Оригинальность



страница5/6
Дата14.12.2012
Размер0.83 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6
idee recue [34], тезис, относительно которого те, кто сохраняет верность старым убеждениям, тем не менее, считают, что его трудно или невозможно отклонить или опровергнуть. Так обстоит дело с Платоном, Гоббсом, Руссо, Марксом.

Я склонен думать, что именно это сопоставление Макиавелли двух мировоззрений (иными словами, двух несовместимых нравственных миров), та коллизия, которая возникает в сознании его читателей, и причиняемый ею острый моральный дискомфорт, - вот что в течение стольких лет вызывает отчаянные попытки развенчать его доктрины, представить его циничным и, стало быть, по большому счету ничтожным и бесноватым апологетом силовой политики; как патриота, советующего, что делать в особо безнадежных ситуациях; как обыкновенного приспособленца или озлобленного неудачника от политики; как выразителя истины, которую мы всегда знали, но не любили высказывать вслух; как просвещенного переводчика повсеместно принятых социальных принципов античности на язык эмпирических терминов; как тайно-республиканского сатирика (потомка Ювенала и предшественника Оруэлла); как бесстрастного ученого, просто политика-технолога, не дающего нравственных оценок; как типичного публициста эпохи Возрождения, писавшего в устаревшем ныне жанре, или же как исполнителя любой другой из тех многочисленных ролей, которые ему приписывали и все еще продолжают приписывать.

Конечно, Макиавелли мог обладать некоторыми из этих свойств, но сосредоточенность на каком-то одном из них как на факторе, образующем его глубинный, "истинный" характер, происходит, как мне кажется, из нежелания признать или хотя бы обсудить ту неудобоваримую истину, которую Макиавелли неумышленно, чуть ли не случайно, приоткрыл; а именно: не все основные ценности обязательно совместимы друг с другом, - могут быть концептуальные (обычно называемые "философскими"), а не просто физические препятствия, и потому единое окончательное решение, на основе которого, будь оно найдено, можно было бы построить совершенное общество, невозможно.

Если такое решение даже в принципе не может быть сформулировано, то тогда меняются все политические и, разумеется, моральные проблемы. Это не отделение политики от этики. Это признание того, что существует не одна система ценностей и нет никакого критерия, общего для всех этих систем, с помощью которого можно было бы сделать разумный выбор между ними. Это не отрицание христианства в пользу язычества (хотя Макиавелли явно предпочитал последнее), не отрицание язычества в пользу христианства (которое, по крайней мере, в том виде, как оно исторически сложилось, он считал несовместимым с основными потребностями нормальных людей), а сопоставление их рядом друг с другом, предполагающее, что люди могут выбрать либо спокойную, добродетельную личную жизнь, либо достойное и преуспевающее социальное бытие, но не то и другое вместе.

Макиавелли, которого часто (как и Ницше) одобряли за срывание лицемерных масок, беспощадный показ правды и т.д.
, продемонстрировал не только то, что люди говорят одно, а делают другое, но и что когда люди предполагают, будто два идеала совместимы, или даже, может быть, являются одним и тем же идеалом, и не допускают никаких сомнений по поводу этого предположения, они повинны в "дурной вере" (как называют ее экзистенциалисты, или в "ложном сознании", если воспользоваться марксистской терминологией), и это обнаруживает их поведение. Макиавелли разоблачает не просто официальную мораль - заурядное житейское лицемерие, - а одно из оснований магистральной философской традиции Запада, веру в то, что в конце концов все истинные ценности совместимы. У него самого "загривок не натерт". Он свой выбор сделал. Кажется, его совершенно не волнует расставание (вряд ли, конечно, осознаваемое) с традиционной западной моралью.

Вопрос же, поднятый в его сочинениях с драматической - если не для него самого, то для тех, кому выпало жить после него, - остротой, заключается вот в чем: на каком основании мы думаем, что справедливость и милосердие, добродетель и virtu, счастье и знание, слава и свобода, величие и святость всегда соответствуют друг другу и вообще друг с другом совместимы? В конце концов, поэтическая справедливость называется так не потому, что она встречается, а потому, что, как правило, не встречается в обыденной прозе жизни, где, ex hypotesi [35], действует совсем другая разновидность справедливости: "государством и народом управляют не так, как отдельным индивидом". А раз так, то о каких неотчуждаемых правах - в средневековом или либеральном смысле слова - может идти речь?

