Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция



страница6/6
Дата01.12.2012
Размер1.21 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6
Никто не смел и не имел возможности об этом заявить, т.к. высшей инстанции не существовало. Между тем эстонцы получали всё в полном порядке и смеялись над идиотской ролью, которую приходилось разыгрывать русским, вынужденным делать вид, что англичане их союзники. Англия была заинтересована в том, чтобы никто не ездил из Парижа в Ревель и обратно. Я был единственным военным, проникшим туда и обратно.

Поручение Щербачёва относительно Геруа Юденич обещался исполнить.

По просьбе капитана «Lake Fray» я попросил Юденича, чтобы за доставку американских грузовиков он дал бы этому капитану мелкий орден. Несмотря на то, что американцам запрещено принимать, а тем более – носить – иностранные ордена, капитан с этим приставал. Юденич согласился. Было решено, что я с ним приду на следующий день и его представлю. Он получил награду.

С адъютантом я переговорил относительно того, как обставить мой приезд законным образом, не может ли штаб Юденича мне выдать какой-нибудь вид. Это оказалось настолько сложным при весьма натянутых отношениях штаба с Эстонским правительством, что адъютант настоятельно отсоветовал и уверял, что и так сойдёт. Действительно, вечером я вернулся на «Lake Fray» без инцидента.

Елена приехала в Ревель, и я узнал обо всех ужасах, которые пережили члены моей семьи. Вот что случилось с моей семьёй, когда немецкие войска ушли и большевики нахлынули в Эстонию. Когда стало опасно оставаться в Ассике, все на санях или телегах поехали с вещами в (Юрьев) Дорпат . Там заболела старшая дочь (Nora) моего брата (Егора). Елена решила с ней остаться, вместе с моей дочерью Ольгой. За примером Елены последовала моя мама, а за нею и дядя Карл с женой и мой зять Артур с дочерью. Егор с женой и младшей дочерью Бриттой, Фрида и Гюнтер перебрались в Ригу. Большевики нагрянули на Юрьев, нашли моих и, за исключением моей матери и дочери, всех посадили в подвал, из которого вытаскивали и расстреливали пленных. Остальные, в ожидании подобной участи, подвергались насмешкам и оскорблениям. Этому безобразию воспротивились бабы на рынках и устроили большевикам бой. Приостановив расстрелы, они спасли часть заключённых, ожидавших смерти.

Самоохрана и эстонские белые части отогнали большевиков. Наши узнали от кучера, который приехал из Ассика с провизией для них, что в Ассике уже не было опасно, как в Юрьеве. Мои вернулись в Ассик, где было неспокойно, но где они не рисковали умереть с голоду. Егор с Маргаритой и дочерью и Фрида с Гюнтером при занятии большевиками Риги разъехались. Егор, забрав свои вещи на салазки, побежал на мост к Двине. Под пулемётным огнём, распростившись с женой, он побежал вперёд, потерял салазки с вещами, вскочил на подводу, с которой упал убитый пулей германский обозный и, взяв вожжи, доехал до Митавы, где встретил Фриду. Она нашла его в бессознательном состоянии лежащим на улице. Обогрев его и протерев ему тело, она его привела в чувство. Они добрались до Берлина, куда попал из самоохраны и Гюнтер.
Жена, Софа , долго сидела под властью большевиков – ей пришлось питаться одной крапивой. Она, наконец, выбралась с дочерью в Берлин. Таким образом, все члены моей семьи спаслись.

В это время брат К.О. и сын Эдгара Гвидо были убиты в бою за обладание Ригой.

Положение в Ассике было тяжёлое. Власти никакой не было. Ожидалось отчуждение собственности. Егор бедствовал в Германии. Мои дома в Ревеле, как и вся городская недвижимость, перестали давать доходы. Квартирная плата была зафиксирована ещё русским правительством по ценам 1914 года. Это было подтверждено Керенским и осталось в силе во времена немецкой оккупации. Так же и при самостоятельной Эстонии. Между тем, 1 эстонская марка, приравненная к русскому рублю и германской марке, равнялась тогда уже лишь 1/7 франка и продолжала падать. Вот та безотрадная картина, которая была у меня дома, в то время как в Париже выбрасывались Щербачёвыми миллионы эстонских марок.

Как было обещано, я с капитаном на следующий день приехал к Юденичу, служа и тому, и другому в качестве переводчика. После торжественной передачи ничтожного ордена и слов благодарности мой капитан заявил, что докажет свою готовность служить С.-З. армии необычайным образом. Он узнал про безобразную поставку аэропланов англичанами и предложил за ничтожную сумму в 14-дневный срок доставить в самый Ревель не то 10, не то 15 аэропланов самой последней системы. Юденич заинтересовался столь важным перед выступлением вопросом. Капитан объяснил ему, что он уже сговорился с германской фирмой об этом, и что английское командование в Ревеле согласно закрыть глаза на это нарушение Версальского договора.

