия, то я одновременно с ней оставляю их дом. Приятный разговор через три дня после приезда!

После этого я позвал свою жену. Она свалила это на Китти и её прислугу. Произошёл решительный разговор в гостинице. Я заявил, что при таких обстоятельствах я бросаю жену и уезжаю с первой партией добровольцев на Дальний Восток (тогда как раз Головин, начальник штаба Щербачёва, делал подобные отправления). Дело выходило из пределов интриги. Произошла обычная сцена раскаяния, слёз и прощения.

Этот исход, временный, для меня был более разумен, чем отъезд на дело, которое было мне не по душе, с оставлением на произвол жены моих детей и на неизвестность – К.О. Во время этого разговора выяснилось и то ошеломляющее впечатление, которое и на неё саму, отвыкшую от общества своей семьи, произвела обстановка и поведение матери и сестёр. Будучи по натуре жадной и скупой, она в Крыму поняла цену деньгам и трудностям их добывания. Когда она увидела, как Щербачёвы выбрасывали деньги, держа квартиру в 4 ½ тысячи франков (не в год, а в месяц!!!), одевая на себя не только самое дорогое, но ища во всём Париже место, где бы подороже заплатить, и когда посмотрела после трудовой жизни в Крыму на то, как её старая мать и сестра, в объятиях каких-то авантюристов, танцуют сладострастный фокстрот и прочие виды общественного разврата, и посмотрела, что за столом каждому подают отдельные блюда – самые дорогие, то она почувствовала стыд за них и отчуждение к ним. Высказав мне это откровенно и хорошо, - как она умеет в редкие минуты раскаяния, - она меня тронула.

Через несколько дней начались поездки для осмотра на лето дачи. Все найденные дачи были раскритикованы и исключены. Щербачёв попросил меня найти. Я в Севре отыскал неудобно расположенный громадный дом, меблированный по-мещански, имеющий большой сад и теннис выше на горе, где начинался Севрский лес. Он стоил 10 000 франков за лето. Этот дом, наименее подходящий, был взят Щербачёвым, после бесконечных споров за столом и после еды, как то водилось в этой семье.

С первых же дней моего приезда я стал присматривать себе должность, - но и француз сам не может устроиться, - где же иностранцу, да кроме того «русскому», которого они считают большевиком или же изменником. Щербачёв мог – чего я совсем не желал бы – меня устроить в штабе, но так как его упрекали, что он всюду пристроил своих родственников, то он медлил, и я, подождав с неделю, решил, что попусту терять время не буду, и поступил в академию художеств «Julien». Я уезжал из Севра в Париж рано утром, работал с 8 до 12 дня. С 12 до 1 я завтракал на улице, съедая кусок хлеба без масла – «всухую» и экономничал на кофе, в 40 сантимов, и с 1 до 5-6 часов вечера продолжал работу. Это было так увлекательно, что для меня этот период оставил воспоминания самые светлые. Ужасы, которые творились в это время в Севре, прошли мимо меня далеко, не непосредственно.

Между тем, в Севре Щербачёвы жили, как миллиардеры. По вышеприведённым причинам члены высшего общества не бывали у них, а иностранцы не могли бывать из-за языка; поэтому Щербачёвы устремились на чиновников из посольства, которые были рады поесть даром. Они сами не имели ни общественного положения, ни средств. Шурик старался приглашать своих товарищей по Пажескому корпусу, но те отвиливали. В результате делались громадные затраты и угощения без результата. Пользовались этим лишь ближайшие родственники, которых нельзя было обходить (два племянника Гриша и Гриля Щербачёвы, последний с женой и ребёнком) и Оля Щербачёва, все жившие в Управлении и получавшие там хорошее содержание, да из посольства какие-то поповичи Изразцовы, полуеврей Карсов (впрочем, воспитанный и симпатичный малый), да чиновник Латур с женой и Мещеринов, адъютант Черногорского Короля, с женой. В месяц проживалось около 10 000 франков, т.е. столько, сколько проживали 20 французских семей в этот срок. Больше всего толкали родителей на подобную безумную жизнь Китти с мужем, лишённые понимания хорошего тона или общества. Я вечером остался в столовой с Китти и поговорил с ней, указывая ей на то, что должность Щербачёва не вечная, когда-нибудь он её оставит. Что тогда? Я ей предсказал близкую гибель положения и средств. Китти, выслушав меня с большими глазами, вдруг махнула головой, как бы сбрасывая кошмарное видение, и, передразнивая моё выражение, сказала: «А я вижу и предсказываю, что ты будешь в таком положении». Пойди, посоветуй таким!