Мудрец должен освободить свою голову от фантазий и позаботиться о том, как бы освободить от них головы других людей. Если же они будут слишком противиться этому, то ему, по совету Парето и Великого Инквизитора Достоевского, следует, по крайней мере, использовать их как средство для создания жизнеспособного общества.

Ход всемирной истории находится вне таких понятий, как добродетель, порок и справедливость, писал Гегель. Если под "ходом истории" понимать "хорошо управляемое отечество", а гегелевское понятие добродетели интерпретировать в духе христианства или так, как ее понимают обыкновенные люди, то Макиавелли окажется одним из самых ранних творцов этого учения. Как и у всех великих инноваторов, у него были предшественники. Но сочинения Пальмьери и Понтано и даже Карнеада и Секста Эмпирика8 не оставили заметного следа в европейской мысли.

Короче справедливо утверждал, что Макиавелли не бесстрастен, не циничен и не безответственен. Его патриотизм, республиканские симпатии и чувство долга не вызывают сомнений. Он выстрадал свои убеждения. Он постоянно думал о Флоренции и Италии, о том, как их спасти. И тем не менее, не своей личности, своим пьесам, поэзии, историческим сочинениям и дипломатической или политической деятельности обязан он беспрецедентной известностью *.

* Мораль его лучшей комедии "Мандрагора" кажется мне близкой к морали его политических трактатов: этические доктрины, исповедуемые героями, абсолютно не соответствуют тому, что они делают, чтобы достичь своих разнообразных целей. Фактически каждый из них в конце концов получает то, чего хотел; этого не случилось бы, если бы Каллимако устоял перед искушением или дама, которую он соблазняет, испытывала угрызения совести, а Фра Тимотео пытался бы следовать заветам Отцов Церкви и максимам ученых схоластов, которыми он обильно уснащает свои речи. Но все оборачивается к лучшему, хотя и не с точки зрения общепринятой морали. Если в пьесе беспощадно критикуются лицемерие и глупость, то критика эта ведется не с позиции добродетели, а с позиции неприкрытого гедонизма. Замечание о том, что Каллимако - это своего рода государь в частной жизни, преуспевающий в построении и поддержании своего собственного мира с помощью искусного мошенничества и вероломства, применения virtu, смелого вызова фортуне и т.д., кажется мне правдоподобным. Подробнее об этом см.: Paolucci H. Introduction to Niccol( Machiavelli // Mandragola. New York, 1957

И не своему психологическому или социологическому воображению. Его психология зачастую совершенно примитивна.

Он, кажется, едва ли допускает даже малейшую возможность сознательного и подлинного бескорыстия; совсем не интересуется мотивами тех людей, которые готовы воевать без шансов на победу, которые готовы отдать свою жизнь за безнадежное дело.

Он испытывает фанатически упорное - чуть ли не романтическое по своему неистовству - недоверие ко всему, что не от мира сего, к абсолютным принципам, не опирающимся на эмпирические наблюдения; его отравляет образ великого государя, играющего человеческими существами, как играют на инструменте.

Он предполагает, что различные сообщества всегда должны воевать друг с другом, так как у них разные цели.

Он смотрит на историю как на бесконечное состязание в том, кто кому перегрызет горло, единственно достойная разумного человека цель которого состоит в том, чтобы заслужить одобрение со стороны своих современников и потомков.

Он успешно свергает все фантазии с небес на землю, но полагает, что этого достаточно.

Он почти не допускает мысли, что у людей могут быть идеальные побуждения. И ничего не понимает в истории и совсем мало в экономике.

Он и не догадывается о техническом прогрессе, который вскоре изменит политическую и экономическую жизнь, и в частности, искусство войны.

Он не понимает, как развиваются или преобразуются индивиды, сообщества и культуры. Как и Гоббс, он полагает, что чувство самосохранения и стремление к нему перевешивают все остальные чувства и стремления.

Главное же, что он говорит людям, это чтобы они не были дураками: глупо следовать принципу, когда он может привести вас к краху, по крайней мере если судить по светским меркам; о прочих соображениях он упоминает почтительно, но не проявляет к ним интереса: те, кто ими руководствуется, скорее всего не создадут чего-то такого, что увековечит их имя. Его римляне не более реальны, чем стилизованные персонажи его блестящих комедий. Его человеческие существа имеют так мало внутренней жизни, так мало способны к сотрудничеству и социальной солидарности, что, как и в случае с неутратившими различий существами Гоббса, трудно понять, как может у них возникнуть взаимное доверие, необходимое для того, чтобы создать устойчивый социальный организм, даже под неусыпной тенью тщательно регулируемого насилия.