Запросили англичан. Оказалось, что это правда. Через день Лианозов и начальник снабжения генерал Х. с одной и капитан – с другой стороны, опять-таки при моём содействии в качестве переводчика, заключили договор, согласно которому капитан брал с собой начальника воздухоплавательного отделения Штральборна в качестве стюарда. Штральборн должен был осмотреть аэропланы, дать шифрованную телеграмму из Берлина, и тогда в Стокгольме выплачивалась ½ стоимости для передачи заводу. Другая половина денег подлежала уплате при сдаче в Ревеле аэропланов. На расход капитан должен был получить 250 фунтов в Данциге. Во избежание мошенничества банк в Стокгольме должен был исполнить ордер, только если будет вставлено слово, известное лишь штабу и банку, но неизвестное капитану.

Через несколько дней на «Lake Fray» прибыл Штральборн и занял место в моей каюте. Человек он оказался очень милый и порядочный. Мы с ним сошлись и подружились. У меня, однако, было предчувствие, что капитан затеял нечистое дело. Мы с Штральборном условились друг друга информировать телеграммами.

Я был убеждён, что С.-З. армия потерпит крушение, и боялся за участь Ревеля. Поэтому я решил взять с собой моё серебро, уложенное в громадный деревянный ящик. Как же это было протащить через пост? Ясно было, что серебро эстонцы не выпустят. Я попросил адъютанта Юденича за ¼ часа до отхода «Lake Fray» подъехать в автомобиле к шпитфабрику, где был этот ящик, забрать его и полным ходом пройти через пост, рассчитывая, что пост не остановит военных. На «Lake Fray» мною было всё подготовлено, чтобы ящик поднять на борт. Там он немедленно исчез бы. В назначенный час я стоял в подъезде шпитфабрика в большом волнении. Что если пароход уйдёт без меня? Адъютант действительно опоздал, но всё же подъехал. Громадный ящик был взвален на автомобиль. Мы подоспели к пароходу в минуту отхода. Проскочили мы на полном ходу мимо часовых.

В Данциге я купил два чемодана, переложил серебро в них и благополучно вынес из гавани через таможню. После неимоверных усилий мне удалось получить от американцев, а потом и от англичан, пропуск через их оккупационную линию на Рейне. Распрощавшись с моими американскими спутниками, я выехал в Берлин. Но предварительно я в Данциге убедился, что весь экипаж «Lake Fray» состоял из мошенников.

В Берлине я у военного агента Бранта выяснил, что французской визы мне никак не достать, и решил ехать без визы, на основании английской, чего, как я потом судил неоднократно, было достаточно. Тогда же мне это казалось слишком рискованным. Я запросил Щербачёва. Тут же я написал Щербачёву доклад обо всём, что я видел, сущностью которого было, что С.-З. армия непременно обречена на гибель и что Англия делает всё, чтобы её погубить. Перед отъездом я зашёл в гостиницу, где жил Штральборн. Тут я нашёл его, представителя аэропланной фирмы и капитана в страшном волнении: деньги в Стокгольмский банк не были внесены. Фирма отказывалась выдать аэропланы. «Lake Fray», на которую капитан собирался погрузить аэропланы противозаконным образом (все немецкие суда отказались взять военный груз из Германии в Эстонию: это было против Версальского договора), не могла откладывать рейса, предписанного «Food commission». Капитан заявил, что он в таком случае бросает Штральборна в Германии и, забрав свои 250 франков, отказывается от дела.

Все набросились на меня, умоляя их спасти. Я всё же отказался бы, если бы не два соображения. 1)Риск не быть пропущенным через Рейн. <2) вычеркнуто редактором> Наконец, в Ревеле меня просили, если я паче чаяния не уеду по железной дороге, а вернусь обратно в Ревель, привезти для Красного Креста медикаменты из Германии. Я ведь предпринял эту утомительную и рискованную поездку, чтобы из Ревеля привезти деньги и стать в Париже на собственные ноги. Вместо этого я нашёл дома ещё более, чем моё в Париже, тяжёлое положение. Так я возвращался с пустыми руками, если не считать деньги Щербачёва, которые я взял с собой. Но то были русские царские рубли, т.е. ничтожная сумма, из-за которой поездка не могла считаться успешной.

Переменив планы и оставив серебро у Фриды, я поехал закупать медикаменты. Вышло запрещение продавать таковые за границу. Пришлось отыскать аптекаря, который согласился. Тот содрал с меня втридорога. Медикаменты были уложены в чемоданы. Я на автомобиле в сопровождении Фриды их доставил на вокзал. Весь вопрос был не будет ли ночью ревизия вещей. Мне повезло. Часть чемоданов я отдал в багаж. Когда я в Данциге, где бывал менее строгий контроль, пошёл получать их из багажа, я к своему ужасу увидел рядом с моим чемоданом лужу лекарственной жидкости. Помимо того, края чемодана были в проникшем изнутри белом лекарственном порошке. Чемоданы лежали на самом видном месте! Один из чиновников ходил кругом и с подозрением смотрел на чемодан. Я въехал в Германию без визы, а тут такая штука!