Приближался срок разрешения от бремени моей жены. Её стремления, проявленные в Крыму, «показаться доктору», были мной не допущены. Когда она приехала в Париж, то время Н.А-вне «позаботиться о Сонечкином здоровье» было пропущено. Выкидыша, как в первый раз, пользуясь моим отсутствием, уже нельзя было устроить. Пришлось готовиться к родам.

Я объявил, что согласен лишь на разумные расходы. Н.А. поискала, где можно истратить побольше. Я устроил всем сюрприз, заявив, что сам устрою Соню на это время в городе. Это предложение было поддержано детьми – её присутствие мешало бы их ежедневным танцам. В «Maternite» я заручился местом, - не так, как все думали, за большие деньги, а даром, за казённый счёт, и заявил, что доктор сказал, что на автомобиле страшно тряско. Поэтому я на извозчике повёз жену на вокзал и оттуда на поезде в город. Там взяли автомобиль и доехали до «Maternite».

Сцену, которую мне сделала Н.А. в городе по поводу случайного отсутствия на вокзале автомобиля может понять лишь К.О. Она на прогулке с моей женой и мной поскользнулась на горе в лесу, сломала себе ногу и теперь уже две недели как лежала в кровати. Она по моей просьбе, чтобы иметь предлог оставаться во Франции и поддерживать меня, согласилась остаться при будущем ребёнке. Это решение стоило ей большого усилия, не столько из-за отвратительной работы, но потому, что она становилась в зависимость от моей жены. Этим Щербачёвы воспользовались, чтобы её понемногу из положения равной поставить в положение прислуги. Н.А. позволяла себе несколько раз её третировать. Выдержка К.О. выше похвалы. Надо преклоняться перед ролью, которую она сыграла в моей жизни. Пускай этого мои дети не забудут. Без неё я пропал бы в Крыму и без неё в Париже Щербачёвы затёрли бы меня и погубили бы моих детей.

Во время родов и после них моя жена вела себя хорошо. Видно было, что опасность пробудила в ней сознание. Она посмотрела на жизнь с более серьёзной стороны, чем остальные Щербачёвы. Родила она здоровую девочку, которую мы назвали Мариной.

Вскоре после этого моя жизнь совершенно изменилась. Мне пришлось бросить живопись и поехать в Ревель за деньгами. Для пояснения несколько слов о Щербачёве. После Брестского договора Щербачёв расформировал Румынский фронт, порвал с Украиной, сформировал и расформировал офицерские батальоны и отправил татарский корпус в Крым. После этого он оставил свой пост и поселился в Румынии. Когда Германия была разбита и немецкие войска ушли из южной России, большевики захватили власть. Щербачёв предложил Бертело сформировать русско-французскую армию и двинуться на Москву. Он гарантировал успех, если ему дадут хотя бы один французский корпус. Бертело согласился, но должен был запросить своё правительство. Щербачёв выехал в Яссы и сделал предварительные работы.

Клемансо, однако, не одобрил этого плана. Он предложил выждать ассигнования денег, чтобы сформировать (для этой же цели) наёмную армию на Румынской территории. Ею должен был командовать французский генерал фиктивно, имея при себе, в качестве решающего голоса, Щербачёва. Однако, часть войск была уже направлена Бертело до получения этой директивы (которая никогда не была осуществлена, т.к. денег никогда на это не было прислано). Пресловутая французская дивизия, которая себя опозорила в Одессе, и была частью этого корпуса. Начальник штаба этой дивизии, еврей Фрейденберг, вошёл в соглашение с большевиками. Получив от них хороший куш денег, он заставил начальника дивизии допустить позорный уход французов из Одессы.