Едва ли кто будет отрицать, что сочинения Макиавелли, а особенно "Государь", возмущали и возмущают человечество глубже и продолжительнее, чем какой-либо другой политический трактат. Причиной тому, позвольте повторить еще раз, является не открытие того, что политика - это игра сил (политические отношения между независимыми сообществами и внутри них включают использование силы и обмана и не связаны с принципами, которых придерживаются "игроки"). Знание об этом так же старо, как сама мысль о политике, - во всяком случае так же старо, как Фукидид и Платон. Не вызвано оно и теми примерами, которые он приводит, рассказывая о том, как достигают и удерживают власть - описания резни в Синигалии, поступков Агафокла или Оливеротто да Фермо не более и не менее ужасны, чем аналогичные истории у Тацита и Гвиччардини. Мысль о том, что преступление может принести выгоду, не новость в западной историографии.

И вовсе не его совет применять безжалостные меры так шокирует читателей. Аристотель задолго до него допускал, что могут быть исключительные ситуации, что постановления и законы не обязательно должны работать во всех случаях; его совет правителям в "Политике" достаточно прямолинеен; Цицерон прекрасно понимает, что в критических ситуациях требуются исключительные меры. "Необходимость не знает закона", - таково мнение томизма; Пьер из Оверни по сути дела говорит то же самое. Гаррингтон [37] высказал это в следующем веке, и Юм горячо его одобрял.

Подобные мысли не принадлежат ни этим, а может быть, и никаким другим мыслителям. Не Макиавелли создал понятие raison d'etat, и пользовался он им не больше, чем другие. Он делает упор на волю, смелость, ловкость вопреки правилам, установленным в спокойное ragione, к которым могли бы апеллировать его коллеги по работе в Pratiche Fiorentine [38], а может быть, и по Садам Ручеллаи [39]. То же делал Леон Батиста Альберти, утверждавший, что fortuna уничтожает только слабых и неимущих, и современные поэты.То же самое, на свой лад, делал Пико делла Мирандола, страстно взывавший к могуществу человека, который, в отличие от ангелов, может принимать любой облик - яркий образ, отражающий самую суть европейского гуманизма как на севере, так и в Средиземноморье.

Как уже не раз отмечалось, Макиавелли гораздо более оригинален, когда разъединяет практическую политику как предмет изучения и теологическую картину мира, в терминах которой эту тему обсуждали до него (тот же Марсилио) и после него. И все-таки не своим секуляризмом, сколь дерзким ни казался бы он в свое время, взволновал он Вольтера, Бентама и их последователей. Шокировало их нечто иное.

Главная заслуга Макиавелли - позвольте повторить еще раз - состоит в обнаружении неразрешимой дилеммы, в постановке вечного знака вопроса на пути последующих поколений. Это есть следствие признания им de facto того, что цели, в равной степени конечные и в равной мере священные, могут противоречить друг другу, что целые системы ценностей могут вступать в конфликт, для решения которого невозможен никакой объективный третейский суд, и что происходит это не просто в исключительных обстоятельствах, не в результате аномалии, несчастного случая или трагической ошибки - как это было в конфликте Антигоны и Креона или в истории Тристана, - а является элементом нормальной человеческой ситуации (что, безусловно, было новшеством).

Для тех, кто считает такие коллизии редкими, исключительными и смертельно опасными, выбор, который предстоит им сделать, всегда оказывается тяжким испытанием, к которому ни один человек, будучи разумным существом, не может быть готов (поскольку нет никаких правил). Но для Макиавелли, по крайней мере, судя по таким его произведениям, как "Государь", "Рассуждения", "Мандрагора", ничего мучительного в этом нет.

Каждый делает свой выбор, потому что знает, чего он хочет и готов заплатить за это определенную цену. Кто-то выбирает классическую цивилизацию, а не Фиваидскую пустыню, Рим, а не Иерусалим, как бы ни призывали к этому священники, потому что такова его природа и - Макиавелли не экзистенциалист и не романтический индивидуалист avant la parole [40] - природа людей вообще, во все времена, повсюду. Если кто-то предпочитает одиночество или мученичество, он пожимает плечами. Такие люди не для него. Ему нечего сказать им, не о чем с ними спорить. Единственное, что ясно ему и тем, кто с ним соглашается, это то, что таким людям нельзя вмешиваться в политику, в процесс воспитания и вообще в какую бы то ни было важную сферу человеческой жизни; их мировоззрение не позволяет решать такого рода задачи.