Я побежал на улицу, нашёл какого-то мальчика, пришёл с ним обратно, навалил на него два чемодана и с двумя другими вышел на главную улицу. Но идти дальше было невозможно, т.к. выливающаяся жидкость должна была попасть на остальные медикаменты и испортить всё. Я втащил чемодан в ворота обождать и поехал купить новый чемодан, чтобы переложить в него неиспорченное. Прибегаю обратно и обнаруживаю, что не приметил номер дома, где оставил мальчика. Мальчик мог уйти и украсть вещи. Но я его, к счастью, нашёл и без дальнейшего инцидента переложил вещи. От моих чемоданов пахло страшно. Идти так на таможню значило попасться.

Я взял номер в гостинице и сказал, что я доктор, чтобы предупредить вопрос о запахе. Хозяин решил использовать столь удобный случай, чтобы получить рецепты на все болезни для себя и всех знакомых и родственников. Положение моё делалось весьма неприятным. Как я, наконец, оттуда выбрался и доставил вещи на пароход – я забыл, только помню, что это было сопряжено с величайшим риском. Когда я очутился в конце концов на пароходе, я почувствовал, что совершенно истрепал свои нервы. Меня ожидали сюрпризы, каких и свежий человек не выдержал бы.

Я узнал из достоверного источника, что капитан с участием всех чинов «Lake Fray» украл значительную часть казённого американского груза и продал его частным лицам в Данциге. Когда это выяснилось и я хотел слезть, поручив купленное старшему «офицеру» с просьбой продать всё Балтийскому Красному Кресту, на пароход поднялся капитан с девицей – писаной красавицей – и приказал отчалить. Допущение на казённый пароход девицы указывало на то, что капитан решился на что-то отчаянное. Этот поступок обеспечивал ему судебное следствие и тюремное заключение. Я не сомневался в том, что капитан, бросив Штральборна в Германии, постарается получить деньги для расплаты не с фирмой, а для себя лично, и со своей возлюбленной исчезнуть.

В Ревеле капитан меня потащил к Начальнику снабжения для перевода его претензии. Т.к. он ни слова не понимал, то я, делая вид, что перевожу, с подходящим выражением лица рассказал отдельными фразами, что я знаю. Отказаться от условия нельзя было. Капитан в своё время обеспечил себя гарантиями, коих терять было невозможно. Я указывал на отсутствие средств доставки аэропланов и на противозаконность погрузки на казённый американский пароход. Начальник снабжения на это ответил не без основания, что это дело капитана, - он пускай разбирается со своим начальством, как хочет.

В результате задержка в деньгах, происшедшая из-за каких-то общих правил со всеми кредитами С.-З. армии, была устранена, и деньги должны были поступить в Стокгольмский банк. Это случилось, когда мы уже вышли из Ревеля в один из финляндских портов. В Ревеле я с помощью английских солдат-шофёров вывез свои медикаменты, но Красный Крест сказал, что они слишком дороги, несмотря на представление счетов. Я накинул лишь 10%. Моё требование считаю скромным, если прописать в расчетах риск. Мне пришлось всё оставить в Ревеле фирме Трийблют, благодаря чему я остался без денег. Всё было рассчитано на эстонские деньги по твёрдым ценам. Трийблют уплатил за всё это через много месяцев, когда эстонская марка упала в 10-20 раз. Таким образом, моя спекуляция кончилась потерей всех денег. Деньги пошли на уплату моих закладных в Ревеле, тоже упавших вместе с валютой, - таким образом, это было не так обидно.

В Ревеле я с помощью англичан забрал свои ковры на «Lake Fray». Англичане не выгрузили все вещи, а оставили у себя в автомобиле самые лучшие два ковра и одну портьеру ценою в четыре тысячи франков. Я ехал с ними обратно в город. Когда я наклонялся вперёд, чтобы разговаривать с шофёром, его помощник, привставая, закрывал своей спиной краденые ковры. Я обнаружил кражу лишь на следующий день, когда мы уже вышли в море.

Т.к. капитан сносился английскими телеграммами, то я ему не нужен был в качестве переводчика. Я, следовательно, не знал, как обстоят переговоры. Вдруг я случайно пронюхал, что капитан покидает «Lake Fray» и уезжает. Догадаться было нетрудно, что он бросает «Lake Fray», едет со своей девицей в Стокгольм и забирает там деньги (очевидно, состоялось какое-то соглашение, которого я не знал) – и потом исчезает. Я побежал на телеграф и послал нашему поверенному в Стокгольме телеграмму, другую – в Ревель Начальнику снабжения, третью – в Берлин Штральборну, предупреждая их о намерениях капитана. Но телеграммы могли запоздать, а капитан мог приехать в Стокгольм через 12 часов.