После этого Щербачёв по просьбе Деникина поехал в Париж. Члены бывшего Временного правительства и глава правительства кн. Львов согласились с Деникиным для объединения военных вопросов назначить Щербачёва Военным представителем Армии при союзном командовании. Деникин сам просил Щербачёва помочь в Париже. Личное доверие к нему маршала Фоша способствовало тому, что Щербачёв стал руководителем всей белой политики. Сазонов, Министр Иностранных Дел, и Маклаков, Посол в Париже, при военном положении в России становились на второй план. Щербачёв делал, что сам считал полезным. В важных вопросах Щербачёв обыкновенно звал на совещание близких себе старших офицеров и в том числе меня.

В Сибири действовал Колчак, а на юге России – Деникин. Действия их не согласовывались, т.к. не было общего начальника. Каждый из них считал себя главным. При каждом из них сформировалось правительство, которое собиралось в случае успеха стать «Всероссийским правительством». Колчак и Деникин считали себя будущими диктаторами России. Необходимость подчинять одного другому была очевидна. Вместе с тем появилась необходимость заставить одного отказаться от власти – но не только его <самого>, но и его правительство, т.е. тысячи жаждущих власти людей. У кого же мог быть для этого нужный авторитет?

Решающую роль сыграл вопрос денежный. Бывшее Русское правительство имело громадные суммы за границей. Кто из двух правителей имел право ими распоряжаться? Кому из них банки должны были выдавать деньги? Надо было, чтобы государства, хранящие вклады, признали бы официально одно из этих правительств. Пока что ни тот, ни другой не могли получать деньги – тем менее эмигранты министры, сидевшие в Париже.

Щербачёв заставлял Сазонова принимать свои решения. В данном случае он, приняв решение, поехал к Деникину и убедил его подчиниться. Деникин уступил. История должна ему многое простить за этот подвиг. На обратном пути Щербачёв при свидании с маршалом Франше д ‘Эспере его проучил, как мальчишку, за его уступки большевикам. Маршал перед ним трепетал, зная его влияние в Париже. Колчак был признан союзными правительствами за главу Русского правительства. Колчак, не возбудивший этого вопроса, узнал обо всём этом постфактум из Парижа.

Другой вопрос, решённый тоже при мне, был вопрос о Северо-Западном фронте. Действия корпуса Родзянко, отряда кн. Ливена и прочих формирований
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война и интервенция в России Гражданская война
Гражданская война возникает тогда, когда возможности диалога, поиска согласия между разными частями общества либо исчерпаны, либо...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война как политико-правовое явление
...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconА. Н. Турцевич (Одеса) гражданская война в США и роль aвраама линкольна в ней
Гражданская война снова нацелила американцев на единство нации и свободное общество, очищенное от рабства, этой каиновой печати великого...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconТема 16. Малая гражданская война определение малой гражданской войны
Малая гражданская война это массовые выступления кре­стьян в 1920-1921 годах против политики партии большевиков
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война в России
Гражданская война 1918-1920 гг продолжает оставаться одним из важнейших событий отечественной истории. Она оставила неизгладимый...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconТема исследовательской работы по истории: Гражданская война на территории юга Приморья
Гражданская война 1918-1920 гг продолжает оставаться одним из важнейших событий отечественной истории. Она оставила неизгладимый...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconПамятник советским солдатам, погибшим в Афганистане афганская война
Афганская война, гражданская война в Афганистане 1979-2001 гг., проходившая в условиях интервенции СССР. Сша, Пакистана и других...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconУрок для XXI века Введение Важнейшим испытанием ХХ века, когда наш народ был снова, как и после Февраля 1917 г., поставлен перед выбором, стали гражданская война и иностранная интервенция 1918-1921 гг
Ьные войны, когда столкновение с противником было совершенно непримиримым. Первой была гражданская война 1918-1921 г., сопряженная...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconВикторина о войне. Когда в генеральный штаб СССР было доложено о налете немецкой авиации на города Белоруссии
Когда в генеральный штаб СССР было доложено о налете немецкой авиации на города Белоруссии
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconМы наследники Победы! Великая Отечественная война в истории моей семьи
Тем важнее сохранить воспоминания тех и о тех, кто знает, как страшна война, как важно её не допустить. И хотя война была «одна на...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org