Я не хочу сказать, что Макиавелли откровенно провозглашает плюрализм или хотя бы дуализм ценностей, между которыми надо делать сознательный выбор. Но это следует из противопоставлений между тем поведением, которым он восхищается, и тем, которое осуждает. Он, по-видимому, считает само собой разумеющимся явное превосходство классической гражданской добродетели и отметает напрочь христианские ценности, равно как и условную мораль, ограничившись двумя-тремя снисходительно-пренебрежительными фразами в их адрес и политесным замечанием о неправильном толковании христианства*.

* Например, в вышеприведенных отрывках из "Рассуждений" или когда он говорит: "Я уверен, что величайшее благо, которое можно сделать и которое больше всего угодно Богу, - это то, что делаешь в своем родном городе" ("Рассуждение об усовершенствовании управления Флоренцией"). Это утверждение вовсе не единственное в сочинениях Макиавелли, но, оставляя в стороне его желание угодить Льву Х и склонность всех авторов использовать распространенные в их время трафареты, можем ли мы полагать, что Макиавелли хочет убедить нас в том, что когда Филипп Македонский переселял народы тем способом, каким он это делал (неизбежным, как было сказано), отчего даже самому Макиавелли становится не по себе, что это было благом для Македонии и угодным Богу, и, per contra, что неудачная попытка Джампаоло Бальони убить Папу и истребить всю курию, огорчила его?

Такое представление о божестве, мягко говоря, далеко от новозаветного. Всегда ли полностью совпадают нужды отечества и воля Всевышнего? Впадают ли в ересь те, кто позволяет себе усомниться в этом? Конечно, можно иной раз изобразить Макиавелли как крайнего макиавеллиста, но полагать, будто он верил, что требования Бога и Кесаря полностью совпадают, значит доводить главную его мысль до абсурда. Разумеется, это еще не доказывает, что у него не было никаких христианских чувств: вполне возможно, что "Ezortatione alla penitenza", созданная в последний год его жизни (если это подлинное его сочинение, а не более поздняя подделка), написана абсолютно искреннее, в чем убеждены Ридольфи и Альдеризио; Каппони, может быть, преувеличивал, когда писал, что Макиавелли
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Оригинальность iconОригинальность идеи и подхода, использование разнообразных приемов
Определители. И их применение к решению систем линейных алгебраических уравнений
Оригинальность iconАнна Рябова Награждена поощрительным дипломом конкурса – за оригинальность идеи г. Вологда, 20 лет, вгпу «Письмо Иоанна Грозного главе России»

Оригинальность iconЛев Владимирович Щерба
Не претендуя на абсолютную оригинальность, я попробую это сделать по отношению к современному живому русскому языку образованных...
Оригинальность iconСтихотворение «На севере диком…»
Цели урока: учиться выразительному чтению стихотворений, устному рисованию; показать оригинальность лермонтовского перевода стихотворения...
Оригинальность iconРазвитие коммуникативных навыков при инсценировании
Творчество предполагает самостоятельность, независимость, оригинальность мышления, богатство отношений, важна также общительность,...
Оригинальность iconЛитература и словесность: клише и формула, оригинальность и воспроизводимость
Устная традиция: Гомер. Ирландия. Испания. Германский ареал. Русская былинная традиция. Аборигенные традиции (на выбор)
Оригинальность iconСущее как составное целое у Платона и Аристотеля
Философия Платона становится отчетливо понятной через призму учения Аристотеля. Их соотнесение позволяет установить их различие и,...
Оригинальность iconГрамотное и качественное выполнение всех видов научных работ. Скидки, оригинальность, контроль плагиата, прямое общение с
У даній роботі розглядаються основні сторони і порядки виконання обов'язків судоводій в порту, на рейді і при виконанні рейсового...
Оригинальность iconФотокроссLove
Задания-кроссы могут быть самыми разными это может быть вещь, чувство, ситуация, процесс или сюжет. Профессиональные судьи оценивают...
Оригинальность iconПлатоновский миф о пещере и четырехчастный отрезок
«Государстве». В самом начале кн. 7 этого текста Платон приводит знаменитый миф о пещере1, который в последующем получил массу интерпретаций...
Разместите кнопку на своём сайте:
ru.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©ru.convdocs.org 2016
обратиться к администрации
ru.convdocs.org