Я решился на действенное средство. Воспользовавшись минутой, когда девица была одна, я к ней подошёл и сказал ей, что имею ей сказать важную вещь. Она была удивлена. В несколько минут я ей сказал, что все их планы известны, что финляндская, шведская и русская полиции следят за каждым шагом известного вора, капитана, что они будут на днях арестованы в то мгновение, когда капитан с ней поедет в Стокгольм получать краденые деньги, и что я, чувствуя к ней симпатию, желая её спасти от верного позора, советую ей отказаться от брака с этим мошенником и уехать в свой родительский дом, который она иначе опозорит навсегда. Она стала трястись всем телом и, схватившись за мою руку, умоляла её спасти; она говорила, что сама чувствовала, что тут что-то нечисто, но что она верила капитану; теперь же ей стало всё ясно. Меня она клялась никогда не забыть и всю жизнь быть мне благодарной. Я потребовал, чтобы она неожиданно заявила бы капитану, что она поедет не сегодня, а лишь завтра, и завтра сядет на пароход, уходящий в Германию, а не на железную дорогу в Стокгольм. Ночью между ней и капитаном произошла драма. На следующий день она села на пароход, сопровождённая капитаном и мной. Хороша история! Для меня дело приняло серьёзный оборот.

Капитан, чтобы уехать, должен был поделиться краденым со старшим «офицером», который с его отъездом должен был принять начальство над оставленным пароходом. Чтобы не иметь свидетеля происшедшего, капитан поручил этому старшему офицеру меня удалить. Тот позвал меня к себе в каюту и сказал мне: «Милостивый Государь. Нам известно, что Американское правительство оказало Вам любезность, допустив Вас на борт американского парохода для поездки в Ревель и обратно. Вы после этого слезли в Данциге и получили визу для возвращения в Париж. Не откажите мне сообщить, на каком основании Вы находитесь вновь на этом пароходе, кто Вам это разрешил, и в случае, если такового распоряжения моего правительства не имеется, то не откажите оставить пароход». Хорош я был бы в Финляндии без гроша денег (за исключением Щербачёвских царских рублей, не имеющих никакой цены) и без визы или какой-либо бумаги, уполномочивающей моё пребывание в Финляндии или возвращение во Францию! Действительно, бумагу Американской «Food commission» о том, что мне надлежит отправиться в Ревель и на пароходе же – обратно, имел в руках капитан, а не я. Но когда мы выезжали из St.Nazaire, с нами ехал американский офицер, которому было поручено оказать мне всяческое содействие. В Гамбурге он неожиданно получил телеграмму, отзывавшую его а Америку. Я тогда, обеспокоенный его отъездом, попросил у него две бумаги – одну мне, а другую – американскому начальнику в Ревеле. В них он и сообщал о приказании меня доставить обратно во Францию на «Lake Fray». Конечно, старший офицер мог не признать этой бумаги и меня высадить, но тут мной были приняты другие меры, очень энергичные и решительные. Тут вопрос шёл о том, быть мне или не быть.

Первое, что надо было сделать, - помешать капитану уехать, т.к. он один отвечал за мою доставку обратно. И сделал я это следующим образом. В Данциге, после обнаружения кражи части груза, местный отдел «Food commission» посадил на «Lake Fray» своего человека для «сопровождения» своего груза. Я понял, что в нём моё спасение. Подружившись с ним с самых первых дней так, чтобы никто нас не видал вместе, я теперь рассказал ему про всё дело с аэропланами, про намерение бегства, про историю с девицей и попросил немедленно со мной поехать в Гельсингфорское отделение «Food commission», доложить обо всём, представить меня и арестовать капитана. Мы так и сделали. В результате капитан был лишён возможности покинуть пароход и должен был ехать обратно в Ревель для отдачи показания на назначенном по его делу следствии по поводу несвоевременного выхода в море в Данциге. В Ревель же была послана телеграмма с просьбой меня принять в «Food commission» и меня выслушать.

Как бы это всё скрытно ни делалось, но капитан догадывался, что дело веду против него я, - он меня встретил с агентом в то мгновение, как мы вместе вышли из телеграфного отделения, резко остановил меня и спросил, что я тут делаю. – «Я послал телеграмму своей жене». Но он был не дурак; агент не случайно было шёл со мной. Я знал, что в Ревеле конец моему пребыванию на «Lake Fray» и решил в таком случае пойти на рискованное дело. У меня был друг, матрос-американец с Сандвичевых островов, единственный честный человек на пароходе, и агент. Если капитан меня высадил бы, то я решил спрятаться в трюме, где мой друг мог меня кормить до Данцига, а в Данциге я мог воспользоваться прежним пропуском и поехать через Рейн.

В Ревеле я вместе с агентом попал на Вышгород в «Food commission», и мы обсудили, что делать. Т.к. пароход должен был зайти в Ригу, а не в Данциг, как мы думали, а оттуда в Лондон, где должен был состояться суд над капитаном, то американцы дали мне бумагу в «Food commission» в Риге с просьбой меня принять и оказать мне содействие. Как я и предвидел, капитан в Ревеле заявил мне, что он должен меня оставить в Ревеле для дальнейших переговоров, пока аэропланы не прибудут. Но я лишил его этого предлога, пригласив Васю Валя, который принял на себя обязанность действовать в Ревеле за меня. Это было столь неожиданно для капитана, что он потерялся.

Я поехал дальше. Но для капитана было ясно, что я ни в коем случае не должен был доехать до Данцига или Лондона, - ведь я же был единственным свидетелем, который должен был погубить его. Я знал, что со мной должно было случиться что-то катастрофичное, и следил за всем, что брал в рот, на подходах к борту и старался сидеть у себя в каюте. О грозящей мне опасности меня предупредил агент, не имевший во время переездов средств оказать мне содействие.

Для смены положения остановлюсь на том хаосе, который тогда царил. С.-З. армия, не будучи подготовлена и не имея нужных снарядов и технических средств, была вынуждена англичанами двинуться на Петербург, причём английский флот должен был, по обещанию, данному Юденичу, принимать участие, действуя на Красную Горку и на Кронштадт. В это время отряд Вермонта, входивший (на бумаге) в состав армии Юденича, был Англией поставлен в такие условия, что устремился на ближайшего врага – латышей, которые должны были действовать против большевиков, и, таким образом, имелся (для англичан) предлог повернуться тылом к России и фронтом – на Вермонта. Английский флот вышел в море, но там, как я далее расскажу, получил приказание не содействовать С.-З. армии. Как я доложил в своё время Щербачёву и сказал Сазонову, Англия таким образом создала и использовала условия, обеспечившие одновременно ослабление Советской России на пользу окраинных государств, и в то же время уничтожала добровольческое движение и этим освободила окраинные государства от остатков русского влияния, отдав их в руки Англии. Армия Юденича была уничтожена большевиками, а отступающие части были, по указанию Англии, обезоружены эстонцами, увезены в лагеря и исчезли. Т.к. с Вермонтом дело было сложнее и латыши должны были защищаться на два фронта, то Англии пришлось вмешаться с оружием, и для политической пропаганды она привлекла к этому и французов. Союзники, таким образом, под предлогом, что вермонтовщина преследует цели германской политики, напали на последние остатки русских добровольческих частей на севере и их уничтожили, и одновременно была объявлена блокада Германии.

В тот день, когда мы вышли из Ревеля на Ригу, уже обозначился катастрофический исход наступления С.-З. армии на Петербург, и было известно, что наступление Вермонта на Ригу, которая обстреливалась артиллерией и систематически разрушалась снарядами, в полном разгаре. В американской «Food commission» поэтому были почти убеждены, что отдел «Food commission» в Риге покинул Ригу, но, указав об этом в Лондон для изменения рейса «Lake Fray» , не получили ответа и, боясь ответственности, не пустили нас в город, где кипел бой. Всё это создавало условия, при которых с русской, да и вообще с человеческой жизнью можно было не считаться.

Голод заставлял, однако, меня выйти в столовую и попросить стюарда дать мне что-то поесть. Об этом сообщник сейчас же доложил капитану, и он пришёл, сел рядом со мной и начал разговор. Я знал, что сейчас будет нечто решительное. И, действительно, капитан сказал мне, что он знает, что у меня английские фунты, которые ему завтра нужны в Риге, и просит меня их ему одолжить. Никаких фунтов у меня не было. Я так ему, конечно, и сказал. Тогда он созвал в кают-компанию массу уже подговорённых им помощников и, указывая на меня пальцем и неистово ругаясь, сообщил им, что он возит такого негодяя, как меня, целых два месяца, и что я в ответ на это осмелился его, капитана, оскорбить, отказывая в доверии на какие-то гроши. Я вынул кошелёк и, положив его на стол, сказал: «Напротив, милый капитан, я вам доверяю все свои деньги», - и вышел в свою каюту (и заперся на замок, взяв револьвер в руку), воспользовавшись мгновениями смущения.

Утром мы подошли к обстреливаемой Вермонтом Риге. Агент быстро побежал в «Food commission» и привёз двух американских офицеров. Они меня посадили в автомобиль и повезли меня по обстреливаемому артиллерией городу к себе. В то мгновение, как я сидел, окружённый американцами, и рассказывал им обо всём, неожиданно открылась дверь и в ней показался капитан, остолбеневший при виде меня. Его попросили уйти в другую комнату. Решено было взять все мои вещи (в том числе громадные тюки с коврами) на следующий день в «Food commission»; отчего не сразу, - я не помню, но это почему-то было невозможно, и я вернулся на пароход, что, конечно, было неблагоразумно. Капитан, вернувшись на «Lake Fray» , попросил меня зайти к нему и тут у себя в каюте полез на меня с кулаками. Но уже команда знала, что я победил и что власть у меня в руках, а не у капитана, который попадёт под суд; и капитан знал, что он один против меня, и, побесновавшись и попрыгав, опустил кулаки и в бессилии бросился на кресло. Я спокойно вышел к себе в каюту, но весьма был счастлив, когда после бесконечного ожидания на следующий день подъехал автомобиль и я, не прощаясь ни с кем, был со всеми вещами увезён в охваченный громом боя город. План капитана вызвать инцидент и въехать в Ригу, где, как он был убеждён, не будет «Food commission», и сдать меня латышам на расстрел (он прекрасно знал политическое положение), не удался, и я оказался совершенно неожиданно для него спасённым.

Но что же будет дальше со мной?? «Lake Fray» был последний американский пароход, ушедший без меня. «Food commission» прекращала свою деятельность. Рига находится в руках латышей, стоящих в смертельном бою с русскими, поддержанными немцами. Всё сообщение в руках англичан, а как они содействуют русскому офицеру сообщаться или проезжать в пределах их территории или власти, - я знал точно. На что мог рассчитывать я дальше?

Иногда мне казалось, что уже дальше ничего быть не может, иногда же я брал себя в руки и старался себе внушить, что я могу бороться, т.к. я могу создать положение, в котором я буду нужен американцам, - ведь с человеком считаются и только считаются, когда он нужен. А ведь капитан украл груз в Данциге. Доказательства были у американцев, также было ясно, что мы не выехали своевременно из Данцига в ожидании аэропланов и что мы везли девицу. Но живого свидетеля у них не было. Вот я и понял, что только это может меня спасти. И, говоря обо всём случившемся, так излагал факты, что заставлял их нуждаться в моих личных, а не письменных показаниях, которых я всячески избегал, всё время подчёркивая, что я это лично скажу на суде. Т.к. суд над капитаном должен был произойти сейчас же после его прибытия в Лондон, а он в Лондон должен был прибыть через неделю, то я и настаивал, чтобы американцы в своих интересах меня отправили бы в Лондон, откуда я, конечно, уже знал, как выбраться в Париж без всяких бумаг: слишком часто я там ездил.

Американцам всё возможно, но это организовать и им оказалось крайне трудно, т.к. единственное средство выезда из Риги в те дни боя были английские миноносцы. Предвиделся бой у Либавы. Все силы англичан сосредоточивались именно туда, и никакие суда дальше не шли. Тогда американцы решили послать меня в Либаву и поручить тамошнему «Food commission» выхлопотать мне быстрое дальнейшее движение. При таких обстоятельствах возможны всякие случайности. Я потому обзавёлся в них целым рядом писем и записок. Случай мне благоприятствовал. Меня устроили американцы в доме их Управления, где жили и две дочери князя Ливена – воспитанные, милые, красивые барышни, столовавшиеся вместе с американцами, как и я. Тут в Ригу приехал американский военный агент и обедал с нами. Весьма заинтересованный моим взглядом на положение в России и роль англичан, - я знал, что с американцами <оправдан> расчёт говорить весьма откровенно про англичан, - он попросил меня в Копенгагене остановиться и зайти к американскому послу и высказать ему то, что я думаю о положении. Я попросил соответствующие lettres d’introduction и после этого сразу почувствовал некоторую почву под ногами, т.к. там упоминалось об исключительном содействии для показания на суде по делу капитана. Лишь бы добраться до Копенгагена, а там я имел за что уцепиться.

Английский миноносец, который согласился меня доставить в бой под Либавой, нашёлся, но я настаивал, чтобы капитан обещался бы мне, помимо местного Либавского американского заступничества, отправить меня из Либавы в Копенгаген на первом туда направляющемся пароходе. Вещи мои американцы (в том числе все громадные тюки с коврами) тоже направили на миноносец. Но тут дело оказалось не так просто, как я думал. Весь берег обстреливался Вермонтом, и катер, который шёл ½ часа по Двине до миноносца, находился под самым действительным артиллерийским огнём. Со мной ехала какая-то дама и молодой человек, – тоже почему-то на миноносец, - которые высунули головы из каюты катера и с ужасом смотрели на взрывы попадающих то впереди, то сзади, то сбоку катера снарядов, некоторые – в 2-3-х шагах. Но, к счастью, стрельба шла гранатами, и нужно было попадание в самый борт, чтобы нас потопить, вместо того, чтобы пустить несколько шрапнелей, чего было достаточно, чтобы убить механика и капитана. Я сидел в каюте, закутавшись в свой полушубок, т.к. на Двине был ледоход и страшный холод, и думал о том, как глупо благополучно проделать войну, избежать общей участи гибели от большевиков и тут в конце 1919 года быть пущенным к ледяному дну русской гранатой.

Под сильным огнём мы пристали к миноносцу и вылезли. Оттуда шла, в свою очередь, канонада по Вермонту, - тоже положение, для меня не лишённое оригинальности. Только на следующее утро мы вышли на Либаву, и тут для меня был решающим вопрос, высадят ли меня или увезут нас сразу на другой миноносец, который находился в бою. Это был день атаки Либавы Вермонтом, когда английский и французский флот расстреливали наши чудные пластунские батальоны, уничтожив в некоторых ротах весь состав казаков. Артиллерия Вермонта стреляла хорошо и даже потопила миноносец, и одним снарядом убило 8 французов на другом миноносце. Вообще попадание снаряда в борт ниже ватерлинии обозначает потопление его, т.к. переборок в миноносце нет.

Проделав весь бой под Либавой, где нельзя было сообщаться с «Food commission», я после томительной неизвестности узнал, что мы идём на Копенгаген. Если приговорённый к смерти узнаёт о помиловании, то должен испытать то чувство, которое мной овладело. При ясной, холодной погоде миноносец, разрезая волны, увозил меня от гибели к жизни. Дальше мне было обещано содействие.

Нас, однако, предупредили, что миноносец идёт только до Копенгагена. Тут все ехавшие на миноносце пассажиры (было около 10 человек) были доставлены на берег с вещами, и я, благодаря какому-то предчувствию, попросил свои вещи оставить на миноносце. В Копенгагене мы пошли узнавать об отходящих пароходах на Англию и неожиданно все оказались арестованными. Потребовали от нас предъявления датских въездных виз и сообщили, что всех прибывших без визы отправят обратно, откуда приехали. Я объявил, что я принадлежу к составу служащих агентов на английском миноносце и лишь пришёл на берег для сопровождения русских беженцев. Мне такая выдумка не удалась бы, но со мной в билетную кассу пошёл настоящий англичанин, Mister Addisson, действительно имевший бумаги, который оказался настолько благороден, что подтвердил мои лживые слова; нас двух схватили, посадили в лодку и повезли обратно на миноносец, - там же были и все мои вещи.

Дело сильно осложнилось. <Но> произошло событие, о котором ни один писатель приключений не посмел бы написать по степени невероятности. Жизнь не раз проделывала с людьми фокусы. В моей жизни ничего до сих пор случавшееся с этим не может сравниться.

Рядом с миноносцем стояло английское сторожевое судно «Sandhorst». На нём был полицейский английский пост. Я, в своём отчаянии, зная, что некоторые русские уже ½ года ждут визы, попросил капитана спровадить меня на это судно, чтобы помочь мне изыскать средство добраться без бумаги до Англии, т.к. на берег сойти и просить содействия Американского посла было невозможно. Капитан согласился, и мы с моим новым другом, англичанином Addisson’ом поехали на «Sandhorst» к английскому начальству. Я рассказал ему необходимость быть срочно на суде в Лондоне, но т.к. это было дело американское, то англичанин слушал одним ухом, и я видел уже готовый отказать во всём его жест. Наконец, я вытащил своё предписание штаба Щербачёва, написанное на французском языке, и сказал, что я генерал Валь, зная, конечно, что это ничего для того не значит, а в руках английского министерства лишь обеспечило бы мне верный отказ в пропуске. Но я надеялся повлиять на офицера своим генеральским чином, прописанным в предписании. Тут неожиданно вдруг изменилась физиономия моего собеседника. Видно было, что он был потрясён, потом он вдруг протянул мне обе руки и высказал свою чрезвычайную радость, что я наконец приехал. Моё удивление шло крещендо по мере того, как я узнавал подробности и никак не мог сопоставить их с действительностью. Вот что случилось.

Когда я 1 ½ месяца тому назад хотел ехать из Берлина через Рейн на Париж, я послал об этом телеграмму жене. Щербачёв, больше всего боявшийся подозрений в сношениях с Германией, немедленно дал мне телеграмму, чтобы я ни в коем случае не ехал в его штаб прямо из Германии, а направлялся бы через Копенгаген, где мне дальнейшее путешествие обеспечено. Я этой телеграммы, вследствие отъезда в Данциг, не получил. Одновременно Щербачёв обратился к Спирсу с просьбой оказать решительное содействие тому, чтобы меня из Копенгагена направили бы в Англию и дальше <во> Францию. Спирс, зная, что проделало со мной английское военное министерство, и симпатизируя мне лично, а также желая оказать любезность Щербачёву, телеграфировал энергичное требование прямо в своё адмиралтейство, а последнее, не запросив министерства, дословно послало распоряжение в Копенгаген, откуда оно попало на сторожевое судно, передававшее всякие распоряжения адмиралтейства. Честный служака, капитан «Sandhorst’а» первое время ждал, что к нему явится этот самый генерал Валь, но увидев, что его нет и что он, таким образом, не исполняет данного ему поручения, начал искать тщетно этого загадочного человека. Запросив во всех портах и получив ответ, что такого не знают, он уже решил запросить Адмиралтейство. А тут вдруг явился я сам.

Его радость была чрезвычайна. Он мне сообщил, что все английские броненосцы и суда в моём распоряжении, - и я могу на любом поехать за счёт английской казны, но тут же добавил, что, к сожалению, раньше двух недель не будет отправлений на Англию, и предложил мне у него пожить это время. Я этого не пожелал и попросил меня за мой счёт устроить на пассажирский пароход и вместо визы взял распоряжение Адмиралтейства, зная, что в Английском консульстве в Копенгагене начнут спрашивать, как и что, если я попрошу визу даже через S…<нрзб>, и в результате я не получу её. Билет мне был сейчас же взят, и на следующее утро мне подали отдельный маленький пароход и отправили на пассажирском пароходе на Hull вместе с моим другом Addisson’ом.

Т.к. этот пароход немного запоздал, то мы второпях не убедились, что механик знает, куда ехать. На «Sandhorst’е» тоже не знали. Надо было спросить. Никто по-датски говорить не мог. Механик повёз нас в обратном направлении. Посмотрев на часы, я увидел, что опоздал, а ведь у меня уже денег не хватило на билет, очень дорогой, и я истратил часть царских денег Щербачёва. Билет же терял силу с уходом парохода, и деньги пропали бы. Когда мы обнаружили, что ошиблись, то по времени было уже поздно. Начался сильнейший ветер прямо в лицо. Мне кажется, что я редко так волновался, как тогда, - разве при скачке в Швеции, когда мы ехали рядом с курьерским поездом. Но в бухте мы увидели дым дымящегося парохода на пристани. Нас подняли и ковры мои забрали, и мы поехали по чудесным, но ледяным датским берегам. В море нас буря трепала так, как я этого ещё не видал.

Мы прибыли в Hull, где моего адмиралтейского пропуска не признали. Я был в отчаянии, но английский чиновник оказался человеком с доброй душой, и меня впустили

В Лондоне я оставил свои ковры в клубе Addisson’а и, за неимением места в гостинице и денег, поехал к коменданту Victoria Station, как я это делал всегда. Он устроил мне комнату в военном бараке. Но тут я чем-то вызвал подозрение. У меня похитили револьвер и все мои бумаги. Подумавши основательно о положении, я вышел к американцам и заявил, что по делу капитана Martin’а все показания буду давать не я, уже отставший от событий, а Штральборн, который официально заведует этим вопросом, и на следующий день проехал в Париж, где встретил всех в живых, но где началась та драма, которая кончилась моим разводом. Об этом напишу в следующей книжке, если до того доживу.

Следующий том №10: 1919-1922 украден германскими офицерами в 1945 г. в Кенигсберге. Я вкратце воспроизвёл его содержание на немецком языке за неимением русской пишущей машинки.

1948 г. Подпись Э. фон Валь.
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война и интервенция в России Гражданская война
Гражданская война возникает тогда, когда возможности диалога, поиска согласия между разными частями общества либо исчерпаны, либо...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война как политико-правовое явление
...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconА. Н. Турцевич (Одеса) гражданская война в США и роль aвраама линкольна в ней
Гражданская война снова нацелила американцев на единство нации и свободное общество, очищенное от рабства, этой каиновой печати великого...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconТема 16. Малая гражданская война определение малой гражданской войны
Малая гражданская война это массовые выступления кре­стьян в 1920-1921 годах против политики партии большевиков
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconГражданская война в России
Гражданская война 1918-1920 гг продолжает оставаться одним из важнейших событий отечественной истории. Она оставила неизгладимый...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconТема исследовательской работы по истории: Гражданская война на территории юга Приморья
Гражданская война 1918-1920 гг продолжает оставаться одним из важнейших событий отечественной истории. Она оставила неизгладимый...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconПамятник советским солдатам, погибшим в Афганистане афганская война
Афганская война, гражданская война в Афганистане 1979-2001 гг., проходившая в условиях интервенции СССР. Сша, Пакистана и других...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconУрок для XXI века Введение Важнейшим испытанием ХХ века, когда наш народ был снова, как и после Февраля 1917 г., поставлен перед выбором, стали гражданская война и иностранная интервенция 1918-1921 гг
Ьные войны, когда столкновение с противником было совершенно непримиримым. Первой была гражданская война 1918-1921 г., сопряженная...
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconВикторина о войне. Когда в генеральный штаб СССР было доложено о налете немецкой авиации на города Белоруссии
Когда в генеральный штаб СССР было доложено о налете немецкой авиации на города Белоруссии
Эрнест фон Валь Воспоминания Генеральный штаб – Гражданская война – Эмиграция iconМы наследники Победы! Великая Отечественная война в истории моей семьи
Тем важнее сохранить воспоминания тех и о тех, кто знает, как страшна война, как важно её не допустить. И хотя война была «одна на...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org